Halker 2

Может быть вы скажите, что всё это могло бы просто закончиться на грустной ноте и что начинать этот кошмар заново — просто ужасно, только вот что скажу вам я — все истории имеют конец, но не все концы имеют место быть. И именно эта история не согласна ни на одну грустную ноту в своём преамбуле. Она и на конец не согласна, и меня даже не спрашивает.       Вот и Рома тоже сомневался, будет ли у его истории конец. Особенно, когда увидел текст ровным, круглым почерком на обратной стороне обложки. И глаза его тут же забегали с такой скоростью, что любой бы точно удивился — куда же они так скачут, он что, псих? Но Мокривский не являлся ни психом, ни психически больным. Он просто очень сильно соскучился по Коле, да и подсказки сейчас были как никогда нужны. Любые, даже самые мизерные, даже на фантиках от конфет. Можно даже так: сверху загадка, а снизу разгадка. Как тогда просто было бы жить! И ломать голову над всем этим не пришлось бы. Как хакер вообще надеялся на то, что с этой великой миссией справится такой человек, как он? Рома же после похорон сразу же ушёл в себя, бесконечно много плакал, ни на одном суде не был. Колю Лебедева с тех пор он тоже не видел. Ни записки. Ни послания… Ничего, что могло бы связать его с ним. Со своим сталкером и, по совместимости — сообщником, как никак. Ведь это же они вдвоём разоблачали весь ВУЗ, и довольно-таки успешно. Только вот их потом взяли да разделили — стримера на попечение Вовы и Лёши, хакера — в психиатрическую клинику в неизвестном направлении. А ещё про Романа Мокривского не сказали в газетах ни слова… Его будто бы там и не было. Это Братишкин постарался, может быть? Или Некоглай? Да, у того ведь тоже много денег и связей, тот говорил. Интересно, и куда Нло дел все свои карточки да сбережения? — Рома? Ром, ты слушаешь?       Из дум его вытянул низкий мужской тембр, что прозвучал откуда-то спереди. Парень встрепенулся и резко поднял голову вверх, вопросительно глядя перед собой расплывчатым взглядом. Оказалось, что он уже и забыл совсем, где находится. Мужчина недовольно цокнул языком и красноречиво глянул на часы, что украшали его руку. Видимо, сеанс уже давно шёл. Точно! Его же сюда Вова завёз, у него опять эти мозготряски сегодня, снова терпеть совершенно ненужные никому терапии — ни ему, ни самому Михаилу Станиславовичу. Они ведь совсем не смогли найти общий язык друг с другом… Но Рома что, виноват в том, что не желает делиться с кем-то своими проблемами? А может — парни таким образом решили его расколоть? Вот же суки!       Стример зло стиснул правый кулак, впиваясь короткими ногтями в мягкую ладонь, но совсем не почувствовал долгожданной боли. Как, как эти люди вообще могут называться его друзьями, если буквально спихивают того в психушку? Но даже если так — он только будет рад, ведь где-то из этих психиатрических больниц находится Лебедев Коля. Только вот хакер не ждёт его, он жаждет расправы над другими. Крови… Мести… Боли Коля жаждет.       Михаил принял этот горячий жест по своему, и радостно просиял глазами — ведь это проявление эмоций, это злость, Рома злится на него — значит, ещё не всё потеряно. Лишь апатия, лишь нежелание раскрывать рот. Сколько бы он не старался — разговор с Вовой насчёт изначальной проблемы никак не выходил, Семенюк либо уходил, либо отмалчивался, просто втюхивая в руки больше денег из кошелька — чтобы лишнего не спрашивал. Будто бы скрывал что-то. И все это очень напомнило ситуацию с Колей. Только вот насчёт детства Ромы он ещё не спрашивал. Может, стоит попробовать, и тот расскажет? Может, здесь будет проще?       Психотерапевт подбоченился, стряхнул со стола невидимые крошки и принялся за новые расспросы, с надеждой на более тесный контакт, чем с тем же Лебедевым. Как же того разговорить? Ладно, это после. Всё это после. — Роман, вот, пожалуйста, скажите… Какое у вас было детство, и что с вашими родными? — начал мужчина говорить спокойно, осторожно руками потирая чашку чая, что стояла до этого на деревянном столе. И пациент ответил. Только вот… — Они умерли два года назад, я потом с тётей жил. Учился, затем в университете кантовался, вот, в ВУЗ поступил… — он запнулся, заметив, что, кажется, сказал лишнего, но, увидев, что мужчина не обратил на это должным счётом никакого внимания, успокоился и облегчённо выдохнул, стараясь при этом все делать тихо. Никто не должен знать о том, что он там был. Иначе ничего не выйдет. Его с лёгкостью поймают на крючок. — Прости, я не знал… — Михаил осёкся, виновато потирая пальцами отросшую бороду, и чуть отвёл рассеянный взгляд в сторону. Значит, у того не было проблем с родителями, если судить по абсолютно безразличному лицу, с которым Мокривский обо всём этом говорил. Ему было параллельно, никаких препятствий с родителами и детством, дрожащих рук или вспышек гнева. Но… Что же тогда? — Знаешь, мне кажется, что у тебя депрессивная реакция кратковременная, но если это так, то всё очень даже плохо. Просто понимаешь, эта кратковременная стадия с лёгкостью может увеличиться и плавно перескочить в депрессивную реакцию продолжительную, если сразу не принимать меры. Я не знаю, что с тобой, потому что ты не говоришь мне. — произнося всё это, Вилкин постоянно пытался уловить чужой взгляд, дабы заключить зрительный контакт и проанализировать то, с какой частотой бегают зрачки. — Но Рома — ты должен понять, что если сейчас не откроешься мне — всё это перейдёт внутрь и поглатит тебя окончательно. Ты сам перейдёшь в более тяжёлую форму, твои мысли станут тяжёлыми, навязчивыми, ты не сможешь нормально жить и мыслить, просто впадёшь в депрессию. Ты станешь ничем, тряпкой, понимаешь? — Как это ничем? Стойте, я даже ходить не смогу без помощи? — а вот теперь Мокривский действительно стал более оживлённым. Блеклые глаза впились в чужие, стример наклонился ниже, дыша так часто, словно рисковал задохнуться. Зависимые, одержимые люди, они теряются в себе и утрачивают своё Я — боятся потерять себя. И у этого парня слишком часто красные раговицы глаз, отчего можно сделать соответственные выводы о том, что пациент постоянно плачет. Но нужно знать — такая реакция ненадолго. За всем этим последует депрессия. Его игры могут с лёгкостью закончатся, когда тот полностью потеряет то, за что всё время цеплялся. Последует апатия. Захочется умереть. Будет проще, если вы, конечно, животное, а не человек. Животным легче, ведь они не боятся смерти. Если Мокривский не прекратит умалчивать и боятся себя — ничего хорошего из этого не выйдет. Но что такое депрессия в целом? Ничего. — Что, что же мне делать? — Расскажи мне всё.       Но даже этот весомый монолог всё равно не давал Мокрице открыть рот, рассказать, объясниться. Не помогало. Он просто… Не мог. Отрицательно качал головой туда-сюда, нервничал, трясс ею с такой силой, что она рисковала оторваться. — Три. — резко поднял голову. Поднял и только это выкинул хрипло, прямо в лицо смотря. Прямо, не отрываясь. — Три… Будто бы все знали, что он хотел сказать. Зациклен на себе. Слишком нервотик, что никого не хочет слушать. Но так было не всегда, верно? Ведь характеристика Романа Мокривского совсем не соответствует с тем, что он видит перед собою сейчас. Сжатые кулаки, агрессия — всё ли нормально? Что значит цифра три? — Рома. Что это значит? Просто расскажи. Нет. Нет, нет, нет! Левые люди здесь непричём. Это его тайна… Некоглай доверил её только ему, позволил решить проблему. И в дневнике прямо написал… Рассказать вам, что? «Рома, ты точно найдёшь это. Ты слишком умный, умнее меня. Поэтому я боюсь тебя — да, вот — признался. Ты ведь хуже… Знаешь, без тебя бы это всё не получилось, ты предал мне решимости пойти на всё это. Не представляешь, какого мне — осознавать, что скоро всё закончится и всё по моей вине. Но можешь быть уверен — мы очистили грязь. Лишь наполовину, но очислили. Три. Три ВУЗа осталось в запасе. Приди туда. Как был там я. Хочешь расскажу? Тогда читай дневник. И посмотри фотографии, что вложены в конце.»       Рома послушался и лихорадочными движениями начал перелистывать страницы, что чуть шуршали под его тонкими, бешеными пальцами, что немного подрагивали от ожидания впримеси с наряжением. Ему всё скорее нужно узнать, скорее сбежать отсюда. Быстрее, от Вовы и Лёши, от лечения, из его грязной, жуткой квартиры, которая всячески напоминает Колю. Горящая квартира… Она будто бы иногда охвачена пламенем в его снах. Может, это тоже подсказка? Фото. Потёртые фрагменты, где стоят различные люди различных возрастов. Ну или ему так только кажется. Вот знакомые… Фото, где стоят они все, с октября ещё того года. Вот он, после него Дарья Школдыченко, а далее… Некоглай, что смотрит прямо на него. И как он до сих пор не заметил?       А далее идут фотографии, где неизвестные ему доселе, и везде есть Коля. Но… Как он мог одновременно быть в разных местах? Почему на всех четырёх снимках стоит хакер? Где же искать ответы на все вопросы, где, где, где? Дневник! Записи в дневнике!       Рома начал перелистывать листы обратно, в самое начало, откуда и начал. Так, вот оно! Отлично. Первая запись была сделана 1 сентября N года, ещё совсем до фото. Далее идут записи с огромным промежутком, вплоть до того, как произошёл их с Лебедевым теракт. Но не всё сразу, не всё так просто. Сначала нужно сбежать отсюда. Но сначала, всё-таки…

___

1 сентября N года

Он мне напоминает что-то… Будто бы это то, что я ищу и… Я побывал во всех четырёх ВУЗах, но останусь здесь. Мне нужно выяснить, почему меня так тянет к данному субъекту. Если посмотреть мне в лицо, можно подловить и даже поймать на чем-то запретном, но никто здесь не столь гениален, как гениален сам я. Чуть противно в новой квартире, так холодно и пусто… Теперь нужно выкопать информацию об этом ВУЗе, чувствую, за день, как в трёх других, у меня не получится. Тут нету человека, что заложил бы всех. Мне кажется, здесь они друг за друга — значит, и скрывают больше, чем надо. Чёртовы мрази. Хочу найти Рому, может ли он быть где-то тут? И этот парень довольно симпатичный, не отрицаю, только вот странно замечать за собой такое. Но он будто бы окутан светом. Вдруг он Рома? Я будто бы одержим, становлюсь сталкером-психом, ха-ха.

___

Когда Мокрица увидел в записи своё имя, его сердце забилось быстрее, и стало… Слишком жутко. Он искал… Всё это время? А вот сам стример только после того, как Коля начал всплывать в памяти. Значит ли это, что ему всё равно? Точно ли ему нужен Некоглай? А может быть и нет? Может, он заблуждается? — Я не могу. Скоро тьма рассеится, я очищу этот мир. Михаил чуть вздрогнул. Очистить этот мир? Тьма? Говорит прямо как… — Ты прямо как он. Вырвалось неожиданно, мужчина не хотел даже. Нельзя ведь, врачебная тайна! Но так хотелось хоть с кем-то поговорить и поделиться… — Кто? — Мокривский посмотрел на психотерапевта сквозь ладони, кои прикрывали абсолютно белое от страха лицо, и выжидательно качнулся корпусом взад и вперёд. Все, непомерно все действия Романа стали раздражительными, нервными, он говорил грубо, чётко, а глаза… Будто чёртики, всё туда-сюда прыгали, грозя вылететь гадко и упасть пациенту прямо на колени. Фу. Какая же гадость иногда приходит ему в голову. — Кто он? Всё равно ведь никто ничего не поймёт? — В моей больнице есть пациент, что вечно твердит о желании очистить этот мир. Жуткий тип, заставляет чувствовать себя психом. Слишком сильно передаёт свои эмоции. Вот если бы ты с ним пообщался, точно бы стал таким же, как и он, ведь ты очень легко внушаем. — Как его зо-…       Из другой комнаты послышался гудок, что сразу же навевал ощущение чего-то далёкого и старого. Бзынь. Трескот, что резал ушные перепонки. Мокрица поморщился, так и не договоря свою мысль, и захлопнул рот. Кто это, почему так похоже на его Колю? Может ли он получить эти ответы на вопросы, или же снова надо искать подсказки? Сколько тогда придётся съесть грёбаных конфет… — Извини, мне нужно отойти, кто-то звонит на домашний.       Вилкин поспешил скорее подняться с дивана, дабы не упустить телефон, а парень остался на месте и принялся думать, попеременно разглядывая чужой портфель. Как же здесь всё навевает детство и старину… Столик, на котором стоит недопитая чашка чая. Потёртый диван, часы с кукушкой — раньше он частенько наблюдал за такими. Тик-так, тик-так.       Может быть, это и есть Коля? Но как узнать — сказано ведь, что врачебная тайна. Никаких разглашений. Куда же Лебедева заключили, что даже говорить о нём нельзя? «Не приходи ни на один мой сеанс» — господи, он даже и понятия не имеет, куда не приходить.       Портфель был похож на тот же, что теперь лежал у него в квартире, и был припрятан от любопытных глаз, что так и наровились подглядеть, что же он внутри прячет. Всё также лежали стопкой чёрно-белые фотографии, обвязанные жёлтой резинкой, где стояли они с Колей, а также избитые дети, лежащие на земле. Чувствовал ли Рома хоть что-нибудь при взгляде на эти фото? К сожалению, нет. Ему вообще наплевать. Будто бы без Нло он растерял все, абсолютно все чувства, и теперь не мог понять, как и что с ним происходит. Безликий… Только сегодня вот случился резкий припад истерики — ярость, что плотным узлом поглотила его, заставляя кулаки сжиматься, а глаза с бешеной скоростью пилить потолок, попеременно с этим настраивая Михаила Станиславовича на какие-то свои мысли — причём абсолютно глупые, необоснованные. Хотя… Он же психотерапевт, ему лучше знать. А на этом портфеле, интересно, есть такая же марка, что и у него? Как бы это узнать?       Мокривский перевёл вороватый взгляд с интересующей его вещицы на проем, где исчез мужчина, прислушался к телефонному разговору, подметил, что голоса звучат относительно приглушённо и вернулся обратно к портфелю. Сколько секунд у него есть в запасе? Возможно, несколько, а возможно и всего две. Так, ничего незаконного. Только удовлетворить своё любопытство. И всего то. Не будет же он, право таки, рыться в чужих вещах? Даже если там могут быть подсказки.       Поэтому, чуть мутновато размышляя надо всем этим правильно или неправильно, взломщик неловко поднялся с кресла и перегнулся через стол, вытянув руку вперёд. Пальцы слабо ухватились за ручку, казалось, что ещё немного — и он выронит портфель на пол, опрокидывая всё содержимое. — Блять, нет. Держись… Ещё немного…       Так и случилось. Хватка дёрнулась и он не удержал ручку. Роман испуганно зажмурился, предвидя уже то, как оттуда раздаётся жуткий грохот и повсюду летят листочки, а затем приходит Михаил и… А что, что Михаил? Почему он испугался какого-то человека, он же ничего ему не сделает! И Мокрица ни в чем не виноват…       Только вот паническая тревога взломщика была напрасной, портфель не только не издал ни звука, он ещё и остался со своим насущным в целом. Только вот одна тетрадка вывалилась, но это можно было исправить. Всего лишь наклониться и подцепить ту двумя пальцами. Или тремя. Три, три, три. Не действие. Цифра. То, что кричит ему: надо приниматься за дело. Ты должен скорее, должен торопиться, пока не истекло время. А ведь оно быстро льётся, очень и очень, и по капле каждый день спешит известить его о том, что давно бы уже, Рома, пора. Не убегай от себя. Никогда не убегай от себя. Но… Точно ли это то, что ему надо? Может быть, стоит довериться Михаилу Станиславовичу, рассказать о том, что так сильно его беспокоит? «Если сейчас не откроешься мне, всё это перейдёт внутрь и поглатит тебя окончательно. Ты перейдёшь в более тяжёлую форму, твои мысли станут тяжёлыми, навязчивыми, ты не сможешь нормально жить и мыслить, просто впадёшь в депрессию.» «Ты станешь ничем, тряпкой, понимаешь?» Мокрица просто не может опускать руки. Только не сейчас. Ведь он обещал Коле…

Ведь он обещал себе.

И никакая депрессия не может его захватить. Позже, когда всё будет сделано. Потом, когда очистится этот мир.       Хоп — и тетрадь у него. Объёмная, но, кажется, новенькая. И чья же она? Кажется, по логике вещичка должна принадлежать обладателю портфеля, не так ли? Но… Имя сверху, на приклеяном листе от математики, где написано совершенно не Михаил Вилкин, а… Записная книжка. Дневник. Но главное… Чей это дневник. Николай Лебедев. И на первой же странице огромными кривыми буквами: «Я НЕ БУДУ ПИСАТЬ ЗДЕСЬ, И Я ПОЛНОСТЬЮ ЗДОРОВ! ПОШЛИ ВЫ… САМИ ЗНАЕТЕ КУДА!!!» В каком психическом состоянии Коля это писал?