Сделка

лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза я солнцем обернусь и в них останусь навсегда твои глаза - polnalyubvi

Весь последующий день, проведенный в экскурсиях по природным заповедникам Кёнджу, Хонджун и Сонхва усиленно избегали друг друга, негласно соблюдая отстраненный нейтралитет. В свете дня произошедшее ночью казалось туманным горячечным сном, и только повисшее между ними смутное напряжение давало Хонджуну понять, что рука Сонхва в его штанах не была плодом больной фантазии. Сам он категорически запретил себе вспоминать об этом инциденте, опасаясь выдать охватывавшие его эмоции, и лишь вечером, заперевшись в ванной, позволил себе немного помечтать, вывернув до упора краны и зажав рот кулаком. Сонхва, напротив, казался исполненным обычным своим спокойствием и невозмутимостью, ни взглядом, ни словом не показывая, что помнит о минувшей ночи. Это задевало Хонджуна даже больше, чем их разговор в парке: неужели Сонхва так легко относится к подобным вещам? Вспоминая фотографии в Инстаграме новенького, Хонджун чувствовал, как горло сжимает удушающая ревность: учитывая популярность Сонхва в прошлой школе, глупо было бы полагать, что он дожил до семнадцати лет, не вступая в отношения, а значит, едва ли Хонджун был первым, кто касался его. Кто-то, кто выиграл в лотерею Вселенной, уже целовал эти нежные розовые губы, кто-то уже ласкал чувствительное тело, забираясь туда, куда Хонджун и помыслить не мог, кто-то, быть может, уже видел это прекрасное лицо искаженным судорогой наслаждения… На этом моменте Хонджун обрывал себя — штраф за разбитые в гневе музейные реликвии был бы совсем некстати. Мечущийся между злой обидой и острым желанием Хонджун окончательно утратил всякий интерес к столь долгожданной поездке. Его не радовали ни заповедные гущи лесов, окутанные прозрачной дымкой древности, ни сияющие пики гор, окружавших Кёнджу снежной цепью, ни старинные развалины некогда величественных строений, что так будоражили его ум всего неделю назад. Глядя на черепичные скаты великолепно украшенных храмовых крыш, Хонджун думал о совершенно иной, куда более совершенной красоте, занимавшей теперь все его мысли; безучастно слушая рассказы экскурсоводов, он вспоминал, как сам когда-то вдохновенно описывал события доисторических эпох Сонхва, что слушал своего учителя с восхищением в блестящих глазах — и морщился от боли, пронзавшей пониманием того, что отныне ему уже никогда не увидеть этого взгляда. Последняя связывавшая их ниточка дурацкой сделки оборвалась в ночь, когда Хонджун позволил себе перейти черту, поддавшись долго сдерживаемому влечению. Он не мог представить, что после всего случившегося они будут как ни в чем не бывало сидеть за столом, разглядывая учебники, а значит, их короткое и бестолковое общение подошло к концу. Хотя, справедливости ради, это и общением-то назвать было нельзя: три месяца Хонджун гонялся за несбыточными иллюзиями, слишком поздно разглядев скрывавшееся совсем рядом сокровище — сокровище, которого он не заслуживал и о котором не имел права даже мечтать. Снедаемый глухой тоской Хонджун считал дни до конца поездки и надеялся, что предстоящие экзамены смогут хотя бы немного отвлечь его от мыслей о мирно сопевшем в соседнем спальнике Сонхва. — Этот храм считается шедевром буддийского искусства, что пришел к нам из глубин древней эпохи Силла и воплотил в реальность мечту о стране Будды… Опиравшийся на поросшие мхом каменные перила террасы Хонджун равнодушно слушал мерное журчание голоса экскурсовода, уперевшись взглядом в колыхавшиеся у входа в храм кусты. Которая это уже экскурсия, четвертая? Или пятая? Он не мог вспомнить. — Если вы посмотрите на ворота Чахамун, что предваряют вход в монастырь, вы увидите, сколько труда и времени было вложено в каждый сантиметр искусной росписи, выполненной руками лучших мастеров того времени… Единственным, на что Хонджун действительно хотел смотреть, был Сонхва, что шел в окружении одноклассников с выражением искреннего интереса на лице. Хонджун плелся в конце группы, сверля взглядом тонкую спину новенького и не глядя по сторонам. — Несмотря на то, что в монастыре проводилось до восьмидесяти реконструкций, святыня смогла сохраниться в своем первозданном величии, донеся до наших дней память о временах восьмого века. Пройдя через тридцать три ступени, символизирующие путь к пробуждению и просветлению, вы окажетесь перед Залом Великого Просветления Тэунчжон, что является святилищем Будды Сакьямуни. Поднявшийся на монастырский двор Хонджун испытывал что угодно, кроме пробуждения и просветления. Все свои силы он оставил еще на подъезде к Пульгукса, и теперь был способен думать лишь о ждавшей его в номере постели — такой же пустой и холодной, как и его сердце. — Посмотрев налево, вы увидите пагоду Соккатхап, выполненную в классическом минималистичном корейском стиле; созерцая ее ровные линии, лишенные излишеств и сложной структуры, нельзя не испытать умиротворения и покоя, вызванных ее удивительной сбалансированностью. С правой стороны возвышается пагода Таботхап, иначе называемая Пагодой многочисленных сокровищ; ее причудливый орнамент и уникальная скульптурная техника показывают высокий уровень искусства обработки камня в эпоху Объединенного Силла. — А еще я ее на монетках видел, — оживленно вставил Уён, вызывая смешки у столпившейся у входа группы. — Да, именно изображение пагоды Таботхап отпечатано на хорошо известных вам монетах номиналом в десять вон, — с улыбкой подтвердила экскурсовод. — Вы можете сделать фотографии, после чего мы отправимся в Зал молчания, являющийся самой древней постройкой храма. Рассыпавшись по чисто выметенному двору, ученики загалдели, доставая телефоны и пристраиваясь под резными крышами пагод. Хонджун отошел в сторону и опустился на ступеньки, упиваясь своим горестным одиночеством. Закутавшись в ветровку, он мрачно смотрел, как Сан, высунув кончик языка, старательно ползает на корточках вокруг смеющихся под воротами Уёна и Сонхва. Взволнованный поездкой новенький сиял ярче, чем все сокровища храмовых залов, и любовавшийся его детским восторгом Хонджун не смог удержать невольной улыбки, тут же, впрочем, одернув себя. Закончив фотографироваться, ученики вновь столпились вокруг экскурсовода, что повела их под золоченые своды вглубь храма. — Раньше на территории монастыря был пруд, верно? — спросил Сонхва, с любопытством крутя головой по сторонам. — Почему его не восстановили? — Реставрационные работы такого масштаба могли навредить сохранившимся постройкам, — ответила экскурсовод, кивая на информационный стенд у лестницы. — Однако до наших дней дошло множество легенд, связанных с этим местом, и одна из них как раз касается пагод, которые мы видели во дворе, и пруда Теней, что находился в нескольких километрах от храма. Оперевшись на узорную колонну Зала молчания, Хонджун стянул завязки капюшона и нахохлился в углу, мечтая о том, чтобы поскорее утопиться в каком-нибудь тихом прудике. — Согласно преданию, пагоды Таботхап и Соккатхап были возведены руками зодчего по имени Асадаль, что был известен как один из самых искусных скульпторов на всем полуострове. Для строительства столь величественного сооружения Силла сзывала каменотесов со всего королевства, и Асадаль проделал долгий путь в столицу соседнего государства для тяжелой и многолетней работы, оставив дома в Пэкче молодую красавицу-жену Асаньео. Нахмурившийся Хонджун выглянул из-под капюшона и скривился, заметив, как притихли шептавшиеся одноклассницы. Да уж, только трагической любовной истории ему и не хватало. — Проведя много лет в безвестии и тоске по оставившему ее мужу, Асаньео приняла решение отправиться в Кёнджу своим путем, чтобы хоть на миг увидеть своего возлюбленного. Увы! — после долгой и тяжелой дороги ее ждало лишь разочарование: неумолимый привратник сказал ей, что женщинам строго воспрещено входить под своды монастыря до окончания строительства, и несчастной Асаньео следовало уйти ни с чем. Но прибывшая издалека Асаньео не могла так просто сдаться; каждый день она приходила к стенам монастыря в надежде увидеть мужа хотя бы издалека, и один из монахов, наконец, сжалился над упорной женщиной. Он сказал, что если Асаньео отправится к пруду Теней неподалеку от храма, то сможет увидеть отражение своего мужа, работающего на вершине пагоды Таботхап. Предложение монаха зажгло искру надежды в душе Асаньео, и она пустилась в новый путь. Придя к пруду, она и впрямь увидела в воде тень пагоды, однако подле нее не было ни ее мужа, ни другой живой души. Ни монах, ни Асаньео не знали, что Асадаль давно завершил работу над пагодой, перейдя к строительству пагоды Соккатхап. Несколько месяцев провела она в терпеливом ожидании у пруда, постепенно утрачивая веру и силы. Измученная и убитая горем Асаньео не сумела заставить себя вернуться домой. Убежденная, что муж покинул ее навеки, она в последний раз выкрикнула имя Асадаля и бросилась в темные воды пруда, что навсегда забрали ее юность и красоту. Несколько секунд в зале стояло молчание, нарушаемое лишь тихим сопением расчувствовавшихся девочек; даже Уён затих, сведя брови и уткнувшись подбородком в плечо Сана. Хонджун присел на корточки, меланхолично колупая осыпающуюся каменную крошку колонны и глядя исподлобья на внимательно слушавшего легенду Сонхва. — В этот же самый миг Асадаль, заканчивавший работу над пагодой Соккатхап, был остановлен неожиданным видением своей жены, бросавшейся в воду. Обеспокоенный послышавшимся ему криком, он бросился к берегу, где Асаньео так долго ждала его, но не увидел ничего, кроме лотосов на спокойной поверхности пруда. В отчаянии он оббежал окрестности монастыря, но так и не нашел признаков чьего-либо присутствия. Оставив работу, он коротал недели у пруда, и вот, наконец, ему показалось, что среди скал и деревьев мелькнул чей-то смутный силуэт. Взойдя на берег, он понял, что вновь ошибся — представшее перед ним видение было лишь необычной скалой, напоминавшей очертания человека. Асадаль взялся за молот, и вскоре на берегу выросла статуя Будды, что по сей день стоит в Пульгукса в память о потере каменотеса, став его последней работой. Закончив скульптуру, павший духом Асадаль кинулся в воду и погиб в пруду, отнявшем когда-то жизнь Асаньео. Голос экскурсовода умолк, оставляя группу школьников в подавленной тишине. Поднявшись на ноги, Хонджун подошел к друзьям, почти касаясь Сонхва плечом. — Глупая легенда, — решительно сказал Уён, пряча легкую грусть в глазах. — Почему она решила, что он ее покинул? Подождала бы себе спокойно в Пэкче, он бы рано или поздно вернулся, и жили бы они долго и счастливо. — Думаю, она не смогла вынести разлуки с тем, кого любила, — задумчиво предположил Хонджун и почувствовал на себе чужой взгляд. Подняв голову, он столкнулся глазами с Сонхва, что пронзительно смотрел на Хонджуна, не отрываясь. — Ну так послала бы ему записку через тех же монахов, чего топиться-то сразу, — упрямо пожал плечами Уён. — Половину своих проблем люди создают себе сами, и все эти проблемы можно было бы решить, умей кое-кто говорить словами через рот вместо того, чтобы придумывать невесть что. — Она думала, что больше не нужна ему, — покачал головой Сонхва. — Вряд ли в тот момент она была способна рассуждать здраво. — Уён-и у нас не романтик, — хихикнул Сан, ласково взъерошивая волосы надувшегося парня. — Достоверно не известно, имели ли место эти события быть в действительности, — сказала экскурсовод, жестом приглашая группу наружу. — Однако среди местных пагода Таботхап с тех пор зовется Тенистой пагодой, тогда как пагоду Соккатхап называют Пагодой, не отбрасывающей тени. Считается, что, взглянув в пруды у храма, можно увидеть того, кого любишь, словно наяву. — Уверен, Уён увидит там лишь себя одного, — засмеялся Ёсан, тут же получая сувенирной статуэткой Будды по лбу. — И это говорит человек, чей Инстаграм состоит из фотографий себя любимого в тренажерке? Ты вообще в курсе, что это невероятная пошлятина? Не слушая привычную ругань друзей, Хонджун обошел одноклассников и взглянул в тлеющий над скатами крыш закат. В теплом вечернем воздухе, словно причудливые бабочки, порхали лепестки отцветавшей вишни, вспыхивая в редких лучах, пробивавшихся сквозь перья облаков; где-то вдалеке коротко и отрывисто звенел гонг, пуская по земле едва заметную рябь. Повернув голову, Хонджун заметил отошедшего от гурьбы школьников Сонхва и почувствовал, как у него перехватило дыхание. Парень стоял, прикрыв глаза и подставив лицо под легкие порывы ветерка, игравшего с бликами на светлых прядях. По гладкой загорелой коже разливалось бронзовое сияние, и Сонхва казался неземным видением, прекрасным духом старинного монастыря, сотканным из слепящего света и тонкого вишневого благоухания. Не чувствуя ног, Хонджун сделал несколько осторожных шагов вперед, боясь рассеять прекрасную грезу — и врезался в уворачивавшегося от тычков Уёна Ёсана. — Ты и вторую ногу подвернуть решил? Научись уже смотреть, куда идешь, для разнообразия. — Отвянь, — проформы ради отозвался Хонджун, все еще не стряхнувший с себя состояние завороженного транса. — Куда мы теперь? — К воротам Чхон-Вангмун и потом к мосту Чильбо, там тоже можно пофоткаться, хотя уже стемнело. Ты и фотик с собой не взял? — На телефон сфоткаю, не переживай, — пробормотал Хонджун, глядя, как к Сонхва подходят Сан и Уён. Обогнув понимающе хмыкнувшего Ёсана, он пристроился в конец двинувшейся к выходу группы и провалился в неопределенные раздумья.

***

Когда они подошли к мосту, закат угас окончательно, сменившись холодным переливом звезд вокруг полного диска луны. Под увешанным фонариками каменным мостом тихо журчала вода, бьющая меж замшелых камней береговой насыпи; на затянутой ряской темной глади покачивались хрустальные чаши лотосов, сомкнувших лепестки. Послушно обойдя за Ёсаном все закоулки, пригодные для съемки, Хонджун взошел на мост и устало оперся на перила. Перегнувшись через низкий поручень, он сумрачно разглядывал круги на воде, расходившиеся от ивовых ветвей, купавшихся в уснувшем пруду. Голоса группы стихли вдалеке, и Хонджун вздохнул с облегчением, растворяясь в стрекочущем звоне цикад в цветочных кустах у берега. — Привет, Хонджун. — Привет, — улыбнулся он выросшему рядом отражению Сонхва. Облокотившийся на перила парень бросил в воду камешек, и отражение рассыпалось на сверкающие в свете фонариков всплески. Несколько минут они стояли в уютном молчании, чувствуя, как уходит в ночную тьму напряжение последних дней. Даже после всего случившегося Хонджун продолжал испытывать удивительное спокойствие рядом с Сонхва, словно тот был недостающей частичкой сломанной мозаики, запутанного орнамента, что в целом виде превращался в произведение искусства. Присутствие Сонхва было правильным; было таким, каким и было всегда, даже когда Хонджун еще не успел постичь настоящую красоту его души. — Понравилась сегодняшняя экскурсия? — Да, — кивнул Сонхва, разглядывая зыбкое отражение Хонджуна рядом с собой. — Только легенда немного грустная. А первую легенду, про основателя Пульгукса, ты уже рассказывал мне однажды, и тогда это было гораздо интереснее. — Рад, что ты оценил мой талант рассказчика, — невесело усмехнулся Хонджун. — Жаль, что больше у нас не будет занятий. — Почему? — растерянно спросил Сонхва, поднимая взгляд на Хонджуна. — Ну, — неловко проговорил тот, будучи удивлен не меньше, — ты и так уже добился успехов, разве нет? К тому же, ты сам сказал, что не хочешь быть друзьями, так что… — Не хочу. — Сонхва прямо смотрел на него, приняв, похоже, какое-то решение. — Я хочу большего, Хонджун. Всегда хотел. Повисла пауза. Хонджун замер и медленно повернулся к Сонхва, с лица которого сбежали все краски. Твердость перил под рукой вдруг поплыла, словно зыбучий песок, покачнулась в сторону, и Хонджуну пришлось крепче вцепиться в сырой камень. — Как это? — чуть слышно спросил он, разрывая наэлектризованную тишину между ними. — Я согласился на эту сделку только ради возможности быть рядом, — губы Сонхва дрогнули в печальной улыбке. — Даже если для этого мне приходилось помогать тебе добиться внимания другого парня. Хонджун снова умолк, хватая ртом воздух. Сонхва сделал несколько крошечных шажков вперед, сокращая расстояние между ними. — Не надо так шутить, — выдохнул, наконец, Хонджун, боясь поверить. — Зачем тебе хотеть быть рядом с таким, как я? Я вел себя, как урод, Сонхва, и ты знаешь это лучше многих. — Это не так! — с горячностью воскликнул Сонхва, подходя еще ближе. — Ты прекрасен, Хонджун, хоть сам и не догадываешься об этом. То, как ты выглядишь, твои хобби, твой характер и чувство юмора — ты действительно невероятный, и ты не представляешь, как счастлив я был, когда ты заговорил со мной тогда в библиотеке. — А сейчас? — Хонджун стиснул пальцы на перилах. — Что ты думаешь обо мне сейчас? Сонхва беспомощно покачал головой, и у Хонджуна упало сердце. — Тебе нравится Минхёк, и я прекрасно понимаю, что не иду ни в какое сравнение с ним. Я знаю, что наше общение тяготит тебя, так что если ты действительно хочешь прекратить занятия, я пойму. Я хочу, чтобы ты был счастлив, Хонджун, потому что ты действительно заслуживаешь этого. — Мне нравился Минхёк, — поправил его Хонджун, подходя вплотную. — Или, вернее сказать, я думал, что он мне нравится, пока не узнал тебя по-настоящему. Неужели ты так и не догадался? Или, по-твоему, я твой член позапрошлой ночью из спортивного интереса лапал? — Сонхва густо покраснел, но не отвел прямого взгляда. — Ты мне очень нравишься, Сонхва. И это тебе стоило бы послать меня к чертовой матери, потому что такому, как ты, должно быть стыдно находиться рядом с таким мудаком, как я, но я очень надеюсь, что ты не сделаешь этого, потому что… Остаток его маловнятного бормотания потонул в поцелуе, которым Сонхва накрыл губы Хонджуна. Захлебнувшись, Хонджун вцепился в рукава пальто Сонхва ослабевшими пальцами и потянулся вверх, неумело, но порывисто сминая горячую влажность чужого рта. Сонхва целовал его с нежным трепетом, словно держал в руках хрупкую драгоценность, способную разрушиться от неосторожного движения — и Хонджун чувствовал, что действительно рассыпается под нахлынувшим шквалом эмоций на мелкие осколки кристально чистого восторга, уносится вдаль вихрем взметнувшихся в животе бабочек. Шелест ветра, пение ручьев, птичий щебет — все умолкло, оставив лишь неровное дыхание влюбленных и гулкое биение колотившегося сердца. Поднявшись на цыпочки, Хонджун обвил руками шею Сонхва, едва не сталкивая того за перила моста, и новенький испустил тихий смешок, разрывая поцелуй и глядя на Хонджуна сияющими глазами. — Заметит ведь кто-нибудь, что тогда будешь делать? — Пусть заметят, — отозвался Хонджун, забираясь под распахнутое пальто Сонхва и опуская руки на его талию, чтобы решительно прижать к себе. Голова кружилась, и он почти повис на обнявшем его в ответ парне. — Пусть все знают, что ты мой, и пусть все завидуют — в особенности Сан и Уён, от которых ты сегодня не отлипаешь. — Капризный, ревнивый бельчонок, — довольно рассмеялся Сонхва, возобновляя поцелуй. Вплавившись в его вздымавшуюся грудь, Хонджун сбивчиво прикусывал полные губы, втягивал их в рот, не боясь показаться неловким или смешным, и Сонхва пылко отвечал ему, беспорядочно скользя руками по его спине. Наконец он отстранился и легко чмокнул Хонджуна в кончик носа. — Правда, нравлюсь? — Не представляешь, насколько, — широко улыбнулся Хонджун, сплетая их пальцы. — Куда мы там завтра собирались, в Тонгун? — Предлагаешь прогулять? — Сонхва зарылся носом в его макушку и счастливо зажмурился. — Я тебе потом все сам расскажу, — заверил его Хонджун. — А ты расскажешь, что ты там собирался сделать в моих штанах той ночью. И покажешь. И я тоже покажу. Зардевшийся Сонхва кивнул и, притянув его за талию, повлек вглубь сада, где мелькали фонари экскурсионной группы. Переведя сбившееся от поцелуя дыхание, Хонджун бросил последний взгляд в зеркало пруда, где колебались на волнах их обнявшиеся отражения, и с не сходящей с лица улыбкой последовал за Сонхва по каменным ступеням моста. Чувствуя теплую тяжесть руки на поясе, Хонджун подумал, что Чон Уён определенно заслуживает самого большого набора мятного шоколада за самую умную мысль, когда-либо им высказанную.