Космос в любимых глазах

*************

      На сером небе солнца не видно совершенно. Редкие лучи с трудом пробиваются сквозь толщу облаков. Кажется, скоро будет дождь. В окне Минхо увидел своё чуть размытое отражение, что уже не было похоже на него прежнего. И в прошлом видные скулы стали острее, кожа нездорово побледнела, а мешки под ныне рассеянными глазами стали выделяться отчётливее. За окном кафетерия пробегает парень, карамельные волосы которого забавно прыгали в след за его головой. И Минхо бы улыбнулся с этого, но они слишком похожи на те, что… — Зай! Ты меня слушаешь? Я тут вообще-то с тобой говорю. — Лия обиженно смотрит на Минхо, прежде чем показательно отвернуться. Лицо мутное, будто находится под толщей воды. Рука сама тянется в карман. — Так и скажи, что не интересно. — Прости. — Минхо совестно жмурится, пытаясь погладить девичью руку, но и она ускользает, прячась под столом. — Правда, извини меня. Я из-за практики как лимон выжатый хожу с начала года. Уже на ходу засыпаю. — Так зачем ты напросился на дополнительные часы? Чтобы мысли забить. Чтобы не иметь сил вспоминать то, что ночами снилось даже рядом с тобой. Чтобы хоть на миг забыть те чёртовы касания, взгляды, улыбку! Чтобы… — Чтобы практику наработать. — Пфф… Сам виноват. — Знаю. Прости. В кафе шумно. Помимо человеческого гомона играло радио с поп музыкой. У Гиппо всё пестрит яркими цветами, начиная от интерьера, заканчивая их напитками и десертами. Перед Лией, что вскоре продолжила рассказывать про что-то, стоял высокий стакан с горкой взбитых сливок; её любимый «раф» на миндальном молоке с банановым сиропом, от одного вида которого на зубах Ли скрежетал фантомный сахар. Перед самим Минхо был самый обычный чайник чая. Он уже почти как пять месяцев не пил кофе. Не появлялся в любимой ему кофейне. Пять месяцев, как он больше не общался с ним. Самые поганые пять месяцев, которые он прожил будто в анабиозе. Нескончаемый кошмар, которому не видно конца… — Пошли. Я хочу погулять. Лия с воодушевлением на лице направилась к выходу. Минхо молча встал следом, с облегчением выходя из кафе. Оно ему не нравится, но оно нравится ей. Хотя в последнее время он всё реже начинает понимать себя. Майское небо пасмурное, а воздух сухой. Пара гуляла по городу, Лия всё говорила и говорила, идя с Минхо под руку. О том, что она уже начала готовиться к летней сессии. Что философия в их университете — самый ненужный предмет. Что её соседка снова раздражает её. И Минхо искренне пытается вслушаться в её голос, но каждый раз, когда об руку бились бусины бисера, белый шум настойчиво заполнял голову.       В тот злополучный вечер Минхо и перестал понимать себя. Тело дрожью било от непонятного отвращения, но что-то в голове просто вопило, пытаясь заставить его размякшее тело побежать вслед. За Джисоном Лией… Девушка ведь искала его. Нужно найти её. С дёрнувшегося покрывала скатились бусины бывших браслетов. Дрожащие руки сами потянулись к ним, аккуратно складывая горкой в ладони все до единой, прежде чем, чуть не упав из-за бутылки, поплестись на первый этаж. Тело шатает то ли от вина, то ли от переизбытка амбивалентных чувств. На глазах пелена, заставляющая идти почти на ощупь. «Нужно найти Лию. Найти её.» Толпа давит, толкая ватное тело. «Где она?» В глазах мутно, а мигающий свет дезориентирует. Кажется, линза выпала. «Где она?» По скуле и шее щекоткой пробежала капля. «Где Джисон?». Холодная рука, появившаяся на его запястье, заставила Минхо сею секунду развернуться, чувствуя волну тока, пронзающего всё тело. — Зай! Я тебя обыскалась уже. Лия. Наконец-то нашёл. Но желанное успокоение не пришло, пропуская вперёд горечь, причину которой сердце и разум трактовал по разному. Кому верить? — Прости. — Поехали домой, мне что-то не хорошо. — Внимательный взгляд остановился на глазах Ли, от чего руки его задрожали вновь. — Ты что, плакал? — … Линзу потерял… — Вот растяпа. Пошли, такси уже приехало. Не успев ни с кем попрощаться (было бы с кем) Минхо уехал с девушкой. Молчание, в котором проходила поездка, давило сильнее, чем вибрирующий бас. Мысли комом сворачивались в единый спутанный клубок, не прекращая увеличиваться, доводя тело до тошноты. — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — Спросил Минхо, надеясь услышать то, что поможет ему избавиться от терзаний. — Конечно… В кармане бисер жёг пальцы, что не могли прекратить трогать их.       Солнце, что к вечеру вышло из-за облаков, неприятно пекло затылок, а из-за необдуманно накинутой куртки по спине скатилась капля пота. Минхо искренне поражался тому, сколько энергии было в Лие. Она скоро шла по улицам, таща за собой тело Ли, успевая одновременно эмоционально говорить о чём-то и ярко гримасничать и жестикулировать. Для Минхо это было непосильно. Все силы уходили на практику, в которую Минхо погрузился с головой. Уже как с начала года он умолил профессора Фекла на дополнительные часы в клинике, надеясь тем самым заполнить пустоту в голове, в которую так настойчиво пытались пробраться дурные мысли. И это помогло. Прошедшие дни были похожи на день сурка. Дом, время для Лии, учёба, практика и всё заново день изо дня. Но этот непрерывный и однообразный цикл, проходящий как в анабиозе, спасал лишь днём. Рядом раздался писклявый чих, рука Минхо на автомате полезла в сумку за платком. — Вот погань мохнатая! Белый кот, что секундой ранее потёрся о ноги девушки, сейчас убегал от женского ботинка. Минхо остановился невольно всплывшим воспоминанием.       Воскресение. Сегодня в «Squirrel house» снова будет выступать хорошо знакомый Минхо квартет, но практику никто не отменял. Пушистые пациенты, что стали для Ли уже неотъемлемой частью жизни, сейчас намного важнее. И это совершенно не связанно с тем, что любое упоминание о… вызывает бурю амбивалентных эмоций, которые опустошают его. Он никогда не признается, что до ужаса боится снова увидеть те пустые ониксы, от которых в горле пересыхало мгновенно. И того, что снова сорвётся, увидя полюбившуюся родинку у самых губ… Отвратительно от себя. Это неправильно. В кабинет заходит главная ветврач, неся серую переноску в руке. — Готовь наркоз для эвтаназии. — Голос сухой и твёрдый и не от того, что это отвратительная сердцу процедура не вызывала печальную скорбь, а потому что в их профессии по другому не получается. Минхо видел животных, что мучались от болезней, которые уже нельзя было вылечить. Видел их хозяев, что с отчаянием смотрели на ветеринаров в ожидании божественного чуда, что опухоль просто исчезнет. Для Минхо усыпить животное было соразмерно убийству. И отвратительное осознание того, что для больных это могло быть спасением никак не помогало. Поэтому он с нарастающей печалью принялся готовить стол, одним ухом слушая врача. — Бедный, — шепчет женщина открывая клетку. Из неё виднеется белый кот, на мордочке которого было коричневое пятно на левом глазу. До неузнаваемости худой, почти тощий, он лежал на столе совершенно не сопротивляясь аккуратным манипуляциям ветеринара. Зуко.Тело пробило током. — Что у него? — Голос хрипел, а в руках ампула с наркозом дрожала. — Депрессия в следствии смерти хозяина. Мне сказали он нормально не питался и не контактировал с людьми почти как три месяца. — Боже… А приюты? Они… — Он за два месяца три приюта сменил. — Профессиональная маска, наработанная годами постепенно начала давать трещину на женском лице. — Его уже не заберут. Сам же понимаешь. Он старый, необщительный, больной кот с критически низким весом, который скоро лапы вытянет или от голода с обезвоживанием, или… — Женщина замолкла, вдохнула и собрано выпрямилась, начав натягивать перчатки. — Давай просто поможем ему и скорее закончим. Ампулу. Женская рука в ожидании висела в воздухе, пока в голове Минхо творился настоящий апокалипсис. Все сказанные ранее слова были страшной реальностью. Тошно признавать, но если бы это был другой, незнакомый ему кот, то было бы не так страшно. Но это Зуко! Зуко, который мурчал, какие-то жалкие несколько месяцев назад, в его руках как трактор от поглаживаний. Зуко, который любил приходить за обилием ласк и лакомств к… — Я знаю кто может забрать его! — Почти вскрикнул Ли, отдергивая руку с ампулой от женской ладони. Ветврач раздраженно посмотрела на практиканта, но осознав сказанное, изменилась в лице. Ни один честный ветеринар не станет проводить эвтаназию, если есть малейший шанс спасти животное. И их глав ветврач была именно такой. — Ты уверен, что этот человек сможет выходить его? Если нет, то не мучай животное. — Я доверяю ему больше, чем себе! Женщина щурится, выжидающе смотря на практиканта. И думается, если бы Минхо не зарекомендовал себя хорошо, с самого начала относясь к практике серьёзно и паша не хуже коня в поле, то его бы не послушали и восприняли действия как неуважение к старшему. Но женщина вздыхает, снимая перчатки и говорит, уходя из комнаты: — Сделай так, чтобы я не пожалела об этом решении.       Десять минут назад ветврач Пак ушла, оставив возможность Минхо спокойно позвонить. Целых десять минут он не мог просто взять в руки телефон. Не смог и когда Зуко, проснувшись от дремоты, узнал его и начал хрипло мяукать и слабо ластится об ладонь. Трус. Уже набранный по памяти номер висел в строке ввода и мигал в нетерпении. Просто звонок. Звонок, который спасёт жизнь Зуко. Звонок, который может сломает Ли до конца. Экран потухает от долгого ожидания. Каким же он стал трусом. В строке ввода появляется другой номер. «Сущность в виде гномика». Может хоть так этот разговор станет легче, думал Минхо, слушая глухие гудки. — Ало? — Удивлённо звучит в динамике. На фоне шипят кофемашины и переборы струн гитары. Как же хочется оказаться там. — Привет. Ни черта не легче. — Что-то срочное? Я на работе. Один вопрос. Задай один единственный вопрос и разговор прекратится. — Как… Как вы… с Сынмином? Тишина, вопящая в голове, физически ощущалась иглами в груди. Неправильный вопрос. Но тот, который беспокоил его уже долгие дни. — Хорошо. Даже отлично… Или ты надеялся на обратное? — Я… — От едкого комментария, лицо Минхо сжалось как от кислейшего лимона. — Чёрт, да нет же. Я рад за вас. — Ему об этом скажи. Тихое «секунду» заставляет проглотить Ли все его оправдания. Они никому не нужны. Они уже не вернут сказанные ранее слова. Сидя на корточках у стола с Зуко, он слышал тихий разговор и мысленно просил прощения у кота за свою медлительность, что сипло дышал ему в ладонь. — Ты всё сказал? Мне нужно возвращаться. — Зуко в клинике. Разговор, тянувшийся до этого очень натяжно, перерос в нечто тревожное и серьёзное. Кратко рассказав суть ситуации, Минхо почувствовал, как с плеч постепенно сходило давление. Обещание о скором приезде и предназначенное уже не для телефонного разговора имя — последнее, что слышал Ли. Он сейчас приедет. Скоро Минхо снова увидит вживую его пышную карамельную макушку. Ощутит его запах кофе с корицей и может… он сможет снова увидеть дорогую сердцу улыбку? Отвратительно. До дрожи в руках и трепета в груди. Спустя десять минут за стеной слышится гул ног и голоса двух людей. Тело само подрывается, убегая в ординаторскую, чуть не падая из-за затёкших мышц. Почти в унисон две двери скрипят, одна показывая, а другая скрывая взволнованного юношу. Он опять убежал. Ведь так должно было быть легче? Ведь так должно было быть правильно? Ведь это правильно?       Вечером, придя в пустую квартиру, Минхо снова сядет на диван, который уже не укрывает плед друга. И будет долго смотреть на чёртов бисер, который зачем-то собрал тогда, и погнутую от постоянных исправлений леску. В голове, спустя даже столько дней, эхом звучат крики: — «Блядь! Хотя бы себе признайся!» — «Прекрати считать себя всезнающим! Ты ничего не знаешь!» — «Не знаю, но я всё прекрасно вижу! Ваши с Чхве отношения себя изжили уже полтора года назад! Я не понимаю, зачем вы держитесь за них? Ты для неё горы свернуть готов, а она тебя даже с днём рождения не поздравила!» — «Поздравила!» — «С опозданием на день? Тогда примите мои извинения! — ёрнчает Ким, делая глубокий поклон.» — «Прекращай! Ты…» — «Прекращу, когда ты поумнеешь наконец-таки! Тебя рядом с ним распирает как кота от ёбаной мяты! Ты его лю…» — «Заткнись! Я нормальный!» — «… А я тогда какой? Бракованный?» Бусинка выпала из руки, теряясь под столом. — Нет, — хрипло шепчет Ли, — а я, видимо, да. Самый, что есть, брак. Жилистые руки зарываются в чуть отросшие волосы, сжимая их так, будто желая вместе с волосами попробовать вырвать и мысли. Он как-то слышал фразу «время лечит». Ни черта подобного. Каждый день, прожитый вдали от него, становился всё бесцветнее и размытее. С каждым днём он совершает всё больше ошибок, не желая признаваться самому себе. Желание снова ощутить те холодные ладони в своих возрастало в геометрической прогрессии. А сердцу хотелось вырваться из грудины и сбежать от этой пустой и грязной оболочки к тому, кто его ждёт. Ли надеется, что всё ещё ждёт, но не понимает, зачем он на это надеется. Есть ли у него вообще право на эти мысли после случившегося? После того, как несколько месяцев пытался забыть про его существование?

— Сфоткай меня, — просит Лия, вырывая Минхо из воспоминаний. Они уже добрались до радужного моста. Как же долго Ли копался в себе? Даже рядом с ней он он не может забыться хотя бы ненадолго. Не может оценить красоты, что открылась перед ним. Уже наступившие сумерки окрасили небо в сливово-оранжевый градиент. Местами начали поблёскивать первые звёзды. Мост, на который они пришли, из-под низу подсвечивается цветными лампами, свет которых отражается в искусственном водопаде, льющегося по краям моста. С ним было бы красивее. — Зай. Ты будешь фоткать? — Окликнула Лия, уже стоявшая у перил. Почему? — Думает Минхо, выполняя её просьбу. — Почему? — Думает, когда пытается посмотреть на неё с прежним трепетом в груди. — Почему? — Думает и когда продолжает гулять с девушкой. Со своей любимой девушкой. Любимой? Ощущается это слово также как «раф на молоке». Всё нутро неприятно сжимается от проскользнувшей мысли. Возможно, ему давно стоило сделать то, что стало бы для всех решением. Возможно, ещё тогда, когда в голове прозвучал первый колокольчик. Поэтому останавливается почти на середине дороги, ловя девичью ладонь в свою. Долго смотрит в её глаза, выражающие удивление и нетерпение от молчания. Опять голубые линзы. Минхо смотрит и смотрит, хмурясь от собственной нерешительности, но всё же находит силы сказать те самые три слова. — «Нам нужно…» — Выходи за меня…

*************

«Да». Таков был ответ девушки. «Да» поставившее Минхо в ситуацию, которую он был не в силах понять. Услышав тот желанный многими ответ, он не ощущает ни радости, ни трепета, ни страха. Он ничего не ощущает. Лишь слышит фантомный щелчок невидимых многотонный цепей на собственной шее от её тихого и такого неуверенного «да». Лия улыбалась, пока Минхо провожал её до квартиры. Но то была не та улыбка, которую он ожидал увидеть: кукольная, как её любимые линзы, будто специально надетая. Ли уверяет себя, что это из-за внезапности предложения, ведь сам нёс такую же маску. У самого дома они соглашаются расписаться, не проводя никаких церемоний. Отметая все правила и традиции, от чего-то не желая привлекать к этому никого, кроме их самих. До самой квартиры в его голове не возникло ни одной мысли. Он добирался на автомате, лишь по поворотам вагона метро, примерно понимал, где находится, даже не вслушиваясь в объявления станций. У семьи Минхо была традиция — передавать из поколения в поколение первое обручальное кольцо. Простое на первый взгляд кольцо из белого золота, скрывало на внутренней стороне искусно вырезанную вручную его предком гравюру: сплетённую в кольцо лилию, как символ чистоты и искренности предложения руки и сердца. Чистота и искренность… Когда он был искренен сам с собой в последний раз? Смешно… Тошно… Дверь квартиры хлопнула, заставив Ли почти выронить кольцо из пальцев. Вкопанно смотрит на проём меж стен, всё ожидая того, кто пришёл. Хотя, уже по шарканью тапочек, понял кто там. Сынмин. После их ссоры он без слов ушёл, на несколько ночей, а после, в момент отсутствия Минхо дома, забрал некоторые вещи, включая плед с дивана и вообще перестал приходить в их квартиру. Теперь дома было до неприятного тихо: не шаркали чужие тапочки, от постоянного хождения по дому, не играли радио подкасты про немецкую литературу, не звучали его пререкания с ведущими новостей. Не было ничего и его появление стало настоящим потрясением для Минхо. От чего даже не сразу понял, что с ним говорят. — Даже не ответишь мне? — Прости… Не сразу поверил. — Что я умею говорить? — Язвит сосед, уходя на кухню. Шарканье тапочек звучит до боли приятным. — Что ты пришёл. — Если ты не забыл, я всё ещё числюсь съёмщиком этой квартиры. Пока сосед молча копался в шкафчике, Ли всё пытаясь собраться с силами, всеми фибрами понимая, что сделать это нужно сейчас. Почему тяжело? Но это необходимо. Поэтому, пересилив себя, он подходит к барной стойке, что заменяла им обеденный стол, и давит: — Прости. Ким стопорится со своей кружкой, слова на которой сейчас выглядят до смеха комично: «you know what?» на стеночке и «FACK YOU» на дне. — Мне не послышалось? — Не издевайся. — Нет! Я серьёзно. Ты сейчас извинился? — Сосед чуть голову склоняет и показывает на щенячьем лице, наверное, самое яркое удивление за все годы знакомства. — Да. — Глаза прожигают столешницу, не находя сил встретится с чужими, что без стеснения следили за Минхо. — То, что я тогда сказал… Я не хотел этого говорить. Ни тогда, ни в любой другой момент… — Бедная салфетка, что попалась Минхо под руку, в тишине всё уродовалась, от рук брюнета. Это начинает нервировать. — Может скажешь что-нибудь? — Невероятно… — Чёрт. Да я же серьёзно! — Взрывается Ли, подбрасывая руки. Салфетка улетела куда-то назад. — Прости меня! Я очень сожалею, что поднял ту тему. Я же помню, как тяжело было тебе принять ориентацию, а по итогу повёл себя по свински. У меня будто мозг отключился на мгновение. — Да там перебои уже как пару лет происходят. — Ли зло зыркнул, на что Ким, в знак капитуляции, поднял руки. — Прости, просто я привык, что ты извиняешься как мама; очень агрессивно чистишь фрукты и молча отдаешь мне. Из тебя слова клещами иногда не вытянуть. — Значит откроюсь тебе с новой стороны. Сынмин молчит, всё держа в руке кружку. С минуты разглядывает её, а после молча включает полупустой чайник и приглашает того сесть за стол, знаменуя одну вещь — он готов слушать. И это успокаивает Минхо. — О чем ты хотел поговорить? — Извиниться. — Ты уже это сделал. Ли щурится, пытаясь увидеть издёвку в по обыкновению спокойном лице друга. Не находит. — Так просто? — Слушай, я живу с тобой уже четвёртый год. Думаешь я не знаю тебя? Сначала скажешь не подумав, а потом сразу же жалеешь. Я мозгами тебя ещё тогда простил. — Только уловив слабое кипение, Ким начал копаться в чайных запасах. Без вопросов заваривает другу мяту, видя очередную порванную им салфетку. Минхо лишь смотрит недоумевающе. — Зачем тогда съехал? — Тебя побесить. — Вот ты говнюк. — Салфетку заменяет чашка. — Ещё какой. А вообще, я рассчитывал, что мой поступок заставит тебя задуматься о начале действий. И как видишь, — даже в таком разговоре, он не может не сдержать довольную улыбку, что сама за себя кричит: «я же говорил». — Я не ошибся. — По тебе факультет психологии плачет. — Я к этим мозгоправам не сунусь, они душнилы ещё те. Да и немецкий мне ближе. Так о чём ты на самом деле хочешь поговорить? Минхо молчит, кусая губы и гладя горячие стенки кружки. Тяжело. Говорить ему было всегда тяжело. Признать себя не правым, сказать кому-то неприятную, но нужную правду, говорить о чувствах… Всё это выходило за рамки его комфорта. Ощущение, будто изнутри горло пережимали так, что дышать становилось тяжело, приходило незамедлительно. Поэтому он просто убегал, трусливо уводя взгляд от человека. Так было легче. Так всегда было проще. Но последние месяцы даже от молчания он чувствовал это неприятное давление на шее. Он думал. Постоянно пытался разобраться со всем сам, всё сильнее закапывая себя, доводя до отвратительно звенящей пустоты где-то в груди. — Я ничего не понимаю. — Выдыхает он, не найдя лучшего описания. Ким взглядом говорит «конкретнее». — Я сделал то, что, вроде бы, должно заставить меня радоваться, но… я не ощущаю ничего, кроме тяжести. Будто бремя наложил на себя. — А что ты сделал? — Предложение… — «конкретнее». — Руки и сердца. — Сынмин давится чаем. — Ты серь… Нет. Вопрос такой. Чхве согласилась? — Сынмин всё смотрит с надеждой, что Минхо просто разучился шутить за пару дней, но видит кивок и оседает на стуле, еле сдерживая вздох. — Я… Я думал, что это именно то, чего мне не хватает. С рождества я чувствую себя каким-то пустым. Всё кажется неправильным. — Что тогда произошло? Минхо молчит, чувствуя спазм в горле. Горячий чай, хоть немного, но успокаивает нервы, из-за которых нога начала подрагивать. Чёртово тело, будто само отказывается произносить хоть слово. Но душа уже настолько истерзана своим владельцем, что мало-помалу начинает рассыпаться, не находя сил держать всё в себе. Минхо устал. И думает, раз зона комфорта пропала в принципе, то почему бы не шагнуть ещё дальше? Туда, куда раньше боялся ступить… Сынмин слушает монолог друга, не перебивая, стараясь даже эмоции держать при себе. Но брови предательски ломаются, когда Минхо упоминает Хана. Его острые глаза блестят от проклятой влаги, что с вымученной улыбкой выглядят щемяще болезненно. Голос глухой, чуть хриплый, кажется совсем чужим для самого Минхо. По мере опустения чашек на душе становится немного легче, будто с каждым сказанным словом срывался маленький замочек, державший грузы прошлых ошибок. Горло больше не давит. — Если я всё тебе разжую, — начинает Ким после небольшой паузы, — будет только хуже. Я понимаю, тебе хочется скорее понять всё, но наш мозг так не работает. Если ты сам не дойдёшь до ответа, то ты его не примешь, даже если он будет верным. Всё, что я могу сделать для тебя — дать направление к правде, которую ты и должен принять. Поэтому, пожалуйста, честно ответь себе на вопрос: почему ты не рад её ответу? И не гонись за ним. Я уже сглупил и почти ткнул тебе ответ в лицо, только, видимо, слишком рано. Уже за полночь. Кружки вымыты. Истерзанные салфетки выброшены. Сынмин уехал, пообещав в скором времени снова вернуться в квартиру. Это не могло не радовать, но после разговора в сердце была странная мешанина амбивалентных чувств: лёгкость от высказанного и туманная пелена, коей были опутаны его мысли. Этой ночью Минхо не включает музыку, что всегда заглушала его собственные мысли. В голове звенящая тишина, а на прикроватной тумбочке блестит кольцо. Завтра всё решится.

**************

      Это пройдёт, — вторил себе Минхо, просыпаясь ранними утром после пару часового сна. Повторял, когда надевал бежевый костюм. Когда покупал букет ромашек. Это пройдёт, — говорил он, уже стоя у здания с позолоченной табличкой «ЗАГС». Пришёл на пол часа раньше договоренного, поэтому сел на лавку в тени дуба, что стоял здесь, наверное, ещё при прапрабабке Ли. На коленях смиренно покоился пышный букет. Гурьба разного размера бутонов ромашек обёрнуты в голубую бумагу и обвязаны бежевой лентой. Такие красивые, что тяжело было взгляд оторвать, но почему-то Лия их не любила. Минхо сидел, пальцами аккуратно водя по мягким лепесткам, понемногу усмиряя ту тревогу, съедающую его уже давно. Время идёт и, кажется, долгожданное спокойствие наконец-то соизволило прийти. Только слишком тягостное было оно. И всё же, почему именно ромашки? Телефон в кармане завибрировал, не позволив дальше развить мысль. Но, вынув его из кармана, следом выпал браслет, что Ли всё-таки смог сплести заново. Он даже и не заметил, как взял его вместе с ключами. Бисер холодный, но пальцы от него горят. Белые кривенькие ромашки с голубыми сердцевинками… Он даже ходил в магазины докупать бисер, что не сумел полностью собрать тогда. Но так и не нашёл такой же, поэтому сердцевины были то матовыми, то блестящими. Руки чуть дрожали, а трезвонящий телефон был совершенно не слышим сейчас. Так вот почему… Ромашки… Чёртовы ромашки, которые так любит он. Он тогда сказал на балконе во время их игры, как сильно любит эти чёртовы ромашки. На том же балконе, где они вместе смеялись до слёз от глупых историй. Где он пел ему эти чёртовы песни. Где Минхо почувствовал себя самыми счастливым. Где Минхо поцеловал его… Он ведь тогда сам поцеловал его. И сейчас, будучи трезвым, понимает это. Принимает. И желает поцеловать ещё. До тремора в теле, он хочет снова это ощутить. Даже сейчас, уже одной ногой стоя под венцом с другой. В особенности сейчас. И сердце от этого начало биться так, как уже долгое время не билось. Так сильно, трепетно. По живому. Потому что… В голове что-то щёлкнуло, давая тот единственный правильный ответ. Как будто нашёлся последний кусочек огромной головоломки. Любит. Минхо любит. Не так, как пытался любить Лию. Всё не признавая себе, называл любовью свою привязанность, привычку видеть её рядом. А так, как это рисуют в сказках. Так сильно, что от этого даже страшно становится. И сейчас, сидя под тенью дуба, осознание накатывает с невероятной силой, заставляя всё внутри бурлить, сметая построенную им же стену с самым основанием. За которой стоял он. Стоял Джисон. В полюбившимся кардигане, такой мягкой карамельной копной волос и самой красивой родинкой у самых губ. Такой до умопомрачения нежный, милый и любимый. Такой, каким он запомнился Минхо в ту морозную ночь. Какой же он дурак. Дурак, придурок, болван, олух, просто безмозглый! Испугался того, что так хотел найти. А получив, отверг и так трусливо убежал от собственного счастья, что, оказалось, хранилось под самым носом. Сам построил для себя рамки, запирая в них не только себя, но и окружающих. Как глупый ребёнок, сам придумал себе сценарий жизни, даже не подумав о том, что не всё будет так. Телефон снова зазвонил. Лия… Нужно было закончить это ещё тогда. Минхо ответил, впервые чувствуя такую уверенность в своём решении. — Минхо, я… — Прости меня, если сможешь, но я не приду, — выпаливает он на одном дыхании. Тихие, сдавленные всхлипы и шмыги были ему ответом. Ещё никогда Минхо не чувствовал такой стыд. — Что? — Я… не приду, — зажато повторяет Ли, одновременно ощущая как с плеч сходил вес его прошлых ошибок и наседал стыд. Свободная рука зарывается в волосах. — Прости меня, я сильно поспешил с предложением и… Я думаю, нам лучше расстаться… Девушка молчит, и это давит сильнее, чем если бы она вопила, матеря уже, кажется, бывшего парня. Но былых слёз уже не слышно. Шмыгает, но на удивление, дышит всё ровнее и спокойнее. Молчание затягивается и Минхо не находит ничего лучше, чем рассказать всё, что привело их к этому самому моменту. Он считает, что она имеет полное право знать это. Поэтому, глубоко вздохнув, наконец-то озвучивает все скопившиеся чувства и страхи. И с каждым сказанным словом, на душе становилось всё легче, а говорить получалось всё проще. Слова крепчали и набирали силу, под конец уже ощущаясь как обыденная беседа. И в окутавшей тишине, Минхо почувствовал облегчение. Он почувствовал, что впервые поступил правильно. К его удивлению Лия не закричала и не заплакала. Она засмеялась. Искренне и облегчённо, будто сама пережила то же, что и Минхо. — Прости. — Не извиняйся. Во всём этом и моя вина есть. — Попытку отрицания Лия прервала, продолжив говорить. — Я была той, кто просила говорить тебя о чувствах, но сама же игнорировала это. — Тебе было плохо со мной? — Нет, — выдыхает она и Минхо не может не представить как она хмурится, качая головой. — Ты относился ко мне как к принцессе, по первому же слову исполняя мои прихоти, хотя я этого и не просила. Всегда ставил мои желания превыше своих и… Я просто не смогла набраться сил сказать, что… — Чувства ушли? — В паузе заканчивает он её мысль так, как сказал бы сам. — Да… И, боже, прости за то какой я была в последнее время. Я вела себя отвратительно. Нет, не отрицай. Это факт и мне очень за это стыдно. Я думала, что это такой период, пыталась отдалиться, проанализировать всё. Надеялась, что я просто устала от отношений, но… нет. Я встретила другого и окончательно поняла, что не люблю тебя так, как… как его. — Он знает? — Теперь да, — с заминкой отвечает девушка, но будто не Минхо. — Он рядом? — в её «да», Минхо слышит улыбку и не может сам не улыбнуться в ответ. — А она знает о твоих чувствах? Минхо даже не сразу понимает, о ком Лия говорит, осознав, что так и не упомянул пол своей нынешней любви. Нервно посмеивается, всё перебирая в руке браслет, и по обыкновению легко говорит «он». По ощущениям звучало это также правильно, как «раф на сливках». В динамике слышится удивленный выдох и чей-то басистый, смутно знакомый голос. — И нет. Он не знает. — Почему? — Восклицает Лия. Слышится скрип мебели и стук телефона, который та, кажется, уронила. — Подожди. А он… У него к тебе чувства есть? — Сейчас я уже не знаю. Мы не общались с рождества… — Голос скрипит от наседающей тоски. — Может он меня и вовсе ненавидит. — Чёрт… Только не говори, что ты из-за меня игнорировал его. — Тогда мне нечего сказать. — Смеётся Минхо. Выходит жалко. — Ты конечно поступил, мягко говоря… — Не стесняйся. — По мудацки, — рубит с плеча Лия, на что Минхо лишь соглашается. Голос её отдаляется, и слышно, как девушка в думах ходит кругами. — Но ты же не можешь знать наверняка! Может, он всё это время ждал тебя. И не отрицай этого! Ты не можешь этого знать! Помнишь, что я говорила? — Если хочешь быть услышанным, говори, — цитирует Минхо слова девушки, к которым уже давно стоило прислушаться. — Именно. Поэтому пообещай мне, что поговоришь с ним. Вот прямо сейчас! Иди и поговори с ним. Не совершай той же ошибки, что завела нас в этот тупик. — Обещаю… Звонок завершился и прощание звучало с улыбкой на губах. Ответ, от которого он так старательно бегал, оказался до смешного прост. Почему ты не рад её ответу? Потому что не хотел свадьбы. Зачем тогда сделал предложение? Пытался построить ещё одну стену, отчаянно надеясь, что этим обрублю всё чувства. Банальный страх неизвестности…       Минхо едет в вагоне, считая до станции секунды. В руках букет, что изначально предназначался Хану, а в сердце тревога и нетерпение. Сегодня вторник, а значит, его может не быть на смене. Но почему-то он всё равно идёт, теша надежду на скорую встречу. Он первым выбегает из вагона, не в силах успокоиться. Каждый светофор будто специально ждал его, чтобы загореться красным. Но подходя всё ближе к кофейне, беспокойство всё сильнее накатывало волнами. А его вообще ждут? После всего случившегося. После того, как он просто испарился из его жизни.       Из двери, махая кому-то рукой, выходит блондин и вскоре скрывается за поворотом. Но, подойдя ещё ближе, Ли столбенеет. В кафе не было ни гостей, ни персонала. Никого. И непонимание развеивает лишь записка на стеклянной двери: «закрыто на санитарный день». Плечи под грузом грусти сами опускаются. Надежды рушатся также быстро, как и строились минутами раньше. Минхо смотрит сквозь стёкла на пустые столы и бар, чувствуя сильное желание снова оказаться там, среди спокойствия и уюта. Воспоминания как несколько раз он выходил с Джисоном в его обед кормить Зуко, а после оба замершие, отогревались горячим капучино, невольно растянули на губах грустную улыбку. Всё было таким уютным, и сейчас, видя кафе таким безжизненным, тоска физически ощущалась в теле. Уже готовый уйти, Ли почти роняет букет, когда из-под бара выглядывает голова. Пышная, карамельного цвет макушка с чуть отросшими корнями. Оказывается, его сердце ещё способно выдавать такие кульбиты. Всё тот же кардиган голубой, узкие джинсы и маленькие блестящие серёжки. Стоит, намывая стеклянную витрину для десертов. Но, кажется, его мысли находятся вовсе не в этом измерении. Лицо тусклое, понурое, и, кажется, его очаровательные щёки чуть ушли, а взгляд направлен лишь в одну точку, что он трёт уже пару минут. Минхо не успевает хоть немного обработать информацию, как тело, ведомое эмоциями, само открывает дверь. Опять колокольчик. Почти сразу раздаётся глухое: «мы закрыты». Но, не получив никакого ответа, Джисон поднимает взгляд и стопорится, смотря на витрину. Слишком хорошо он знал Ли, чтобы не узнать его в размытом отражении. Слишком хорошо он помнил его всего, начиная от силуэта, походки и заканчивая теплом чужих ладоней, что до сих пор преследовали его мурашками на руках. Неуверенно он потёр стекло тряпкой, но, поняв, что это не его воображение, оборачивается. Чувство, как органы комом слиплись, появилось у обоих. Джисон долго смотрит непонимающе и испуганно, крепче сжимая тряпку в руке. Из сухого горла Минхо со скрипом звучит приветствие, но его грубо обрывают: — Зачем ты здесь? Минхо молчит, не зная, что ответить на такой простой вопрос. Сухие губы неприятно стягиваются. Он физически не может и звука из себя выдавить, стоя истуканом и нелепо двигая ртом в попытке сказать хоть что-нибудь. Джисон смеётся, не в силах терпеть тишину. — Parfait… Знаешь. Уходи. Заранее поздравляю тебя с помолвкой и… — Мы с Лией расстались. Нервозная улыбка спадает медленно, мучительно, заставляя заострить на этом внимание. — … Ты поэтому ко мне пришёл? На утвердительный кивок, Хан багровеет от подступающей злости. В лицо Ли летит тряпка. — Tu серьёзно? — кричит он. — Серьёзно пришёл, когда она отвергла тебя? Tu pens, я сразу кинусь в ноги? Est-ce que tu меня considères même за человека? — Прости. Я хотел… — Que? Игнорировать меня? Jouer av… Играть с моими чувствами, а потом просто растоптать их? — Кричит он размахивая руками. Французский всё выскакивает в его речи, но Хан будто специально пытается его игнорировать, из-за чего постоянно запинается и чертыхается. — Хочу тебя поздравить! У тебя получилось отлично! Juste des… Zut. Просто непередаваемые эмоции. Его аплодисменты, казалось, должны были вот-вот перейти на лицо Ли; настолько они были яростными. — Нет же… Джисон. — Я же, как maudit собака, каждый день ждал от тебя хоть слово! Juste un putain de «désolé» или «привет»! Хоть что-нибудь, что покажет, что тебе было не всё равно на меня! — кричит Джисон, зло смотря мокрыми глазами на остолбеневшего Минхо. — Но ты просто решил забыть о моём существовании. Tout aussi facile? Oui? На кафель упала капля. Собственные глаза предательски щиплет от ненавистной правды, которую Минхо раньше просто не хотел признавать. — Я хотел увидеть тебя. — Pourquoi? Я скучал… Скучал по тебе. Каждую минуту тосковал по тебе. Где бы я не был. С кем бы я не был. В любой ситуации. В любом месте. Постоянно. Денно и нощно не мог забыть о тебе. Как ты улыбался, смеялся, с какими глазами говорил о любимых вещах. Какими глазами ты тогда смотрел на меня… — Dis quelque chose! От крика Минхо дёргается. Кулаки побелели, брови сломаны, а такие любимые глаза смотрят со злостью. — Я хочу объясниться. Хан трясёт головой, будто отгоняет назойливых мошек, и супится сильнее, всё шепча что-то на французском. — Pas maintenant… Пожалуйста, уходи. Я не могу видеть тебя сейчас. Слова ранят больнее соляного ножа, режущего грудь. Но, думается Минхо, это и рядом не стоит с тем, что чувствовал сам Джисон. Поэтому, топя жгучую тоску, оставляет на ближайшем столе букет с браслетом и уходит, слыша сдавленные всхлипы. Собственные глаза щиплет от настойчивой влаги. Дверь. Колокольчик. Пустая улица. Его готовы выслушать, но раз на это нужно время, Ли будет ждать. Столько, сколько Хану потребуется. Он не смеет взглянуть ещё, уходя в пустую квартиру. Отчего и не видит, как Джисон с намерением выкинуть букет столь любимых ромашек, каменеет, видя вновь собранный браслет.

**************

      Вечер пятницы. Его смена в ветклинике закончилась уже как час назад, но возвращаться домой желания не было совершенно. И если бы не уборщица, выгнавшая его из комнаты отдыха, Минхо так бы и продолжил коматозно сидеть на диване. Ноги еле петляют к метро. Несколько дней пролетели как один. День сурка вернулся. Практика и учёба стали его единственными делами, помимо тягостного ожидания сигнала от Джисона. И ощущается оно ещё болезненнее после осознания всего, что прошло с ним за эти полгода. Даже радость от возвращения Сынмина и слёзного прощения Чанбина были не так ярки из-за этого. Небо почти полностью потемнело, постепенно проявляя тусклые звёздочки. Облаков нет и даже Сеульский смог, кажется, немного рассеялся. Ли невольно остановился посреди тротуара, вспомнив, как полгода назад Хан пьяно смеялся, пытаясь показать ему одно созвездие. «Бантик на ножке». Тепло и тоскливо от воспоминания холодных, но мягких ладоней на своих. Всё же могло быть по-другому будь Минхо чуточку смелее. Вибрация телефона замечается не сразу, лишь в момент, когда Ли уже заходил в вагон. И в ожидании увидеть сообщение от Сынмина, Минхо чуть не спотыкается, видя совершенно другой номер. Тот, который он уже давно выучил. «Я в кофейне», гласит сообщение. В неверии он глаза трёт, но оно не пропадает. Внутри что-то забурлило, задышало, умерло и снова ожило.

Его ждут.

Оповещение о закрытии дверей вагона отрезвляет моментально. Выбежав за мгновение до того, как двери захлопнулись, чуть не сжав ветровку, он почти летит из метро. Плевать. Он не хочет больше ждать, оттягивая этот разговор. Бежит. И, кажется, судьба решила быть более благосклонна к нему сегодня; каждый попавшийся светофор загорался зелёным, а ветер подбивал под спину. Не останавливаясь, он бежит семь минут, пока не наваливается на угол дома, в котором была кофейня. Пот по спине и вискам течёт, щекоча кожу, а лёгкие готовы сами выпрыгнуть из тела от настолько загнанного дыхания, что голова кругом идёт, пока он не слышит голос: — Быстро ты, — звучит со стороны внутренней парковки. Темно, видимо единственный фонарь сломался. А в темноте виднеется силуэт, в руке которого догорал окурок. — Давно куришь? — Хрипит Ли. Отдышка всё не прекращается, а во рту все пересохло, заставляя постоянно сглатывать. — Хмм… Месяца два… Может больше. Не знаю.             Окурок летит в урну. Не глядя, Хан протягивает подошедшему Минхо пачку, забирая себе ещё одну. Ещё на первом курсе Минхо по просьбе Лии бросил, но в последнее время желание снова закурить появлялось вновь и вновь. Хочется отказаться, но пальцы уже держат сигарету у губ в ожидании огня. Первая затяжка сопровождается кашлем от непривычки и расслаблением. С минуту они просто молчат, втягивая сигаретный дым. — Я не знаю, есть ли у меня право ждать прощения от тебя, — говорил Ли, рассматривая тлеющий край сигареты. — Но сейчас я хочу быть честен с тобой. Я не хотел, чтобы всё обернулось для нас так. Мне… Мне очень тяжело говорить. И ты прав. Молчание казалось мне лучшим решением, но и оно уже душит меня. Прости… Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять это. Я сожалею. — О чём? — Что пошёл тогда не за тобой. —… Почему? — Я испугался. — Потому что я парень? — Джисон посмеивается над собственной догадкой, но уверенное «нет» стопорит его, заставляя остановить руку не доведя сигарету до губ. Пепел осыпается с края. — Но не могу сказать, что я легко это принял. Я испугался потому что думал, что уже нашёл своего человека. Мне казалось, что я поступаю отвратительно по отношению к Лии. Но, оказалось, мы оба попали в капкан придуманных обязательств и, боясь ранить друг друга, просто молчали… — Затянувшись Ли задерживает дыхание, после медленно выдыхая: — Нам давно стоило поговорить. На языке чувствуется знакомый привкус чего-то приятного и недавно забытого. Корица. Только сейчас Минхо принимает, что её аромат не чудился ему, когда он только подошёл к Хану. Думал, что это его воображение, бессознательно вспоминает этот запах, что уже давно был накрепко связан с Джисоном. — И я буду честен с тобой, — начинает Джисон после минутной паузы, заставляя Ли поднять на него взгляд. — Забыть всё оказалось намного труднее, чем я думал. У меня не получилось. От слова вообще… И… я не сожалею о том вечере. Надежда в сердце расцветает маленьким бутоном от слов Джисона. Еле слышимое в вечернем ветре «я тоже» звучит слишком искренне. Тело Хана дрогнуло, когда он, неуверенно подняв голову, наконец-то поймал чужой взгляд. Позабыв о сигаретах, они стояли, безмолвно смотря друг на друга. У обоих брови сломаны домиком, губы расслабленно приоткрыты и глаза блестят тоскливыми искорками, бегая по лицам напротив. Дыхание у Джисона дрожит то ли от холода, что даже в преддверии лета окутывает вечера Сеула, то ли от волнения. — Спасибо. За честность… и за Зуко. Спасибо. — Как он? Неуверенный вопрос о здоровье кота, вызывает у Джисона первую улыбку. — Много спит и начинает понемногу есть. Надеюсь, что он скоро полностью поправится. В груди Минхо разливается тепло и спокойствие от услышанного, растягивая на губах улыбку. Хан шумно сглатывает, отворачиваясь и делает последнюю затяжку прежде чем спросить: — Слушай… не хочешь кофе? — Было бы славно. — Улыбка расползается ярче, пока Минхо не проверяет время; без четверти десять. — Но разве вы не закрыты уже? — Да, но я ещё не замыл машину. Пошли. С тихим шипением Джисон тушит сигарету и сильнее кутается в мешковатую джинсовку, заходя через чёрный ход. Минхо следует его примеру. Знакомые комнаты пустовали и были до непривычного погружены в тишину. Основной свет помещения был выключен, оставляя на освещение вывеску и лампу над надраенным до блеска баром. Выпечка убрана с полок, а витрина с тортами закрыта. Всё замерло в ожидании нового дня. Минхо садится за привычное место у бара. — Тебе как всегда? — А ты будешь сам? — Да, хочу капуч. — Секундно подумав отвечает Хан, уже утрамбовывая кофе в холдер. — Тогда мне тоже. Кофемашина гудит, варя эспрессо, пока Джисон взбивает молоко в питчере. За манипуляциями, что от силы заняли полторы минуты, Минхо наблюдал неотрывно. Такая привычная, а для кого-то скучная картина вызывала в Минхо табун тёплых мурашек, что пледом покрывали его тело. Редкие переглядывания почти сразу прерывались неловко, рвано, боясь сделать что-то не так. Запах корицы щекочет нёбо. — Прошу. — Пластиковый стаканчик стукается о столешницу. — Ты стал реже говорить на французском. Их голоса звучат хриплым полушёпотом, в страхе разрушить всю атмосферу замершего мира. Джисон посмеивается, поясницей наваливаясь на край стола так, что маленького поворота головы хватит, чтобы посмотреть на собеседника сбоку. Но он не смотрит. Всё молчит, царапая стенки стаканчика. — Искореняю привычку… Как оказалось, я ввожу этим посетителей в заблуждение. Да и не только посетителей… — Мне нравятся твой французский. — Он многим нравится. — «Мне в особенности…» — Думает Минхо, но боится сказать. — Можно попросить тебя сказать что-нибудь на нём? Карамельная чёлка дёргается, когда он наконец-то поднимает голову, ловя чужой взгляд. Глаза блестят теми же тоскливыми искорками, когда он одними губами произносит: — Tu me manques… — Я тоже. — Ты же не знаешь, что я сказал, — посмеивается Хан, в наивном неверии всё ища в лице Минхо намёк на ложь. — Да… но мне кажется, я понял тебя. Но не находит. Ни лжи. Ни издёвки. Лишь искреннюю тоску и нежность, что без скрытно читалась во всём, что делал Минхо. Как смотрел, говорил, телом подавался вперёд, желая быть хоть на сантиметр ближе. Тихо. Настолько, что тяжёлое дыхание звучало неестественно, а их общую мысль, казалось, было слышно всем… Взгляды их бегают по лицам, ловя всё больше эмоций, пока оба не замирают на одной части лица. Не двигаются с минуту, боясь испортить то, что только что встало на место. За окном проезжает автобус, но и капли внимания он не был удосужен. Сейчас для них не существует мира. Только они и никого более. Тихо. Настолько, что скрип отодвинутого стула режет слух и кажется совершенно чужим здесь. Край стойки до неприятного впивается в кожу под рёбрами. Но разве сейчас это важно? Разве из-за этого можно прервать такой долгожданный поцелуй? Хан всё тянет к себе чуть тёплыми пальцами за шею, заставляя Ли почти висеть на руках из-за чёртовой преграды. Всё льнут друг к другу, ощущая жжение где-то в груди, от изнурённой разлукой души. У обоих губы покусаны от нервов, но мягкость касаний это совершенно не портит. Поцелуй целомудренный, бойкий, пропитанный горечью и кажется солёным от фантомных слёз, но самый искренний и чувственный. Ресницы щекочут щеки, а редкое дыхание обжигает кожу. Всё узлом сжимается, вытягивая тело Минхо струной. Возможно, будь у Минхо хвост, тот бы пропеллером крутился от такой бури чувств. Ему хочется душу дьяволу продать, чтобы этот момент не прекращался. Но с тихим чмоком Джисон отстраняется. Дышит дрожаще и загнанно, будто марафон пробежал. В оленьих глазах читается испуг и толика вопроса: «не зря ли? Не рано?». Руки медленно сползают с плеч, ложась рядом с ладонями, заставляя Минхо в испуге напрячься. От его молчания в животе тревожный узел сворачивается. «Поторопился? Зря ответил? Но я хотел. А он? " — думает он, всё не отрывая глаз. Губы горят. Тихое «прости. Я не…» морозит всё тело в страхе услышать конец предложения. Но оно так и не звучит. Оба понимают, что сказав его, Джисон соврёт. Нельзя целовать так чувственно, не желая этого. Просто не получится. — Прости. От меня наверное сигаретами пахнет. — Нет… Ты всегда пахнешь корицей. — Это хорошо или плохо? — смеётся Хан. — Прекрасно… На щеках Джисона играет румянец, что в тусклом освещении прекрасно виден Минхо. Очаровательный. Холодная ладонь накрывает чужую, усмиряя её дрожь. У Хана подушечки пальцев твёрже, покрытые клеймом профессиональной мозоли от металлических струн гитары. Пальцы в меру длинные, аккуратнее, красивые. Из-под рукава виднеется ромашка. Перламутровая с голубой сердцевиной, а рядом такие же окольцовывают всё запястье. — Ты надел его… — Минхо не знает, утверждает ли он или спрашивает, но пальцами чуть вынимает бисер из-под джинсовки. Даже сейчас он кажется ему корявым и по детски инфантильным, но так радостно и тепло было от его вида на медовом запястье. Он показывает своё, с таким же браслетом, с блеском смотря на такие же глаза напротив. Они стоят разделённые барной стойкой. Думали, скрепя ладони друг друга в замок и всё не желая их расцеплять. Минхо не торопит, смиренно ожидая ответа, пытаясь запомнить лицо напротив до малейшей детали: редкие тёмные ресницы, округлые щёки, маленькую горбинку на носу и любимую родинку у, когда-то казавшихся несуразными, губ. Сейчас же они самые красивые. — Позволь мне ещё немного подумать, — шепчет он, выводя пальцем круги на внутренней стороне ладони Минхо.       На улице летает морозный ветер, проникая под тонкую ткань ветровки Минхо. В руке горячий капучино. На языке сладкий вкус молока с корицей, а тёплые губы несут улыбку: свободную, мягкую, с толикой грусти. Впервые Минхо чувствовал себя так спокойно на душе. Как в предрассветной степи, когда ты смиренно ожидаешь восхода солнца; точно знаешь, что светило взойдет, но когда неизвестно. Может оно будет скрыто облаками, может предстанет во всей красе. Нужно всего лишь время чтобы узнать это. И Минхо готов его дать. Сколько потребуется. И в один из первых июньский дней, сидя под тенью дерева, после сдачи экзаменов, к нему подсядет Хан, задав простой вопрос: — Тебе нравится моя толстовка? Не такого ждал Минхо, от чего успел много чего додумать и вообразить себе. Пока всё же не смотрит на толстовку. Молочная, мягкая, его… — Нравится, — срывается с губ шёпот. — Мне тоже. — Щёки его зарумянились. — Она… возможно, моего парня. — Не знал, что у меня появился парень, — смеётся Ли, чувствуя трепет в теле. — Ты против? — Нет… Я очень рад. Улыбка Хана яркая, заразительная, от которой глаза в полумесяцы превращаются. Такая, которую Минхо полюбил всем сердцем. Такая, которой Минхо будет любоваться чаще. Хан Джисон — это неизменные кардиганы, запах капучино с корицей, замечательная улыбка, французские песни и такая искренняя любовь к жизни. И прекрасные глаза, что звёздами сверкают. Ведь рядом друг с другом в их глазах рождается целый космос.