Дальше бога нет

      Церковь. Дом для блудных душ, ищущих прощения и пристанища. Святые не идут в церковь, сюда идут ровным темным строем только грешники, считающие, что молитвы отмоют их от крови, но от их покаяний, иконы только отворачиваются. Здесь святых практически нет, церковь давным-давно стала домом для всех грешников, что искали здесь прощения за взятки. Какими невинными не выглядели бы прихожане, у каждого за спиной собралась коллекция грехов. Даже хрупкая немощная старуха в черном платке, стоящая на коленях перед иконами, может оказаться жестокой убийцей в прошлом, не принесшая в этот свет дитя. Или юные девы с прекрасными ликами, зажигающие свечи, могли оказаться теми еще блудницами, наравне с ними и достопочтенные мистеры, растлевавшие детей каждую ночь или грабившие безвинных людей. Даже священники здесь возвращались домой на дорогих машинах, пока их дети учились в Америке или в Европе на политологов или медиков. Церковь — дом для лжецов, притворщиков, грешников, развратников.       Кан Минхи еще будучи ребенком понял, что позолоченные иконы святых лиц, рыжие свечи, витражи и кресты — всего лишь предметы декора, а священники и епископы актеры, но и прихожане притворщики. Минхи не видел здесь чистого достойного бога люда, но он стремился к тому, чтобы сделать церковь чистой для верующих, а не для грешников. Он всю жизнь провел здесь, в стенах приюта при церкви. Сколько он себя помнил, он всегда жил здесь. Лишь изредка юноша выбирался в город, в основном ему нравилось бывать в лесу или на территории церкви. Ему были чужды вещи из внешнего мира и деньги, они нужны были ему только для того, чтобы как-то прожить, но в основном ему было достаточно хлеба и риса. У Минхи не было новомодного смартфона, только кнопочный телефон, которому уже семь лет, какие-то вещи, купленные ему священником, ему многого и не надо было: никаких газировок, батончиков или фастфуда. Из литературы Минхи предпочитал только церковную, Библию, поэмы, молитвы; он не смотрел телевизор, в том числе и новости; не слушал музыку и не увлекался поп-культурой. Если его спросить, кто такая Бритни Спирс, он бы точно не ответил. Однако как и любой любопытный юноша, желающий узнать эту жизнь, ему иногда было интересно посмотреть на этот утопающий в бетоне мир через затворку или щель в двери. Он знал совсем немного, да и то от остальных воспитанников или от прихожан, что уединялись и болтали о своем. Минхи интересовался, но никогда не увлекался, рука его не подымалась на эти вещи, что обыденность для современного мира. Ему хватало только того, что ему давали, никогда большего он не просил. На завтрак Минхи каждый день на протяжении двадцати лет точно он ел одну и ту же кашу на воде с ломтиком хлеба, на обед — рис с курицей и салатом, на ужин — один кусок хлеба. Минхи никогда не просил ничего лишнего, следуя всем заповедям божьим, но он все равно знал, что люди рождаются из греха — сношения, которое характерно женщинам. Он даже видел процесс людской похоти между мужчиной и женщиной однажды, но старался не углубляться в эту тему. Минхи не имел интереса к женщинам, они не увлекали его, как бы красивы они ни были. Однако он не мог такого сказать о мужчинах.       Безусловно, Минхи не считал себя мужеложцем, но мужские тела казались ему эстетически привлекательными. Рассматривая скульптуры греческих богов с их выточенными торсами, его охватывал восторг, он с особым удовольствием разглядывал греков, восхищаясь мастерством древних скульпторов, что сумели передать всю красоту мужских тел, мышц, плавных линий и четких граней на их детализированных лицах. Минхи восхищался их телами, не имея такого же. Юноша худ, болезненно худ и бледен, его тощие руки и ноги говорили о том, что он не доедал при своем высоком росте. Минхи никогда не был даже среднего телосложения, он всегда был худющим, сколько себя помнил, но от болезней не страдал. Ему нравилось наблюдать за накаченными телами загорелых атлетов или мраморных божеств. Минхи также странной любовью любил давнего друга детства, с которым вырос в приюте. Он не помнил, когда они встретились и как заговорили впервые, но они помнили, что они всегда были вместе. Кан Минхи искренне считал Сон Хенджуна своим братом, поэтому считал, что он любил его как брата. Сон Хенджун попал в приют точно также, как и Кан Минхи, его также подбросили сестрам доброй воли на воспитание, юноши остались единственными мальчиками, которые прожили столько лет в стенах приюта, остальных их товарищей либо забрали, либо отправились прямиком к Богу, но Минхи и Хенджун остались вместе в этом месте у сестер. Но после выпуска с приюта, они остались при церкви и стали дьяконами, Хенджун и Минхи помогали сестрам в приюте и кормили бездомных, нашедших ночлег холодной ночью в церкви. Хенджун был чистым и невинным, Минхи видел в нем того светлого безгрешного человека, но в этом похотливом мире Хенджун был в опасности, ему угрожало много грешников, стремящихся перетянуть его на свою сторону для служения Дьяволу.       Минхи видел в Хенджуне свет и чистоту, что не свойственны смертным. Он не был испорчен современным обществом, несмотря на соблазны, перед которыми невозможно устоять всем, у кого есть плоть и кровь. Минхи даже казалось, что Хенджун был рожден вовсе не из чрева в результате разврата мужчины и женщины, настолько чистым был Хенджун. Его образ озарял церковь, отгоняя тучи и тьму над крестом на крыше церкви. Хенджун не был из тех, кто мог пойти на поводу у общества, он был верен Богу и всем законам божьим. Он следовал всем заповедям, искренне верил в Бога и в то, что где-то там есть Рай и Ад. Минхи не мог позволить тронуть его Хенджуна, такого светлого и наивного юношу. Все только хотели его тела, запачкать его. Даже воспитанники приюта не стеснялись в своих развратных желаниях, Минхи видел, как те раздевали Хенджуна и пачкали его своими грязными руками, которые стоило бы отрубить. Он также видел похоть в глазах священников, которые касались мальчишку. Минхи хотел бы спрятать Хенджуна и никому не показывать его. Только Минхи мог касаться его, только он имел права смотреть на его улыбку, слышать его смех и только он мог наблюдать за его слезами. Минхи не хотел, чтобы кто-то еще видел его, была бы воля Кана, он бы сделал все, чтобы никто не видел Хенджуна, он скрыл его и никому не отдавал.       Как всегда Хенджун обрезал шипы у алых роз, что напоминали на свету кровь. Он делал это, чтобы дети не порезались случайно. Он был осторожен с бархатными бутонами, аккуратно срезая шипы у основания. Ему нравилось заниматься цветами, в растениях Хенджун видел лишь прекрасное. — Ай! — вскрикнул Хенджун, и капля крови упала на бутон розы. Хенджун шикнул и взял палец в рот, зализывая небольшую ранку. — Будь осторожен, — сказал священник и взял нежную руку юноши в свою, смотря на того глазами, полные разврата, как думал стоящий рядом Минхи. — Я принесу пластыри, — Минхи перехватил руку друга, но священник достал пластыри из кармана и сам заклеил ранку. — Большое спасибо, — щеки покраснели, и Минхи видел его смущение. — Не за что, просто будь осторожнее, хорошо? — кивнул священник и ушел, попрощавшись с юношами. Минхи был недоволен, ему не нравилось смотреть на то, как остальные трогали Хенджуна, тот не видел ничего такого в касаниях и словах других, но Минхи замечал все. — Сегодня так жарко, не правда ли? — улыбнулся Хенджун, держа лейку. Тот лишь пожал плечами и сказал, что погода такая же, какой была вчера. — Скоро нужно будет идти на полуденную молитву, — напомнил Минхи. Как и Минхи, Хенджун соблюдал часы молитвы и молился вместе с ним. — Как идут твои дела с уроками семинарии? — поинтересовался Хенджун. — Все идет не так плохо, я стараюсь учиться в свободное время. Я должен прикладывать все усилия, чтобы стать эпископом, — сказал серьезно Минхи, мечтающий занять высокую должность. В назначенное время молодые люди уже сидели и молились, Минхи полностью погрузился в процесс, веря в каждое произнесенное им слово. После молитвы наступил обед, и Хенджун стал раздавать обед воспитанникам приюта, пока Минхи обедал в стороне. — Приятного аппетита! — пожелал Хенджун, и все ответили ему тем же. Хенджун взял свою порцию и присоединился к Минхи, благодаря Господа за еду. — Недавно Со Минхеку принесли так много шоколада, хочешь? Он мне дал одну, — протянул Хенджун шоколад в красивой обертке, но Минхи отказался. — Не нужно есть это, только загрязнишь свой организм и заболеешь, — покачал головой Минхи, зная, что сладкими могут быть и фрукты, — лучше съешь яблоко, — сказал брюнет и поставил перед другом спелое красное яблоко и слегка приподнял уголки своих тонких губ. — Успокойся, в этом нет ничего такого, а я вот буду шоколад, — сказал Хенджун и надломил кусок, преподнося ко рту. Минхи был против шоколада и всего того, что люди смеют называть едой, хотя это отрава, соблазн чревоугодия. Ничего, кроме мимолетного удовольствия не останется после съеденного шоколада. — Привет, — поздоровался дьякон Ку Чонмо и сел с парнями. Минхи знал его, как еще одного грешника, который заступил на службу здесь. Его отец владелец крупных заводов, поэтому он не мог быть примерным дьяконом, хотя его душа и была запачкана деньгами, но все равно наивно полагал, что стать священником — это его призвание. — Привет, — поздоровался Хенджун, поедая сэндвич, — я тебя так давно не видел, где ты был? — Минхи злило то, что Хенджун был приветлив со всеми. Ему не нравилось, что он добр ко всем. Минхи позволял себе гневаться на ближних своих, если они как-то касались Хенджуна, такого чистого ангела, что удосужился спуститсья с Эдена в их испорченный демонами мир. Хенджун стоял выше людей, желавших получить его, Минхи не смел ставить его рядом с божескими фигурами, но он все равно точно знал, что Хенджун выше людей. — Сегодня так по-особенному пахнет розами, — улыбнулся Хенджун. — Почему именно розы? — не понимал Чонмо, хлопая глазами. — Розы символизируют грехопадение, шипы у роз появились после изгнания Адама и Евы из Рая, тогда прекрасные нежные бутоны были окружены шипами, означающие грех Евы, которая потянулась за запретным плодом. Манящие цветы столь же опасны, сколько запретный плод. Поэтому розы с шипами это грех, и им нужно их подрезать, а розы без шипов это чистота и целомудрие, которые были присущи Деве Марии. — На самом деле наш епископ обожает розы, — сказал Хенджун и посмеялся, — они ведь красивые, — пожал плечами юноша.       После обеда Минхи отправился в библиотеку выполнять кое-какие поручения епископа. Ему не хотелось оставлять Хенджуна наедине с дьяконом Чонмо. К тому же, Минхи знал о том, что их священник падок на Хенджуна. Ему не нравилась мысль о том, что тот будет с ним и дьяконом, а Минхи рядом не будет. Если они начнут распутствовать, то Минхи точно ничего не сможет сделать им и спасти Хенджуна он тоже не сможет. Его это злило, он ненавидел то, что Хенджун не принадлежал ему, молодой человек хотел, чтобы Хенджун был только с ним и разговаривал тоже только с ним. Они выросли вместе, практически стали братьями, которые разделили одну судьбу.       В библиотеке Минхи изучал книги и рассматривал летописи, оставленные их церкви западными епископами. Библиотека была любимым местом юноши, он проводил здесь большую часть своего времени наедине с книгами. Минхи с большим увлечением читал каждую книгу здесь, за все это время Минхи прочитал каждую книгу на пыльных стеллажах минимум по шесть раз. Минхи, как и всегда, протирал полки, раскладывая книги на длинный старый стол, за которым чаще всего сидит только Минхи. Внезапно от мыслей парня отвлек глухой удар переплета о кафель, и парень обратил внимание на книгу, которая оказалась на полу. Дьякон огляделся по сторонам и подошел к книге, что лежала лицевой стороной на полу, черный матовый переплет с золотыми буквами на латинском, Минхи попытался прочесть, но он точно помнил, что такой книги ранее не было. — «Демон внутри меня», — прочитал Минхи и округлил глаза от неожиданности осознания, парень быстро положил книгу на стол и отошел. Упоминание демонов на территории церкви это греховно, но любопытство все же взяло над ним верх. Молодой человек взял книгу в руку и все же открыл, улавливая ушами хруст новой книги, парень рассматривал белоснежные матовые страницы, пахнущих сандалом, парень смотрел на демонов, изображенных на книге. Он не заметил, как увлекся чтением, листая мягкие страницы, Минхи внимательно читал все, что было написано, хоть и понимал, что запрещено, но люди устроены так, что их манит все запретное. — «В момент ревности да зависти сердце человеческое слаще всех темных душ вместе взятых, как сахар или тягучий медный сироп», — прочитал Минхи вслух, — «души ревнивцев и завистников вкушает демон…» — Минхи не смог прочитать слово, написанное в книге и решил продолжить, забив на это. — «Взови его, произнеся в сердце своем: gustare venenum invidiae meae*» — Минхи не понял значение написанных слов и перелистнул. В какой-то момент Минхи отложил книгу и продолжил прибираться, но внутри ему становилось странно. Парень сел на стул, чувствуя, как ноги его стались тяжелыми, глаза закрывались, а рот открывался, выпуская тоскливый зевок, и брюнет погрузился в сон, причмокивая губами. Минхи еле открыл глаза, видя, что библиотека погрузилась во мрак, а книги все также стояли на столе, работа осталась не законченной. Минхи потянулся, чувствуя боль в шее и вскочил на ноги, понимая, что совсем разленился и не сделал ничего за этот день, это не было похоже на него, он всегда выполнял поручения и никогда не давал себе даже присесть во время труда. Минхи с ужасом осознал, что погрузился в грех уныния, но он все же продолжил раскладывать книги по полкам, хотя тело его тяжелело, а веки закрывались, руки совсем ослабли, тянуло в сон. Закончив с библиотекой, Минхи наконец пошел к себе и улегся спать дальше, обнимая подушку.

***

      Утром Минхи проспал молитву и завтрак. Минхи поднялся кое-как и огляделся по сторонам, солнце было уже высоко, а за окном ученики церковной школы уже шли на уроки. Минхи вскочил, оделся и вышел из комнаты, сталкивая всех прохожих. Минхи не мог поверить в то, что проспал, хотя всегда просыпался раньше всех в пять или в шесть часов, чтобы в семь уже молиться и готовиться к службе. — Эй, с тобой все хорошо? Выглядишь не очень, — подметил Хенджун, видя как побледнели тонкие губы Минхи и как дрожали его холодные руки, его худое тело бросало в жар и в холод, во рту сухость, стеклянные глаза пытались уловить очертания движущихся силуэтов. — Да, все хорошо, — сказал Минхи, и холодный пот выступил на лбу юноши, ему становилось дурно, Минхи даже показалось, что он при смерти. Юноша решил, что это все из-за пропущенной молитвы и нарушения ряда правил утренней рутины. Он решил, что это ему наказание свыше за уныние и тоскливость. — Правда? Тебе, судя по всему, дурно, что за недуг тебя одолел? — Хенджун поднес бархатную руку ко лбу Минхи и, ощутив жар, перепугался за друга. — Температура высоченная! Минхи, тебе стоит пойти отдохнуть, поэтому ты так поздно встал? — Хенджун помог юноше встать и потихоньку понес в сторону его комнаты, игнорируя все уговоры Минхи оставить его, Хенджун не верил, что с ним все хорошо, он просто кивал головой и нес его почти что на себе. Хенджун посадил Минхи на кровать и расстегнул его рубашку. — Все тело горит, какой кошмар! Что за напасть? Где тебя так продуло? — Хенджун кое-как переодел брюнета и уложил на кровать, видя, как плохо ему становилось с каждой минутой. — Я принесу воды и поесть, а ты лежи пока. Я предупрежу эпископа о том, что тебе плохо, — сказал Хенджун и, замочив маленькое белое полотенце в холодной воде из-под крана в ванной Минхи и ложи на его горячий лоб, говоря, что все будет хорошо. Минхи давно перестал контролировать ситуацию, он отдался лишь недугу, чувствуя холод, хотя все тело горело, но его тело мерзло так, словно он находился зимой на улице нагишом. Ему становилось все хуже и хуже, Минхи буквально задыхался, ворочаясь в кровати. Внутри он молился, чтобы все прекратилось, тогда юноша стал молиться вслух, но его телу становилось еще хуже, изнутри в области груди все горело, щеки покраснели, живот крутило, Минхи чувствовал, что его словно разрывало изнутри. Юноша так и не закончил молиться, буквально стеная в мокрую от пота подушку от сильной температуры, головной боли и холода.       Хенджун пришел довольно быстро и поставил поднос на стол. Молодой человек сразу же подскочил к кровати друга и дал ему воды, испугавшись за юношу. Дьякон засунул в подмышку юноши градусник и стал очищать апельсин, думая, что тот просто простудился. Хенджун удивился, увидев довольно высокую температуру и поспешил дать ему жаропонижающее, тот проглотил, что-то бурча себе под нос. Минхи перестал о чем-либо думать, ему лишь хотелось, чтобы все это прекратилось, он ожидал, что ему станет легче, но становилось только хуже. Хенджун налил святой воды в стакан и дал Минхи, но через мгновение ротовая полость юноши словно загорелось, органы будто смещались внутри, Минхи выплюнул воду с кашлем, и через какое-то время следом за водой стало выходить все, что он съел днем ранее прямо на пол перед кроватью. Хенджун охнул и побежал звать скорую, он видел, как ему плохо, но Минхи даже не обратил внимание на Хенджуна. Минхи упал на пол и пополз к ванной, размазывая теплую вязкую рвоту белого света с рисинками по пижаме. Минхи кое-как дополз до душевой и включил холодную воду, раскрывая рот так, чтобы капли воды стекали ему в рот, вся пижама промокла от холодной воды, голова болела, руки и ноги скользили по кафелю. Минхи уронил голову на пол, слыша, как воды билась о твердую поверхность душевой. Минхи хотелось плакать, он не выдерживал больше таких болей, ему казалось, что он вот-вот скончается. Минхи чувствовал, как новая порция рвоты подступала к горлу, и Минхи стошнило прямо в душе. Юноша поднял голову и ужаснулся, видя кровь, на полу и на своих руках, кровь стекала в слив с водой. Минхи вскрикнул, не веря, парень отпятился назад, игнорируя боль по всему телу, Минхи снова вырвало, и кровь смешивалась с кусочками риса на пижаме, кровь стекала по подбородку, пачкая пол, Минхи уже не понимал, что с ним не так. Спустя мгновение Минхи погрузился во тьму, уже смирившись с тем, что он умер. — Ну же, признайся себе, мой маленький грешник, — прозвучал голос внутри Минхи, словно это говорил его мозг, — ты так развратен и грязен, покайся в своих грехах, прими и смирись, — звучал голос, и Минхи спрашивал себя, что происходит. —  Ты ведь хочешь его? Хочешь. Очень хочешь. Так грязно хочешь, — перед глазами все плыло, Минхи никого не слышал, но через мгновение перед глазами Минхи пристал образ Хенджуна в его костюме дьякона со спущенным плечом и оголенными ногами, его глаза были закатаны, образ его был развратен, и как бы Минхи не отгонял эти картины от себя, но он не мог даже сопротивляться таким видениям. Хенджун становился к нему все ближе и ближе, прося Минхи притронуться к нему, тот отгонял Хенджуна от себя, но рука его все равно тянулась к бархатной коже молодого человека, мурашки по телу прошлись от одного лишь прикосновения к соску обнаженного Хенджуна. — Ты ведь так этого хочешь, давай же, попробуй, прикоснись, — звучал низкий нечеловеческий голос с рыком в голове Минхи, тот не мог больше выдерживать. — Кто ты? — спросил Минхи дрожащим голосом. — Я тот, кто раскрое все твои потайные желания, все твои грешные грезы станут реальностью. Ты хочешь его, посмотри на себя со стороны, ты желаешь его больше всего, а в этом мире столько грязных людишек, желающих заполучить его, так много мужчин хотят его совратить. Ты правда хочешь, чтобы грешники овладели им и испортили его душу?  — звучал демонический голос, и Минхи не мог поверить в то, что слышал. Юноша пытался начать молиться, но рот его словно был заклеен. — О нет, нет-нет, пупсик, не смей даже произносить эти слова, закрой-ка ротик, — посмеялся голос, и Минхи потерял сознание окончательно. Минхи ничего не понимал, ему казалось, что он в страшном сне.       Минхи разбудил Хенджун, рядом стояла девушка и что-то писала на листке. Девушка в униформе вручила листок Хенджуну и что-то сказала, она с улыбкой сквозь маску пожелала здоровья и ушла, а Хенджун с ужасом посмотрел на Минхи. — Кровь, там была кровь, — сказал Минхи, и Хенджун заморгал. — Какая кровь? Минхи, какая кровь? — удивился юноша, и Минхи указа на ванную, но Хенджун помотал головой. — Никакой крови там не было, успокойся, ложись и спи, наверное, тебе это приснилось, — пожал плечами дьякон. Минхи стало легче, даже температура спала. Хенджун, как оказалось, убрал рвоту Минхи, поменял ему постельное белье и приготовил каши. — Вот, это список лекарств, я куплю в городе, — сказал Хенджун, но Минхи наотрез отказался пить химию. — Как же ты не понимаешь? Нужно пить лекарства, чтобы стать здоровее, — сказал Хенджун. — Не буду я пить все это, одна химия да и только, ни капли полезных свойств. Выпью настой из трав и съем лимон, не гоже пить химию, там ничего живого нет, — помотал головой Минхи. — Эх, — Хенджун ничего не мог поделать с убеждениями Минхи, который всегда отказывался от благ современности и даже не пил лекарства, разве что в детстве, но уже в отрочестве перестал принимать даже витамины, беря все от фруктов и овощей, выращенных на ферме при монастыре. Минхи был убежден в том, что химия, которую продают народу, только убивают все здоровое и живое человека. Хенджун всегда знал, что это все к добру не приведет. Он старался ухаживать за Минхи, когда тот болел, а юноша болел довольно часто.       Минхи отказывался верить в то, что в него вселился Дьявол. Он ведь не сделал ничего грешного, чтобы поддаться влиянию Дьявола, даже не подозревая о том, что же привлекло его нового «друга». Но с этого момента Минхи знал, что Хенджун точно будет около него.