Дальше бога нет

      Минхи не стал медлить. Как только ему стало легче, он сразу же отправился в библиотеку, юноша глазами искал тот черный переплет новой книги, он искал на полках, раскидывал старые книги, что падали на пол и теряли свою форму, а старые обложки не выдерживали такого падения. Минхи было уже все равно на эти книги, которые никому, кроме него, не были нужны в этом монастыре, ради которого он положил всю свою жизнь. Так и не найдя того, что ему нужно, Минхи ударил кулаком по столу, и крик из его уст заполнил пустую библиотеку. Юноша хватался за волосы, пытаясь понять, куда делась та книга, которая, как он полагал, и есть ключ к разгадке того, что с ним происходило. Минхи точно знал, что в него что-то вселилось, но он не хотел себе в этом признаваться, однако то, что сидело в нем, заставляло его сходить с ума. — Тебе от меня не избавиться, пупсик, — снова звучал тот неестественный голос, что не свойственен людям. Он звучал внутри, в его же голове, его Минхи слышал также четко, как свой собственный голос. — Это мы еще посмотрим, бес, — процедил сквозь зубы Минхи и выбежал из библиотеки, чуть ли не сталкивая сестер по пути. Те переглянулись, но Минхи и след простыл, за спиной он лишь слышал звуки недовольства старых сестер так называемой доброй воли. Минхи летел через ступеньки старой деревянной лестницы, он расталкивал людей, набирая скорость. Оказавшись у дверей церкви, Минхи прошел внутрь, разрезая своими шагами тишину в пустом зале. Перед золотым крестом юноша упал на колени, собрал пальцы, закрыл глаза и про себя стал читать молитву, находя выход в этом. — Под твою защиту прибегаем, пресвятая Дева Мария. Не презри молений наших в скорбях, но от всех опасностей избавляй, — начал читать про себя юноша, стоя на коленях, он верил в каждое произнесенное им слово, ему верилось, что от молитвы бес уйдет от него. Минхи не мог понять, почему же такая напасть настигла именно его — верующего, что молился исправно три раза в день и не брал ничего лишнего, он никогда не насильничал и не сговаривался против кого-то, всегда любил ближних своих и не прелюбодействовал. Он не упоминал Бога вне стенах церкви и не упоминал черта, так почему же к нему присосалась эта тварь? Минхи все никак не мог понять. Юноша чувствовал жар от свечей вокруг алтаря, в тишине он был сосредоточен только на молитве, которую читал. Но Минхи оторвал звонкий демонический смех из сотни голосов, церковные свечи погасли абсолютно все, и Минхи встал на ноги, видя, как пол под ним покрылся матовой черной пеленой, словно под ним была пустота, иконы зашевелились, стеная. словно последние века стояли неподвижно, крест начал шататься с громким скрипом, а из глаз Девы Марии рекой потекли кровавые слезы, тяжелые двери церкви захлопнулись, и Минхи оказался в ловушке. Святые с икон вырывались за золотые рамы, протягивая окостенелые руки к Минхи, что со всей силы сжимал крест в ладони, но от резкой боли Минхи отпустил крест, что оставил на бледной ладони отпечаток с кровавыми очертаниями. Святые все тянули свои руки к лику Минхи, а из глаз их стекала давно сгнившая темная кровь. Минхи не мог даже кричать, ему становилось страшно, Минхи сел на колени и закрыл лицо руками, ожидая что его убьют, но через мгновение все закончилось, и Минхи словно вышел из плотного болота. Парня бросало в дрожь, все тело обливало холодным потом, вся постель промокла, как и пижама и волосы дьякона, тот встал с кровати, радуясь тому, что все это ему приснилось.       Минхи уже не мог уснуть и решил умыться, парень пустил воду и стал тщательно умывать лицо. Парень поднял голову и, увидев свое лицо в крови, отпрянул назад, больно ударяясь головой о кафель, но шок был таким сильным, что Минхи не успел даже испугаться. Но в следующую секунду по его лицу стекала вода, а не кровь, а руки его мыли мокрыми. Дьякон покрестился, чувствуя себя, словно в бреду или во сне, ему не казалось, что его тело принадлежало ему, он видел этот мир каким-то странным, а слабость в теле, уныние и желание проспаться делали его голову совсем тяжелой. Минхи кое-как подошел к раковине и вновь умылся, ожидая, что ему станет легче. Дьякон знал, что в тех лекарствах не было ничего святого, к тому же его организм еще сильнее ослаб, поэтому ему не оставалось ничего, кроме как злиться на врачей и Хенджуна, который дал ему лекарство, эту отраву, изгоняющее человеческое начало и все здоровье. — Ну привет, — послышался все тот же голос, но уже не в голове Минхи, а где-то в комнате. Кан поднял голову и оцепенел, смотря на зеркало, в котором вместо привычного отражения был черный силуэт, с которого темной дымкой сползали песчинки, на черном силуэте можно было разглядеть лишь ряд неестественно широкой улыбки ряда крупных и острых зубов, коих было уж точно больше сотни в одной пасти, а два круглых, огромных, белых глаза глядели на него, пока длинные острые когти на шести пальцах на каждой широкой руке постукивали друг о друга. — Надеюсь, ты не против? — прорычало чудище, роняя вязкие гнилые и желтоватые слюни на раму зеркала. Чудище высунуло одну длинную ногу с лапищем, а затем вторую, через мгновение перед Минхи стояло длинное существо, поворачивая голову вокруг своей оси, подобно сове. Его огромные руки, длинные конечности, нечеловеческий рост в три метра и длинные острые когти наводили ужас и страх такой, что Минхи сел на пол, позабыв все молитвы, которые помнил наизусть и мог сказать, даже если его разбудить среди ночи. Чудище сделало шаг, но развалилось в мост и стало переминаться с руки на руки, с ноги на ногу, поворачивая сначала туловище потом голову, параллельно издавая что-то похожее на смех. — Твоя душа такая вкусная, — протянул монстр, схватив юношу за ногу, — такой худой, щупленький, длинный… — замолчала нечисть, и вновь, обнажая острые клыки, улыбнулся и удовлетворенно произнес голосами десяти человек, — …похож на меня, — и смех раздался в сердцах. Все, что мог выдавить из себя Минхи, это жалкий писк крысы, которого поймали за хвост. — Прочь, нечисть! — что есть мочи произнес Минхи, но, немного погодя, бес лишь рассмеялся, закидывая шею назад так, что оторвалась голова и покатилась по всей комнате, а затем вернулась на место. Минхи весь сжимался внутри при виде самого демона, это был демон, самый настоящий, которого так боялся Минхи, но почему же такое существо пришло именно к Минхи? К примерному дьякону, исповедовавшего самые правильные мысли и следовавшего всем законам божьим? — Называешь меня нечистью, а сам-то? Сам нечист, сам грязен, сам, — рычал подобно псу демон, таща к себе Минхи, но тот сопротивлялся, молясь все больше и больше, но ничего не происходило. Он продолжал тащить Минхи, вцепившегося в деревянный пол короткими ногтями, в которые впивалась заноза, а из пальцев его капала кровь, но Минхи боли не чувствовал. Демон все продолжал говорить «сам», видя, как его боялась его жертва. — Я безгрешен! Я безгрешен! Я чист! — кричал, что есть мочи Минхи, но все его слова только смешили убежденного в своей силе демона. — Бог отвернулся от тебя, от грешников отворачивается, — сказал бес, но Минхи продолжал взывать бога, прося пощады у него, но демон не уходил. Минхи смотрел на него и тихо просил пощады внутри себя, ему не хотелось смотреть на демона, который тянул его к себе. — Я не грешник, — уверенный в своей правоте, Минхи продолжал отталкивать от себя демона, ему не хотелось, но демон только смеялся над ним. Когда Минхи оказался напротив его клыков, парень укусил черную плоть, чувствуя гниль, и монстр взвыл, крича так сильно, что все в комнате начало трястись, в следующее мгновение Минхи вышел в свою спальню, схватился за оставленный Хенджуном графин со святой водой и брызнул демону в морду, и тот закричал, держа обожженное лицо лапами, он бился спиной о стены, пытался встать, но Минхи продолжал лить на него святую воду, которая казалась бесконечной. Демон стал превращаться в лужу, в конце концов, демон испарился, оставив за собой дым со словами: — Я все равно буду жить в тебе, — прошептал демон и испарился. После того, как демон испарился, Минхи будто бы вернулся в реальность, но не было ощущения того, что он проснулся, ему казалось, что он все еще в каком-то бреду, который отступал от него понемногу. Минхи на ватных ногах дошел до, как оказалась, узкой кровати и упал на матрас, крывшись одеялом. Дьякон не понимал, сон это или нет, это не было похоже на что-то похожее на сон, но он словно вышел из какого-то пространства. Минхи улегся на подушку, ему казалось, что все вокруг кружилось, парень долго смотрел на потолок, который крутился, и Минхи чувствовал приступы тошноты, дьякон укрылся одеялом, чувствуя, как вокруг него все перемещалось. Ему становилось слишком дурно, поэтому Минхи надеялся заснуть, чтобы не чувствовать ничего странного. Минхи в конце концов заснул, но спалось ему неспокойно. — Доброе утро, — послышался знакомый сладкий голос, и Минхи открыл глаза, видя, как утренние лучи уже проникали в комнату дьякона. Тот проснулся в холодном поту, чувствуя, как к его спине прилипла ткань мокрой пижамы, парень встал, потянулся и зевнул. Хенджун улыбнулся, спросил как дела и поставил поднос на стол. — Ты все выпил что ли? — поинтересовался с каким-то удивлением Хенджун, держа графин из-под святой воды на полу, Хенджун поставил графин на стол, а Минхи лишь кивнул. — Сегодня такая замечательная погода! Я встал ранним утром и собрал цветы, решил, что тебе понравится, — сказал дьякон и поставил желтые и фиолетовые цветы с белыми пятнами между ними в вазу, — Минхи-а, тебе нужно пить лекарства, что бы ты не говорил, понял? Я нарезал яблок и принес кашу, тебе нужно много питаться, — Хенджун ходил по комнате, прибираясь, что-то поднимая и суетясь, — поэтому я принес тебе еще крепкий чай с лимоном и ромашкой, хлеб и шоколад, тебе нужны силы, — Минхи умиляла эта забота Хенджуна, который поправлял ему подушку, смывал капли пота со лба молодого человека и гладил его черные длинные волосы. Хенджун был очень добрым и заботливым, поэтому он не мог отказать кому-то в заботе, каждый раз, когда Минхи настигал недуг, Хенджун оказывался рядом и ухаживал за ним. Тогда он чувствовал, что Хенджун целиком и полностью принадлежал ему, никто в мире более не мог оторвать его у Минхи. Дьякону нравилось то внимание и та ласка от нежных рук Хенджуна, что так старался ухаживать за другом своим. Хенджун сел на стул и поднес ложку с кашей ко рту Минхи, тот взял ложку, чувствуя полусладкий вкус рисовой каши на воде с кунжутом, которые придавали интересный вкус во рту Минхи. Дав несколько ложек горячей каши, Хенджун поднес палочками кусочек яблока, и тот съел кусок с большим удовольствием. Но ему нравилась не столько еда, сколько внимание Хенджуна, которое он уделял ему только тогда, когда Минхи болел. Минхи заметил что-то блестящее на тонкой и шее Хенджуна. — Что это? — спросил парень. — Это? — округлил и без того большие глаза Хенджун, показывая кулон с прозрачным камнем.— Отец Людовик подарил мне, — новая порция ревности накрыла Минхи, голос в голове раздавался эхом, спрашивая его, что от Хенджуна хотел этот грешник, — он сказал, что это маятник. Если рядом окажется демон, то он станет белым, но я в это не верю, — посмеялся юноша, Минхи посмотрел на камень и сглотнул. Дьякон протянул свою тощую руку к камню, но тот будто обжог его пальцы, и Минхи немедленно убрал руку, наблюдая за тем, как прозрачный отшлифованный камень в форме капли, напоминавшей чистую ангельскую слезу, побелел. — Что такое? — удивился Хенджун, откладывая поднос. Его нежные и теплые руки коснулись сухих рук Минхи, и поток холодного воздуха окутал длинные пальцы. — Горячий, — сказал Минхи, цокая. — Правда? Может, тебе показалось? — Кан не спорил с Хенджуном и пожал плечами в незнании. Тот лишь наивно улыбнулся так, как мог улыбаться только он. И как же Минхи хотел, чтобы эта улыбка принадлежала только ему, чтобы никто, кроме Минхи и зеркала в комнате Хенджуна, не видел эту улыбку, полную света и искренности, как он умилительно улыбался только Минхи, ему хотелось, чтобы каждая его улыбка принадлежала только ему одному. И как же он жалел, когла видел, что Хенджун дарил ее кому-то еще. Хенджун лег рядом с Минхи, и тот окутал его своим одеялом, прижимая к худому костлявому телу, чувствуя тепло и чистый запах мыла и трав, которые напоминали Минхи о том, что в стенах монастыря они в безопасности. Хенджун положил голову на плечо Минхи и прикрыл глаза, а тот даже не чувствовал веса юноши, он ощущал только внутреннее тепло, любимый запах и нежность тела Сона. Более умиротворенным и счастливым тот еще себя не чувствовал как в те моменты, когда Хенджун залезал к нему под одеяло и, подобно кошачьему потомству, прижимался к его костям, обтянутыми кожей.       В деревянную дверь постучали, но не дождавшись ответа, в комнату вошел Отец Людовик, опрокидывая высокомерным и даже презрительным взглядом помещение, еще больше его, и без того морщинистое лицо, поморщилось при виде двух юношей, деливших тесное ложе. Словно черный тяжелый дым его стройный силуэт оказался у кровати, и черные глаза недовольно оглядели дьяконов. — Отец, — тут же Хенджун вскочил с теплой постели и уронил голову, мгновенно лишив Минхи себя. — Не гоже было б мужчинам делить ложе на двоих, — высокомерно сказал отец, подойдя к Хенджуну слишком близко. Минхи смотрел и думал, что убил бы его. Морщинистая и сухая рука коснулась круглого подбородка юноши, поднимая его голову к себе, и Минхи очень ярко себе представлял, как графином из-под святой воды он бы снес ему голову, а острыми кусочками стекла точно отрезал ему его маленькое сердце на последнем воздыхании. Он себе ярко представлял, как повалил бы Отца Людовика и растерзал бы его лицо стеклами пустого графина с крестом, и теплая кровь капнула бы на лицо Минхи. — А вы почему не встаете? — спросил Людовик, отрывая Минхи от грешных мыслей. — Дьякон Кан негодуют нынче, прошу простить его, Отец, — попросил Хенджун его голосом, каким просят дети родителей не выкидывать щенка. — Что ж, поправляйтесь, — тихо произнес мужчина, — дьякон Сон, не соизволите ли вы пройти со мной в сад. Боюсь, я не в том возрасте, чтобы наклоняться к розам, — и старик улыбнулся, показывая свои зубы. И Минхи видел эти злые намерения отца, что положил свою руку на плечо дьякона. — Разумеется, Отец Людовик, — согласился Хенджун, — Минхи-а, сегодня тебе нужно отдохнуть, поешь каши, а я приду, как только закончу, — улыбнулся юноша, наивно веря Людовику, что был похож больше на демона, чем на человека. Внутри себя Минхи все больше и больше, с каждой минутой больше, желал искренне смерти священнику, видя, как тот умирал самыми кровожадными и мучительными способами. Но в другой момент Минхи качнул головой и подумал, что же он ближнему своему желает смерти? Бог велел быть милостивым и терпеливым, но почему же Минхи так презирал и проклинал внутри себя Людовика? Он был уверен в том, что Людовик что-то утаивал. — Он хочет его, все вокруг хотят его заполучить, — шептал внутренний голос, шипя, словно искушая Минхи, которому хотелось отрубить голову Людовику, что посмел притронуться грязными руками к чистому Хенджуну.

***

      Ближе к полудню Минхи стало лучше. Он даже смог навести порядок в комнате, поесть и пойти на молитву. Того странного ощущения у него уже не было. Видать, молитвы и святая вода помогли ему. Минхи всегда знал, что в лекарствах один вред, поэтому и не пил никогда, даже в детстве. После обеда дьякон пошел в сад читать книгу под большим деревом, которое посадили еще век назад. Юноша любил читать Библию, сидя под деревом, пока его мощные ветви укрывали его от солнца, а шелест зеленых листьев ласкал его слух. — Хен, мы идем купаться, лето ведь, не хочешь с нами? — поинтересовался воспитанник приюта, держа надувной круг и большую сумку, его голову прикрывала большая соломенная шляпа, а на плече висело полотенце. — Нет, не хочу, — помотал головой Минхи. — Не трогай хена, дьякон Сон Хенджун сказал, что он болеет, пусть отдыхает, а мы сами пойдем да покупаемся, — сказал Чонмо, обнимая первого за плечи. — Хорошо. Выздоравливай, хен, — на его смуглом блестящем лице возникла улыбка, и парень поспешил уйти вместе с Чонмо. Кан пожелал хорошего дня, видя, как те уходили. Минхи не было дело до этого воспитанника, он даже имя его не помнил, только знал фамилию Ким, но Минхи знал, что тот был не равнодушен к нему и старался приблизиться, но стеснялся. Минхи же не хотел, чтобы тот приближался, ведь это грех любить мужчину мужчине точно такой же, как любить женщине женщину. Мужчина должен быть только с женщиной, а женщина только с мужчиной, но никак не со своим же полом, не то как однополые пары принесут в этот свет детей? Минхи этого не понимал. Он просто отказывался понимать этакую связь между двумя мужчинами или женщинами, он точно не был таким, но все же интерес у него присутствовал, скорее, ему было любопытно узнать об этом, чтобы хоть как-то понять их, заблудших душ.       Закончив чтение, Минхи отправился в приют. Ему недолго пришлось идти, сразу там на входе он встретил сестер Доброй воли, которые воспитывают мальчишек здесь. Сестры не отличались щедростью и мягкостью, они всегда воспитывали детей в строгости и скромности. В качестве наказания, которое мальчики получали больше, чем поощрение, сестры запирали воспитанников в темном чулане перед алтарем Иисуса, дабы исповедоваться и молить прощения перед ним. Но их самым любимым «методом воспитания» являлось стояние на горохе. Провинившегося воспитанника ставили на сухой горох на колени и заставляли стоять, пока сестра не дочитает все молитвы. Минхи редко наказывали, он мог вспомнить только один раз. Его наказывали лишь однажды. Когда он был еще совсем маленьким, в Рождество ему захотелось взять конфету раньше положенного, за что его и заперли в чулане. Тогда ему было страшно, в чулане было особенно холодно, в отличие от приюта. Хоть и во всем приюте стоял невыносимый холод, в чулане было слишком холодно. После выхода из него, многие болели, и Минхи также заболел так сильно, что сестрам в гневе пришлось вызывать врачей. В качестве похвалы сестры давали яблоко или апельсин, который воспитанники и так получали на завтраке. Редко можно было видеть улыбку на их скудных морщинистых лицах. Часто они хмурились, злились, но точно не улыбались, а о ласке никакой речи идти не могло. Поэтому многие выросли, не зная ласки и заботы. Однако Хенджун вырос отнюдь не строгим и бездушным дьяконом, а лучезарным. Минхи же вырос именно таким, каким воспитали его сестры Доброй воли: чопарным, хмурым, скучным и даже каким-то обозленным на внешний мир.       Минхи, как и всегда, застал Хенджуна в столовой. Юноша улыбчиво накладывал еду в тарелки воспитанников, желая хорошего дня. Только он мог скрасить это мрачное место. Все воспитанники ели то, что готовили сестры, а их еда была такой, что врагу не приготовишь. Порой даже ложка могла застрять в этой густой жиже, если та остынет. Минхи был лишен вкусов, он ничего, кроме кимчи, риса и курицы и не ел никогда. Пробовал лишь острые блюда иногда, но более он ничего не ел: кислое ему было знакомо от диких яблок в саду, которые маленький Минхи по незнанию съел, сорвав с дерева, острое он пробовал из кимчи, без которого не обходится ни один прием пищи корейца, горькое он знал от крепкого кофе, которое Минхи варил каждое утро и пил без сливок или сахара, горьким также мог быть чай из трав, после него спать точно нельзя было, а сладкое ему было известно от фруктов, кукурузы и сахара в каше по утрам. Рацион его никогда не был разнообразен. Минхи помнил, что ел шоколад в последний раз много лет назад, еще будучи ребенком, но более никогда и не думал о конфетах и прочих гадостях, упаковки из-под которых он находил под кроватями воспитанников приюта. Такая продукция была недопустима в стенах монастыря, поэтому Минхи приходилось брать воспитание сирот в свои худые руки. — Это что? — ровная шеренга опущенных черных голов виноватых мальчишек простиралась по всей просторной комнате, по которой стояли кровати и тумбочки. Воспитанники спали в общих комнатах по десять, а то и двадцать человек. Минхи тоже так жил, и он считал, что эти воспитанники жили слишком хорошо. — Что это, я вас спрашиваю? — Минхи двумя пальцами держал разноцветную упаковку из-под чипсов, нависая над мальчиками, которые смотрели на него глазами полными отчаяния. Никто не мог решиться, слыша низкий голос юноши. Он был старше их всего лет на десять, но они его боялись. — Ладно, не хотите говорить, я сам найду, — сказал Минхи и подошел к кровати, он указал на мебель, и все глазами посмотрели на парня в конце шеренги. Минхи быстро оказался напротив этого мальчика с пухлыми щеками и наклонился над ним. Мальчик под черными глазами не мог даже пошевелиться, он лишь смотрел на него и надеялся, что тот, если мальчик не будет дышать, не заметит его. Но в следующее мгновение тонкая длинная палка, разрезая воздух, прошлась по ноге мальчика, оставляя красные следы от палки. Мальчику даже не хотелось сознаваться, зная, что он сделает только хуже. Минхи размахивал палкой, нанося удар за ударом по коже мальчика, пока красные полосы не стали слишком заметными, после еще одного удара по одному и тому же месту, у мальчика пошла кровь. Минхи словно был в тумане, он ничего не видел и не слышал, нанося удары по коже воспитанника, пока тот ронял слезы, стараясь сдержать крики. Хоть Минхи и был худым и даже тощим, но его удары были слишком сильными, он не жалел сил на воспитанников, оставляя кровавые полосы палкой. Он наказывал непослушных мальчишек, они должны были понять, где их место, а также должны были научиться не реветь в такие моменты, ведь Бог любит их испытывать. Минхи считал, что это не грех, он бил мальчишку так сильно, что тот в конце концов упал на пол, все еще пытаясь не плакать, а люди, что проходили мимо открытой комнаты, никак не реагировали на это. Смотря на то, с каким нездоровым удовольствием Минхи бил мальчишек, люди спрашивали себя: откуда у такого молодого юноши столько ненависти? Видя то, как дети плакали и кричали, как они его боялись и как реагировали на его крики, он получал удовольствие. Это чувство уважения и страха придавали ему сил. Он продолжал бить этого мальчика так, что на его коже оставались кровавые подтеки, Минхи входил в азарт. — Что ты делаешь? — послышался знакомый голос, и перед Минхи вместо воспитанника встал Хенджун, схватив юношу за запястье. Тот ненавидел те моменты, когда Минхи таким образом воспитывал мальчиков, которые даже дышать боялись при нем. Хенджун никогда не понимал сестер Доброй воли, которые избивали воспитанников также, как это делал Минхи. — Минсо, ты в порядке? Пойдем, я отведу тебя к врачу, — Хенджун подхватил ребенка и понес в сторону медпункта при монастыре, но Хенджун уже знал, что никакой помощи ему там не окажут. Дьякон научился лечить раны и даже разобрался в препаратах, чтобы давать их детям, он не мог смотреть на то, как Минхи с большой радостью в своих глазах он избивал ребенка. Хенджун точно знал, что такие жестокие наказания ни к чему хорошему не приведут, юноша был настроен снова поговорить с Минхи, чтобы тот не был так жесток к детям, которые не смогут дать отпор Минхи с палкой. Ему казалось, что Минхи становился таким же, как и сестры Доброй воли, которые также избивали их и унижали, Хенджун боялся, что Минхи совсем себя потеряет. Раньше он был очень добрым и любопытным мальчиком, он никогда не хмурился и не грустил, но теперь на его бледном лице изредка показывалась улыбка. Даже если Хенджун и заставал ее, то очень редкую и блеклую.