Дальше бога нет

      Безмятежное утро. Солнце просыпалось с неохотой, а луна исчезала, оставляя за собой синий след в тишине спавшего леса над церковным крестом, встречавшего каменным ликом первые лучи сонного солнца. Легкий полупрозрачный туман неспешно плыл над зеленым озером, оставляя после себя росу на спавшей все еще траве, и только сонный волочащий за собой ноги ветер смог прогнать туман обратно до ночи, а траву проснуться и рассыпаться в возмущенном шелесте, пока птицы тревожили деревья щебетанием. Между тем, монастырь возвращался к жизни, замершей на совсем неспокойную ночь. Первыми проснулись сестры Доброй Воли всем своим хладнокровием тревожа детский сон сирот писклявыми свистками, кричащими о начале нового дня. Постепенно жизнь возвращалась в свое русло, и Минхи проснулся вместе с монастырем, застав утро в кровати.       Смутно помня, как его тело легко на кровать, как он заснул, он поплелся в ванную приводить себя в порядок. Как ни странно, он чувствовал себя лучше, чем вчера и даже лучше, чем когда-либо. Юноша оделся и спустился на завтрак, ощущая абсолютную легкость и аромат роз. Сестры, да и просто ученики, сироты были удивлены его легкой походкой, заменившей внезапно хмурый взгляд и тяжелый шаг с абсолютно прямой осанкой, и пожеланиями доброго утра вместо презрительного фырканья и ворчаний уже с утра. И только повариха, завидевшая его, потянулась к рисовой каше, к которой он так привык, как тот, неожиданно для всех в столовой, попросил то, что никак от него услышать не ожидали. — Дайте-ка мне яичницу с ветчиной, — попросил он, и мгновенно тишина нависла над столовой, а удивленные взгляды были направлены на него. Повариха захлопала глазами и переспросила, считая, что ей послышалось, — говорю, будьте любезны подать яичницу с ветчиной, да чтоб ветчины побольше, — и та выполнила просьбу, юноша не скупился на благодарение и уселся за столик с не менее шокированными Хенджуном и Ку Чонмо.       Парни обменялись удивленными взглядами и посмотрели на Минхи, съедающего с большим аппетитом золотистый хрустящий тост с толстым слоем джема на масле. Парень никогда ничего подобного не ел в своей жизни, и Хенджун был приятно шокирован такими изменениями в своем друге, поедающего помимо рисовой каши и другую еду. Практически сразу Минхи опустошил всю тарелку с огромным количеством ветчины с яичницей, даже не прожевав толком здоровенные куски, и парни переглянулись вновь, видя, как их друг с удовольствием завтракал. Чонмо испуганно поинтересовалась, будет ли он есть шоколад, и Минхи согласился практически сразу, схватив батончик с рук епископа, Минхи сразу съел его так, будто от этого зависела вся его жизнь, будто только этот шоколадный батончик мог спасти его от страшной болезни. Сам Минхи даже не понимал, почему вдруг проснулся его аппетит, и почему его так тянуло к еде. Каждый кусок поглощенной пищи казался ему вкуснейшим, но сытость так и не наступала. Минхи презирал любой грех, в том числе и чревоугодие, но именно сейчас ему хотелось утолить свой голод чем-то большим, чем простая еда из столовой. — Ты точно в порядке, хен? — поинтересовался Хенджун, и Чонмо также был полон вопросов к прежде хмурому парню. — В полном. Чувствую себя живым, как никогда ранее, — ответил Минхи с полным удовлетворением, — знаете, нечего засиживаться в монастыре, давайте выйдем в город, прогуляемся, — предложил Минхи. — Город? Надо же, дьякон Кан Минхи хочет в город, я даже не знаю, что сказать, — удивился Чонмо, откинувшись назад на стуле, и ему правда было нечего сказать впервые за всю свою жизнь. В этот момент молодой человек подумал: неужели и Бог спустится на Землю, раз сам Кан Минхи — лицо чопорности — решился наконец выйти в город самостоятельно без какой-либо необходимости.       И только завтрак закончился, как наступила молитва, и все воспитанники стройным рядом шли молиться, опустив одинаковые головы. И в момент, когда последние уста произнесли последние строки молитвы, в церковь ворвалась сестра Доброй воли с криками, потрясшими всех, в том числе и Минхи. Громкий ее пораженный скрипучий голос раздался так, что и иконы вздрогнули бы от услышанного из ее уст слов: — Отец Людовик погиб! Найден был без сердца! — крики ее раздались в сердцах всех, и священник, округлив глаза, привстал, поправив подол темной материи, называемой накидкой. Словно сирена верещала старая сестра, размахивая руками налево-направо, и все замерли статуями. Дрожащие руки и шепот крестили людей, и на руках вставали волосы от испуга. Минхи, каким-то образом, не испугался вместе со всеми, на душе его поселилось удовлетворительное блаженство, а на бледном лице появилась блаженная улыбка, победная улыбка Гитлера над всеми евреями. — Как же так? Какое зверское убийство, — шептались люди, и Хенджун посмотрел на своего друга, тот, без какого-либо стеснения и даже с хвастовством сказал, что его сердце ничего не стоило, и поэтому наверняка его и вырвали. Хенджун и считал справедливым его убийство, но и оставлять убийцу на свободе не лучшее из решений, и Бог непременно накажет его тоже за все сделанное. Чонмо посчитал, что это равноценное преступление. Бог все же наказал священника, носящего столь важное звание, носящего имя секретаря самого Господа, послав ему убийцу. Его смерть — цена за совершенный грех. Минхи улыбнулся Чонмо, и тому показалось, что его зловещая улыбка была слишком уж самодовольной, но он не стал внедряться в подробности и просто не придать этому никакого значения.

***

      Монастырь с церковью был построен недалеко от небольшого и уютного города, до которого сорок минут езды. Здесь не было стильных бутиков или каких-то брендов, типичный провинциальный городок, где уважаемыми людьми становятся священники, дьяконы, епископы и сестры Доброй воли. Сюда туристы приезжают со всех уголков Света и даже со всей страны, чтобы увидеть тот самый кусочек католического христианства, пустившего корни в Корее. Единственный отель во всем городе проводил экскурсии по церкви и монастырю, рассказывая одну и ту же историю, которую помнят и знают все жители города от и до. На контрасте с мрачными домами, приветливые жители всегда были готовы помочь заплутавшим путникам и указать дорогу. Здесь также многие разговаривали на английском из-за влияния европейской культуры. Часть Европы оказалась отражена в каменных домах, узких улочках, каменном мосту, по которому проезжали корейские машины и ездили на велосипедах корейцы, несмотря на то, что город являлся частью Кореи, здесь не было присущих корейским городам ярких безвкусных вывесок, темных паутин над головами. Корею в этом маленьком городе-диковинке выдавали холмистые дороги, корейцы и музыка, доносящаяся из кафе или магазинов, но каменные дома отличались пот привычных корейских хотя бы тем, что большинство из них отражало готическую архитектуру в виде высоких окон. Здесь Европа и Азия встретились в гармоничном союзе без поглощения друг друга, а городскую размеренную суету разбавляла растительность в виде сирени, небольших кустов вдоль дороги и освежающий воздух небольшого города. Также и статуи здесь кричали о том, что Европа была здесь и задержалась ненадолго вместе с корейскими традициями. Город молод, был построен американцами и служило только для небольшого лагеря американских солдат после освобождения Кореи от японской оккупации, но после американцев здесь осталась излюбленная католическая церковь, доработанная уже корейцами и здания, а теперь город населяли корейцы и метисы после смешанных браков. И только здесь можно было попробовать тот самый американский бургер, чей рецепт американцы любезно оставили, и не было в этом обыкновенном, но одновременно особенном бургере, той привычной для корейцев остроты и специй. Здесь располагалась больница, школы и кое-какие центры, был тут и торговый центр с магазинами, но в основном все местные закупались в городе побольше.       Минхи выходил в город только при необходимости, но он никогда не выходил сюда ради развлечений или отдыха, запираясь в библиотеке. Сегодня же он решил впервые выйти и прогуляться по причудливым окрестностям с другом. Хенджун после всех событий выглядел весьма и весьма печально, нося балахоны и смотря в землю, и Минхи не устраивало то, что его друг оставался таким расстроенным, что сердце его разрывалось. Юноша устранил того, по чьей «милости» Хенджун так страдал, но все равно это не сделало его ангела хотя бы немного счастливым. Его большие обычно блестящие живо глаза, коим мог позавидовать сам космос со своими неприлично яркими звездами, больше не озаряли радостью, заражавшей окружающих, а его уголки губ не поднимались более в улыбке. Ангел был испачкан. Грешник вытер о его невидимые крылья свои руки, но Минхи знал, что не будет ему покоя в Аду, и Минхи был уверен в этом. — Ты в порядке? — поинтересовался у Хенджуна Чонмо, взяв его под руку с сожалеющим взглядом, на что Хенджун ответил только то, что все еще не простил священника. — Бог велел уметь прощать, но почему я не могу его простить никак? — Хенджун оказался в смятении. Прощать ему не хотелось, а затаить обиду казалось ему грехоподобным, и не мог он злиться на кого-либо еще, зная, что Бог накажет грешника за все сделанное им и его руками. — Ты в праве не прощать, Бог поймет тебя и позволит тебе злиться. потому что твоя душа была растоптана, и ты ни в чем не виноват. Если тебе плохо, то ты можешь поговорить об этом, и тебе станет легче. Я всегда буду на твоей стороне, — Чонмо улыбнулся и слегка коснулся чужих плеч, не замечая пристального и ревностного наблюдения за ним пары черных глаз. — Спасибо, хен, ты всегда меня поддержишь, — и Хенджун позволил ему обнять себя. Длинные пальцы выронили пластиковый стакан, и по полу разлился алый сок, пачкая своими каплями белые кроссовки Минхи. как этот смертный посмел прикоснуться к его ангелу? Как посмел отозваться на его свет?       парни обернулись на Минхи и поругали за то, что он разлил напиток, но Чонмо все же взял салфетки и принялся убирать сок с пола, пока Минхи стоял, представляя себе ярко, как разбил бы его череп о кафель, как впился бы вилкой в его глаза и раскромсал бы его лицо, чтобы тот больше никогда не мог видеть Хенджуна, но он остановился с ужасом обдумывая то, что хотел с ним сделать. Неужто он хотел было поднять руку на человека за то, что коснулись его сокровище? В этот момент внутри него бушевал пожар, сжигая последние дома его убеждений и нравственности, которые он имел в своей уже почерневшей душе. Взяв себе еды, парни остановились поесть за столиками фудкорта. Чонмо и Хенджун были удивлены тем, как много еды набрал себе Минхи: несколько больших картошек фри, три бургера, колу и наггетсы, сам он бы все не съел, на его подносе лежала порция нескольких человек, но на удивление, Минхи поглощал бургеры один за другим, раскрывая рот до невиданных размеров. Чонмо и Хенджун сочли это забавным ровно до того момента, когда их вечно голодный друг пошл за вторым ровно таким же подносом, и вот тогда они забеспокоились, но позже перевели в шутку, говоря, что Минхи просто наедался за все года своей жизни фастфудом. Сколько бы жирных бургеров и картошки он бы не съел, голод оказался выносливым воином, не пожелавшим просто так уйти без своего обещанного бургера. Минхи не понимал, как он мог так много есть и все равно оставаться голодным так, что ему хотелось проглотить всего кита. Он бы съел целого слона, если бы мог. — Остановись, не то лопнешь, — Чонмо положил руку на руку Минхи, остановив его, и тот недовольно только посмотрел на друга так, что вот-вот съест и его самого. Парень отпустил руку дьякона и просто сказал, что позже у него заболит живот. Чонмо задавался вопросом, как Минхи мог столько есть. — Минхи, ты правда вот-вот лопнешь, хватит, пошли лучше к автоматам, я научу тебя играть, — позвал его Хенджун, и парни двинулись в сторону игровых автоматах, и Минхи поначалу отказывался, но позже сам не заметил, как оказался вовлеченным в очередную игр, отлично справляясь с ними. — Новичкам всегда везет, — пошутил Хенджун, видя, как мастерски его друг владел игровым пистолетом, который ловко и умело стрелял по зомби.       Впервые Минхи оказался за стенами монастыри в таком свете без привычной ему чопорности и презрением к тому, что любили обычно люди. Ему казалось, что его сердце забилось вновь, и теперь он мог чувствовать себя живым, он мог чувствовать свое худое тело, мог есть и пить все, что ему на самом деле хотелось попробовать больше всего. Он и не думал, что такие простые вещи могли сделать его счастливым, но в то же время он находил все это чересчур странным. Ему казалось, что он перестал быть собой в какой-то момент, и теперь Минхи мог дышать, а не сидеть скелетом на стуле.       Вечером парни поехали в монастырь обратно, где поужинали и разошлись по комнатам, и только Минхи решил остаться у роз полюбоваться ими. Столь красивые цветы своими шипами приносили столько боли тем, кто хотел сорвать их, поэтому их им срезали ножницами. Алые бутоны становились еще прекраснее при лунном свете, когда ветер ласкал их и срывал листья с их стеблей. Минхи наконец прекрасно провел время, попробовал жить как человек хотя бы денек и уже признался в том, что это было не так уж и плохо, и что он зря раньше не сделал этого, ведь святыми становятся не от количества запретов и терпения, а от количества поступков, совершенных при жизни. Хотел было юноша уйти, как его носа коснулся чудный аромат, и парень остановился, держась за впалый живот, заурчавший от желания поесть, и парень сглотнул слюну, слыша ароматы специй, мяса и чего-то сочного. Словно под гипнозом и под пением ангелов, Минхи повернулся, видя открывшиеся двери церкви, из которых валил теплый свет с ароматами еды, звавших только его. Минхи даже не заметил, как пошел прямо сквозь розы, чьи шипы и терна царапали его одежду, он шел за ароматами и едой так, словно никогда больше не удастся ему поесть. Голод одолевал его с новой силой, и Минхи шел. не ведая, что топтал бутоны под собой, двигаясь к церкви. И вот оказался он перед длинным столом, закрытым белоснежной скатертью с золотыми узорами по поверхности, а вся зала с иконами сияла, и зеркала вокруг стола без единого развода на безупречной холодной поверхности ничуть не смущала Минхи, и ангелы кружили над столом, но в этом блеске и золоте Минхи манили вовсе не роскошь и даже не алмазная люстра вместо жирных свеч, а содержимое стола. Глаза разбегались от изобилия всего вкусного на столе: запеченая утка в брусничном соусе с яблоками вокруг, ровно нарезанные куски стейка с кровью и хрустящей корочкой, пирожные на подносах с нежнейшим кремом с вишней на верхушке белоснежной завитушки. В своей жизни Минхи не видел столько еды, и с жадностью подбежал к столу к потрясающим вкусностям. Он руками хватал все, что попадалось, поглощая абсолютно все, что видел. Юноша оказался в экстазе от раскрывшихся ему вкусов, он отрывал зубами куски от таявшей во рту ножки курицы, при этом заливая в рот подливы, не заметив, как оказался ногами на столе, наступая ботинками на обглоданные им же пустые тарелки, а его руки хватали все, что только могли, и Минхи уже не соображал, он абсолютно не контролировал себя и пытался съесть все на этом столе, пуская с лозы виноград, а вино лилось прямо к нему в рот. Зеркала вокруг видели все и показывали ему то, как сильно он стал за считанные секунды одержим едой, но не видел себя, все, что его интересовала это только еда. До чего же вкусной она была.       В один момент Минхи обратил внимание, что одно из отражений перестало двигаться и смотрело на него точно так, как смотрел бы на него просто человек, а не отражение. Остальные подчинялись каждому движению Минхи, но не это, и отражение самого Минхи направился прямо к зеркалу, а тот оставался смотреть на то, как стройный силуэт выходил за пределы безупречной глади, и перед Минхи явился он. Высокий, стройный демон во всей своей красе предстал перед смертным, махнув белоснежными волосами назад, «Минхи» выглядел уже не таким, как раньше, хоть и демон всегда будет демоном, как бы его не переодевали: бледная кожа уже не была покрыта змеиной чешуей, а вполне человеческая, а клыки его стали меньше, но то и дело возникал змеиный язык, пробовавший на вкус ароматы, витающие в воздухе, и глаза его по-прежнему желтые смотрели на Минхи. Минхи, так и не отведав яблока, уронил фрукт, и тот покатился со стола прямиком к ногам демона. В этот раз его не пугало это существо, носящее его лицо, теперь внутри Минхи жил только грешный интерес к нему, и замер не от страха или оцепенения, а от неверия. Движения его плавные и изящные, и стройный силуэт стал ползти по столу к сидящему Минхи. Тот не мог пошевелиться, лишь наблюдая за тем, как оно приближалось к нему, и змей оказался напротив него стоящим на коленях. Демон поднял свою ладонь кверху, и на ней появилось алое яблоко, манившее своим блеском и цветом, «Минхи» протянул яблоко, и Минхи сделал надкус, чувствуя, как липкий сок стекал по его губам от сладкого фрукта, оказавшегося внутри черным, с рук его Минхи ел яблоко как послушная собака, не думая брать яблоко в руки. — Ах, как он вкусен, — прошептал демон, склонившись над ухом Минхи, и узкий сдвоенный язык коснулся его уха, а затем вновь исчезло, как было доедено яблоко, так холодная рука подняла подбородок Минхи, заставляя его, наконец насытившегося, смотреть в медные глаза, сверкающие самой настоящею болезнью. Смотря в глаза демона, Минхи и не заметил, как золото исчезло, зеркала заржавели, растворяясь в видел рыжей пыли, а весь свет погас за считанные секунды, и Минхи сидел вовсе не на столе в окружении еды, а а холодном полу у креста, и в темноте, нарушаемой лунным светом, Минхи видел свет желтых глаз, и чужой холодный палец коснулся его губ, собирая свежую кровь с его сухих губ, — смотри, — вновь змей заговорил, и дьякон послушно опустил черные глаза, видя на полу у подножья золотого креста труп с разорванной грудной клеткой, в котором не оказалось сердца, Минхи поднялся глазами верх по трупу и увидел бледное лицо Чонмо, на его скулы попала его же кровь, и сам он не подавал признаков жизни.       Неужели Ку Чонмо был мертв? На дрожащих липких руках Минхи была его кровь, как и на его рубашке, а рот его был в крови тоже. Демон протягивал окровавленную руку, показывая наполовину съеденное сердце, оторванное из груди Чонмо. Шок парализовал Минхи, он не мог даже пошевелиться, просто сидя перед трупом. Он убил друга. Скорее его ужасало не то, что он убил Чонмо, а скорее то, что он убил человека. Теперь Минхи ничего не сможет с этим поделать. — Кто ты? — спросил Минхи, чувствуя вкус чужой крови, но она не была противной на вкус, а наоборот: сладкой. — Ты, — наклонившись над ухом прошептал змей. — Как тебя зовут? — спросил конкретнее Минхи, даже не смотря в змеиные глаза, чьи зрачка сузились до черных ниток. — Левиафан, — ответил тот, шипя в сухие губы Минхи, пытавшиеся схватить воздух, и своими губами он чувствовал его змеиный язык, просовывающийся время от времени. Минхи вновь опустил голову на труп Чонмо. Его тело уже похолодело, глаза его закрылись навсегда, а сердце его было уже съедено, но Минхи не было его жаль.       Минхи вновь запустил пальцы внутрь грудной клетки Чонмо, трогая его мягкие легкие и разводя его застоявшуюся кровь. Демон взял холодную руку трупа и, взяв его фалангу в рот, одним укусом оторвал палец, отделяя кости друг от друга, и его острые клыки загрызли оторванный палец Чонмо, Левиафан предложил остатки пальца Минхи, и тот, не устояв перед ароматом, начал грызть палец, съедая кожу вместе с мясом, оставляя буквально кость. Мясо Чонмо. Ароматное и мягкое мясо Чонмо вызывало слюни и большой аппетит у юноши, тот, одурманенный ароматом мяса, даже не заметил, как начал отрывать его кожу, кусать его тело, оставляя только кости, и с каждым куском он ощущал себя сытым. Парень и не заметил, как от Чонмо остались только обглоданные кости. Левиафан посмеялся и повернул его окровавленное лицо к себе, проводя руками по его черным волосам, парень провел змеиным языком по своим губам, слизывая чужую кровь. Большим пальцем Левиафан раскрыл его губы и припал к чужим, чувствуя вкус крови. Во рту Минхи змеиный узкий язык стал больше похожим на человеческий, и Минхи уже не сопротивлялся, позволяя тому делать все, что ему только вздумается, словно под какими-то чарами. Длинные пальцы Левиафана пустились в черные волосы и сжали их на затылке, опрокидывая назад, и желтые змеиные глаза округлились, обращаясь в карие. — Минхи, — прошептал в губы Левиафан, и через мгновение белоснежные волосы почернели и стали короче. Вместо демона перед Минхи сидел Хенджун в одной только рубашке с томными глазами, окруженными веером ресниц. — Хенджун, — Минхи не верил своим глазами, видя, как тот манил его указательным пальцем к себе, вытащив язык, и юноша не мог не повестись на столь сильное искушение. — Возьми, прошу, — Хенджун протянул руку, и Минхи же не видел разницы между мороком и реальностью.       Ему хотелось его тепла, его запаха и его тела. Минхи облизнул сухие губы и вновь поцеловал пухлые губы, мысленно прося его отдаться ему, не давая себе никакого отчета. Снимая с его тела рубашку, срывая ткань с дрожащего от холода Хенджуна, он хотел только увидеть его таким, каким никогда не видел. И даже лежащий рядом труп Чонмо не мог ему помешать, и он хотел только Хенджуна, так охотно отвечавшего ему на ласки, и Минхи уже не терпелось взять его. Хенджун оказался узким, как его и представлял Минхи, входя в него, и тот, широко расставив ноги, стонал во весь голос, лаская свою гладкую грудь, смотря на своего любовника, его руки просили объятий, и Минхи припал над ним, продолжая толкаться внутрь и покрывая его лицо поцелуями. Его горячее и дрожащее тело в конвульсиях удовольствия протиралось об обнаженное тело Минхи, а его ноготки вонзились в его спину, сдирая кожу, и тот плавно входил, целуя его сладкие губы. — Минхи-я, я люблю тебя, — прошептал Хенджун сквозь отдышку, проводя руками по своим черным волосам, пока Минхи кончал в него, и эти слова он хотел услышать больше всего на свете, — Минхи-я, пожалуйста, делай со мной все, что хочешь, я хочу тебя, — просил, умолял его Хенджун, и Минхи оставлял следы на его белой шее.       Минхи прикрыл глаза и словно упал в пучину темноты, а через мгновение его тело куда-то упало, и со вскриком молодой человек открыл глаза, смотря залитую утренним светом комнату, а сам дьякон лежал на полу в своей пижамной рубахе в комнате недалеко от своей кровати. Все это оказалось всего лишь сном, но таким настоящим, что Минхи впервые хотел, чтобы все стало реальным.