В другой жизни

      Знает ли он этого человека и знал бы когда-нибудь? Ее короткие волосы уже совсем не похожи на те длинные кудряшки, которые было положено носить Гермионе. Она выросла, да и он сам давно не красится в блонд.       — А у Руперта такая чудесная дочка, ну просто загляденье! — воркует Эмма, для вида прикладываясь к чашке. Все знают, что у нее особенная диета, в которой нет места кофеину. И ему — Тому — тоже нет места.       — А у Дэна очередной новый проект, который ему точно поможет избавиться от образа Гарри!       — Не сомневаюсь, — фыркает Том. У Драко он научился фыркать почти профессионально.       — Вы не общаетесь, да? — голос Эммы становится проникновеннее, и она враз теряет присущее ей веселье.       Том пожимает плечами и тянется к своей чашке. Собраться за чашкой кофе гораздо выгоднее, чем без. В случае с кофе — всегда есть куда деть руки и глаза, чтобы собеседник не узнал ничего лишнего.       Они не общаются — это мягко сказано. Они не перекинулись и парой слов с последней премьеры. В волшебном мире глупо было надеяться, что Гарри и Рон найдут общий язык с Драко, даже когда вырастут, но они все — не Гарри, Рон и Драко: они всего лишь актеры, которые на съемочной площадке неплохо ладили. В отличие от своих героев.       — Они проигнорировали все мои письма, — отвечает он, когда пауза затягивается.       — Ты писал им письма? — Эмма поднимает свои выразительные брови, отчего ее лицо становится еще ярче.       — Электронные, разумеется. Не совиные. Я же не совсем того, — Том крутит у виска пальцем.       — Уф, хорошо, — Эмма заметно расслабилась, — а то ты так застрял в этом.       — Застрял в чем? — Том наперед знает, что она ему ответит. Только ленивый не тыкал его носом в его маленькую слабость, которая, видимо, стала проблемой.       — Ну, в этом, — Эмма обводит руками вокруг, показывая масштаб трагедии. Официант маленькой забегаловке, в которой их так никто и не узнал, встрепенулся, но стоит на месте. — Хогвартс, магия, образ Драко Малфоя…       — С чего ты это решила? — ответ и на этот вопрос известен заранее, но Тому интересно ее мнение, ее интерпретация событий. Пусть говорит, раз уж начала.       Она снова принимется за кофе, которого, к слову, не убавилось ни на йоту. Наконец-то, прекратив мучить кружку, она отставляет ее подальше и, сложив руки на столе, проникновенно глядит на Тома.       — Ты первый на всех открытиях и показах. Ты таскаешь дурацкие шарфы, кофты, мантии. У тебя вся комната увешана плакатами. Ты поешь про Драмиону. Да и ты — о боже — ты до сих пор расписываешься как Драко Малфой!       — Не вижу ничего предосудительного, — меланхолично отвечает он. Натягивать маску равнодушия он тоже научился у Драко. Вот актерская работа — одна сплошная выгода. Эмма цокает языком и вздыхает.       — И ты еще удивляешься, что мальчики не хотят с тобой взаимодействовать? Да Дэн из кожи вон лезет, чтобы его запомнили как нечто большее, чем Гарри Поттер, а ты… Ты… Ты же в раз все разрушишь!       — Нечто большее, чем Гарри Поттер? Да ты знаешь, наш Дэн не очень-то большеват, — Том выразительно играет бровями, Эмма хихикает.       — Ты невыносим, ты знаешь?       — А ты знаешь, какой бы произвел фурор совместное появление Гарри Поттера и Драко Малфоя в Хогвартсе? Там как раз открыли новую локацию — теплицы профессора Стебль. Можно пощупать мандрагоры.       Веселье Эммы улетучивается на раз. И чем больше говорит Том, тем пасмурнее становится ее лицо. И даже красная помада уже не выглядит так празднично, скорее, тоскливо. Ее губы не улыбаются.       — Ты застрял. Ты определенно застрял, — выносит вердикт Эмма. — Давай поговорим об этом.       Теперь паузу берет Том. Он пьет кофе маленькими глотками, пытаясь отсрочить неизбежное. Но кружки для кофе чересчур маленькие, а если пить его по-настоящему, не пригубляя, как Эмма, то заканчивается оно достаточно быстро. И говорить все же приходится.       — Ну что ж. Давай, — если бы на ее месте был кто-то другой, Том бы его послал. Этому тоже он научился у Малфоя. Драко часто мысленно посылал оппонентов на прогулку в Запретный лес. Том тоже иногда посылал в места не столь отдаленные. Однако сейчас его спрашивала Эмма, и разговоры с ней были другими. Они были честными. Эмма ему нравится — всегда нравилась, — а людям, к которым неровно дышишь, всегда доверяешь особенно. — Родилась дочь у еще одного моего друга, с которым мы колдовали, играли в квиддич и учились в школе чародейства и волшебства, снимаясь в самом популярном фильме столетия. А теперь все мои друзья выросли, обзавелись семьями и новыми ролями, а я так остался в Хогвартсе с самодельной волшебной палочкой в руке.       — О, — Эмма явно не ожидает такого признания. Ее не подготавливает даже кофе, и на пару секунд она теряется, подыскивая слова, которые в полной мере выражали бы, как ей жаль и как она готова помочь. Найти психологов, сделать хоть что-то, чтобы солнечный мальчик Том, божественно катающийся на скейте, вернулся. Но таких слов не было — не существовало ни в ее голове, ни в целом мире. И она пораженно повторяет: — О.       Том хмыкает. Сама просила поговорить.       — А что ты ожидала услышать? Что я и счастлив, и цел, и весел? Так вот, я счастлив, здоров и весел. Но огромный кусок меня остался в нашем общем прошлом. Ты там его не находила?       Эмма качает головой:       — Я же тоже оттуда ушла.       Том сконфуженно улыбается. У Драко вышла бы защитная ухмылка, у Тома не вышло ничего, кроме кривоватой усмешки над самим собой.       — Ну что ж. Если до этого момента у меня и был шанс обойтись без антидепрессантов, то теперь его у меня нет.       Эмма снова тянется к кружке и делает первый большой глоток. След от кофе остается на ее красной помаде, и она быстро смахивает его языком — Том на этом жесте залип.       — А… ну?.. — слова Эмме даются с трудом. — Ты пробовал заниматься чем-то еще, помимо… Нашего общего прошлого? Хобби, интересы, увлечения?..       — Скажи, — перебивает ее Том, — скажи только честно. Я тебе правда нравился? Тогда, давно. Я читал интервью.       Эмма снова улыбается: ее лицо расцветает от шлейфа таких детских, но таких дорогих сердцу воспоминаний.       — Конечно. Я говорю это везде, где только можно. Мне нравился Том Фелтон. Я была безумно в него влюблена, но он был слишком взрослый и не обращал внимание на маленькую, противную зубрилку.       — Неправда!       — А вот и правда!       — А вот и нет!       — Тогда почему ты мне отказал? — Эмма пододвигается к нему ближе через стол, и ни солгать, ни оторваться от ее взгляда попросту невозможно.       — Когда я тебе отказывал? Не помню такого! — как на духу. Том действительно не помнил такого момента, когда бы он физически смог ей отказать и когда она ему не нравилась.       Эмма потупляет взгляд: обычная флиртующая девушка, будто бы они только что не обсуждали глубокие психологические проблемы Тома.       — Я каждый день проверяла, будешь ли ты на съемках, а ты не стал меня учить кататься на скейте!       — А если бы ты разбилась? — Том держит оборону, но действительно не помнит момента, когда бы он сказал однозначное «нет». Возможно, ей стоило настоять. Или, возможно, она и не просила, а Тому следовало догадаться. Но кто же их, этих женщин, разберет?       — Да? А на гитаре? — Эмма пару раз моргает своими темными ресницами, и Том окончательно и бесповоротно понимает, что попал. Снова.       — О, черт, — озвучивает свое безвыходное положение он.       — То-то же, — Эмма думает, что победила. Но праздновать победу рано. Том не собирается сдаваться. Не в этот раз. Это у Драко не было выхода. А у него — у Тома — выбор есть. Дамблдор не зря говорил: «Счастье можно найти даже в темные времена, если не забывать обращаться к свету».       — Давай научу, — предлагает он. — И скейту, и гитаре, и всему, что только захочешь. Он словно протягивает ей руку, умоляя его спасти, вытащить из Хогвартса и из книжного волшебства, показав на своем примере, что Тому есть чем жить в настоящем, реальном мире.       Он замирает, и все вокруг замирает тоже, даже одинокий официант превращается в статую — возможно, больше от лени, чем от напряженности момента.       Эмма еще глотает кофе. Поднимает глаза вверх, назад, к своему прошлому, точно спрашивая разрешения у тринадцатилетней отвергнутой девчонке. Она задумывается на мгновение, показавшееся Тома вечностью, а потом говорит:       — А давай, — с радостью. Она крепко сжимает его ладонь. — Давай.       Знал ли он этого человека? Разумеется, уже нет. Но он был готов узнать ее снова.