судьба — жестокая штука, знаешь.

юнги не знает кого ему благодарить (или проклинать?) за спасение, очнувшись утром через пару дней после того самого рейда; преславуто всемогущего господа бога, в которого брюнет никогда не верил и сейчас даже не думает уверовать или того спецназовца, что жертвуя своей работой, репутацией, жизнью в конце концов, вытащил его на своей спине из того ада, с которым мин уже почти смирился? парень ожидаемо склоняется ко второму варианту, прокручивая в памяти все те события. смирение это хорошо, с ним не страшно. с ним можно даже навстречу к самой смерти. но стоит в нем появиться малейшим трещинам, становится страшнее, чем было «до». настолько, что теперь хочется бежать прочь, не оборачиваясь. мин знает, что покоя ему теперь никогда больше не почувствовать и ему начинает казаться что лучше было остаться там, чем выжить и дать хану и его пешкам повод еще раз сбросить на него всех своих псов. даже в этом тихом ужасе, чаще всего перед глазами мелькают чужие сильные руки и широкая спина, к которой хотелось прижиматься сильнее и на которой было так спокойно, словно тебя окружила защитная стена, барьер, не пропускающий к тебе зло. брюнет случайно ловит себя на мысли, что бежать прочь для него сейчас значит — бежать в эти руки. мин мотает головой в стороны, отдергивая от себя странные мысли и желания, вливающиеся в голову и отравляя кровь своим ядом. пытается сбросить все это на временное помутнение, на минутную слабость. ведь он тогда был сломлен, цеплялся за любую картинку, лишь бы не погрузиться во тьму, он запомнил этого юношу просто потому в тот момент больше запоминать было нечего. потому что только он, чужой совершенно человек, был рядом. что происходит с мином? куда, черт возьми, сейчас заходят его мысли и, самое главное, какого черта ему не думается ни о чем, кроме странного юноши, которого он видел всего раз в своей жизни? все мысли моментально выбивает из головы тихий и не уверенный стук в дверь и юнги машинально дергается на постели, вырванный из своих кошмаров, резко разворачивая голову в сторону двери и тут же жалея об этом, ведь все тело пронзает адская боль от еще незатянутых ран. — войдите. слетает с уст быстрее, чем юн успевает подумать, что абсолютно не готов сейчас вообще кого-то видеть. нет, не так. он не готов что-бы кто-то другой видел его сейчас таким. ему бы спрятаться сейчас в самом темном углу мира, куда не заберется даже самая крошечная капля света, чтобы никто, даже он сам, не видел и тихо просить больше никогда и ничего не чувствовать. потому что сейчас, кроме страха, замешательства и боли ничего больше нет. ручка двери щелкает почти сразу после разрешения войти и юн боковым зрением видит лишь размытый вошедший силуэт, пытаясь не смотреть в его сторону и сверлит взглядом мирно сидевшего на ветке в окне ворона. для юнги эта птица всегда была предвестником чего-то плохого. сейчас, возможно — самой смерти. он не имеет представления о том, кто сейчас стоит за его спиной и не хочет иметь, если откровенно. сердце бешено колотится в груди, грозясь вырваться наружу и трусливо броситься бежать, оставив оголенную душу в одиночестве умирать. он рвано дышит, беспощадно сжимая в руках до побеления костяшек белую, ни в чем невиновную, простынь. — здравствуй, — тихо и с легкой дрожью в голосе отзывается силуэт, наконец делает шаг вглубь помещения, закрывая за собой дверь и прочувствовав всей своей кожей пробирающийся под легкие чужой липкий страх, ежится. все затихает. мин не слышит ни собственных мыслей, ни чужих шагов, ни гороха пакетов, ни своего сердцебиения, ничего. он ожидал услышать кого угодно здесь прямо сейчас, но не его. не того, кого на самом деле почему-то больше всех ждал и наотрез отказывается даже перед собой это признать. «никто не прибежит на твои крики о помощи, юнги. не будет никакого рыцаря на белом коне и надеяться ты можешь только на себя. героев в этом прогнившем мире не существует.» но разве не он перед ним прямо сейчас? наконец хотя бы частично справившись со своим оцепенением и набравшись смелости, взявшейся внезапно и ниоткуда, брюнет поворачивается чтобы увидеть. шатен стоит в двух шагах от его кровати и ставит в вазу на тумбе свежий букет полностью распустившихся пионов. парень выглядит подозрительно спокойно и, больше всего мину непонятно почему сейчас он чувствует себя так, будто ему даже не нужно ничего говорить, чтобы его услышали и поняли. спокойствие. юноша бережно поправляет букет грубыми — юн в этом почему-то уверен, даже просто взглянув — кончиками пальцев и слабо улыбается краешками губ, обнажая очаровательную ямочку на щеке. почему мину она показалась очаровательной он обещает себе подумать потом, потому что сейчас мысли спутаны и пытаться придумать всему происходящему хотя бы одно логичное объяснение — само безумие. этим просто хочется... наслаждаться? и это совершенно не соответствует его характеру и поведению. неужели всего после одного почти успешного путешествия навстречу смерти человек способен измениться настолько? или все же это просто временно? облегчение. шатен наконец поворачивается к юнги лицом и подходит ближе, присаживаясь рядом на стул. мин всматривается в глаза напротив и хмурит брови, в его взгляде немой вопрос «зачем ты пришел?», но не тот, что он обычно задает грубо, пытаясь оттолкнуть, а чистое простое недоумение. парень, как назло, будто читает мысли и пожимает плечами, так легко, что создается впечатление будто они знакомы целую вечность, в его визите нет совершенно ничего удивительного и они точно не увиделись сейчас только во второй раз. при том, что первый — и нормальной встречей-то не назовешь. — врач сказал, ты два дня не приходил в себя... — начинает тихо, отводя взгляд в сторону и поджимая от волнения губы, «как-будто действительно испугался за меня?», —как ты себя чувствуешь? — я так и не узнал твоего имени, — снова слетает с губ прежде, чем в голову залетает мысль, что мину эта информация не особо то и нужна. не нужна ведь? — ох, и правда!... прости, я и сам тогда не представился, как-то некрасиво вышло, — юноша неловко улыбается, после протягивая брюнету свою ладонь, — чонгук. чон чонгук. мин не торопится дать руку в ответ и только сверлит взглядом свои же ладони, лежащие на простыни, чем ставит в неловкое положение собеседника, который итак кажется себе места не находит. знал бы чонгук, в каком положении сейчас мин. мечется словно белка в колесе из одного угла в другой и не понимает, куда бежать. а бежать снова и снова хочется в эти руки. замкнутый круг какой-то. — я просто хотел сказать спасибо за то, что вытащил, — совсем тихо, но достаточно четко чтобы понять, — чонгук. — ты не добавил «хен», — внезапно для такой атмосферы. — прости... что? — мин возмущенно дёргает бровью, чувствуя как где-то очень глубоко внутри начинает кипеть раздражение и вае остальное быстро уходит на второй план. — очевидно же, что я старше, — не унимается шатен. — я старше. — нет, я. — нет, я. — год рождения одновременно. раз, два, три. — 1997. — 1997. чонгуку смешно. мин в бешенстве. — месяц? — май. — февраль. на лице мина победная ухмылка. чонгук обиженно дуется, видно что фальшиво. он на самом деле начал все только для того, чтобы отвлечь мина от его беспорядочного потока мыслей, которые накрыли и его своей паникой и страхом, как только он зашёл в кабинет. он не обязан был этого делать, это ясно как день. он не знаком с брюнетом и хоть спасать людей его обязанность, он ничего никому не должен после выполненной операции. конечно же, он пришел сюда не для того, чтобы услышать благодарность. он сам не знает, на чистоту, зачем пришел. просто не может оторваться от этих нефритовых бездонных глаз. чон изначально знал и год, и месяц, и даже дату. он не психолог и точно не знал, что последует за опрометчиво брошенной им фразой, но результатом доволен.  — так кто хен? — вырывает из раздумий. — ты, юнги-хен, — тяжело вздыхая. — так бы и сразу.