Весеннее облучение

      — Тебе не холодно? — Мо Жань сам покраснел от бега и тяжело дышал, он-то точно не замерз.       — Не знаю.       — Хочешь домой?       — Не знаю.       В глазах Мо Жаня разлилась знакомая влажная темнота. Ни капли страха Чу Ваньнин в себе не нашел — только захотелось притянуть юношу к себе еще ближе, чтобы снова прижаться к горячему телу, уже не к спине, а к груди, почувствовать кожей, как бьется его сердце. Но чувств было так много, что Чу Ваньнина будто парализовало.       Тем временем Мо Жань был на грани. Если бы он не знал точно, что перед ним воспитанный в монастыре нелюдимый профессор, он бы уже затащил его в машину, стащил бы штаны и взял бы в рот. В глазах Чу Ваньнина ему мерещилась мольба, тот хватался за него руками так, будто хотел прильнуть всем телом, но почему-то не мог. Прежний тихий шепот в голове: «обними меня, поцелуй меня, возьми меня» — теперь звучал набатом.       Мо Жань положил руку на талию Чу Ваньнина, и тот распахнул глаза — в них не было ни злобы, ни удивления. Будто он ждал прикосновения, хотел его. Шум крови в ушах заглушил даже рев бури вокруг. Нужно просто наклониться к мокрым от дождя губам — и будь что будет!       В таких делах, особенно когда партнер на пороге смерти, действовать следует стремительно. Наберешься смелости — смотришь, а у него уже всё, все хотения лежат в плоскости выбора урны или обивки для гроба. Короче говоря, не успел Мо Жань нырнуть в омут страсти с головой. Чу Ваньнин смачно чихнул ему прямо в лицо.       Тут-то до него дошло, что они стоят по щиколотку в воде, и сверху все еще льет, гром громыхает, молнии сверкают, вообще творится конец света. Кажется, не лучшее время для того, чтобы лезть кому-то в штаны. А у Чу Ваньнина, между прочим, слабое здоровье! И глаза совершенно дикие. Мо Жань, придурок, принял злобу и нетерпение за желание! Чу Ваньнин стоял и ждал, когда ему разблокируют машину, а он, озабоченный кобель, чуть его не засосал. Мо Жань засуетился.       — Извини, сейчас поедем.       В машине тоже было холодно, но хотя бы вода сверху не лилась, и ветер не продувал мокрую одежду. К тому же, печка исправно работала, и они не должны были замерзнуть.       — Передай мне сумку, — хрипло попросил Чу Ваньнин.       Мо Жань послушался. Оказалось, учитель взял с собой свитер на случай, если будет слишком холодно. Он старался не смотреть, как Чу Ваньнин стягивает с себя всю мокрую одежду выше пояса, но глаза не слушались. Ребра у него выпирали не так сильно, как Мо Жань себе представлял, и соски оказались крупнее, даже несмотря на то, что сжались от холода. С мокрых волос по шее и ключицам вниз бежали капли воды. Мо Жань снова не заметил, что за ним наблюдают в ответ, и когда встретился взглядом с Чу Ваньнином, вместо желания сбежать отсюда на край света ощутил острую необходимость облизать каждый сантиметр влажной кожи. Ему снова чудилось, будто этот взгляд говорил: «Если хочешь, оближи, поцелуй. Делай, что хочешь, потому что я тоже хочу».       Переодевшись, Чу Ваньнин откинулся в пассажирском кресле: силы у него кончились совсем.       — Ты тоже раздевайся, а то воспаление легких заработаешь. Прикройся этим, — он достал из сумки широкий шарф. — Включим печку посильнее.       — Ладно, — Мо Жань нервно сглотнул.       Ему снова почудилось во взгляде учителя что-то странное. Видимо, в этом ливне было до фига афродизиака, раз ему кажется, что пуританин Чу Ваньнин хочет видеть его обнаженным.       Разговор в пути вообще не клеился, и Мо Жаню все время казалось, что Чу Ваньнин пожирает взглядом его полуобнаженный торс. Когда они добрались до дома, там еще никого не было, и в воспаленном страстью мозгу Мо Жаня мелькнула мысль, что можно прямо сейчас заняться сексом в ванной. Согреть Чу Ваньнина под горячим душем снаружи, а потом — своим членом изнутри. Он будет извиваться в его руках и шептать: «Мо Жань, как ты догадался? Я этого и хотел. Очень хотел тебя, только тебя».       Мо Жань старался не смотреть на Чу Ваньнина, потому что боялся реакции взбудораженного фантазиями организма. Он был уверен, его учителю и в голову не придет, что Мо Жань по нему сохнет. Если бы правда и всплыла, Чу Ваньнин гарантированно захлебнулся бы от отвращения.       Захлопнув за собой дверь в ванную комнату, Чу Ваньнин замер. Ему казалось, стоит отвести взгляд от Мо Жаня и спрятаться за дверью, горячка сойдет сама собой, но у него только почернело на душе. Он разделся и залез в душ, потому что, несмотря на сияющий в груди жар, продрог до самых костей. Чтобы согреться окончательно, ему не хватало одного — Мо Жаня.       Как бы закончился этот день, если бы он облизал шею Мо Жаня, пока ехал на его спине? Как бы закончился день, если бы Мо Жань поцеловал его у машины? А если бы они поцеловались внутри? Если бы Мо Жань сейчас был здесь, рядом с ним? От этих мыслей в животе свернулся тугой жаркий узел, и Чу Ваньнин с удивлением осознал, что возбужден. Похожее чувство возникало уже сегодня вечером, но не могло расцвести в полной мере из-за мокрой холодной ткани. Но теперь, в безопасности и тепле, под ласковыми потоками воды, от фантазий о не случившемся член Чу Ваньнина налился кровью. И не вспомнить, был ли он когда-то раньше таким же твердым и чувствительным. От одного прикосновения к сочащейся головке в глазах у Чу Ваньнина потемнело.       Если бы Мо Жань сейчас зашел сюда, если бы дотронулся. Чу Ваньнин обхватил член ладонью и неуклюже приласкал его. Ах, если бы Мо Жань сейчас был здесь. Чу Ваньнин прислонился спиной к холодной стене, дрожащие от наслаждения ноги не желали держать его. Если бы Мо Жань поцеловал, если бы прижал к себе, если бы приласкал — больше не о чем в этой жизни просить. Чу Ваньнин почувствовал, как стремительная волна жара поднимается из глубин тела. Нет, этого мало. Он должен сам схватить, облизать, сожрать Мо Жаня, погрузиться в него, утонуть в нем, и этого все равно будет мало.       Чу Ваньнину хватило минуты, чтобы излиться себе в кулак. Но он чувствовал себя еще более одиноким, чем прежде.       За ужином Мо Жань и Чу Ваньнин сидели тихо и даже не могли толком рассказать Сюэ Чжэнъюну, как прошла прогулка. Мо Жань украдкой посматривал на учителя и переживал, что тот разозлился из-за дождя или расстроился из-за того, что цветы в парке опали. Он сам теперь, когда влюбился по уши, в каждой мелочи видел знаки жизни и смерти. Искал ли эти знаки сам Чу Ваньнин?       — Надеюсь, никто из вас не простудится, — сказал дядя Сюэ и положил Чу Ваньнину кусок свинины пожирней.       — Мо Жань, псина, надо было возвращаться сразу, как солнце ушло. Ты чем думал?       Чем-чем. Даже сейчас Мо Жаню было очень трудно думать головой. Он думал сердцем, членом, селезенкой, но точно не мозгом. Даже сейчас он не мог не пялиться на блестящие от жира губы Чу Ваньнина. После этой прогулки с лица учителя не сходил слабый румянец, и тем тяжелей приходилось Мо Жаню держать в узде свои фантазии.       Ему очень хотелось еще поговорить с Чу Ваньнином — о чем угодно, кроме учебы. Легко и естественно они раскрыли друг другу душу, он разделил с Чу Ваньнином свои страхи и боль, и их груз стал вдвое меньше. Но на следующий день Чу Ваньнин слег. Еще через день его госпитализировали с воспалением легких.       Лежа в больнице, Чу Ваньнин чувствовал жаркий свет загоревшейся в нем звезды. Бледная жажда жизни обрела краски, и несмотря на тяжелую болезнь, таким сильным Чу Ваньнин не чувствовал себя очень давно. Теперь он больше всего на свете хотел поскорее выбраться из больницы и вернуться домой.       Его часто навещали Сюэ Чжэнъюн и госпожа Ван, Сюэ Мэн заскакивал после пар навести суеты, но Мо Жаня не было видно. От этого Чу Ваньнину было не по себе. Он то ли злился, то ли огорчался, то ли стыдился своих чувств. Что если он неверно истолковал поведение Мо Жаня, выдал себя и смутил его? Чем дольше Чу Ваньнин мариновался в своих мыслях, тем сильнее его одолевал стыд.       — Мо Жань к тебе не заходил? — спросил у него Сюэ Чжэнъюн. — Вы опять поссорились?       — Не думаю. Скорее всего, он просто занят, — тут Чу Ваньнина скрутило от очередного приступа кашля. — Как продвигается его учеба, кстати? Совсем забросил?       — Решает что-то постоянно. На проверку он тебе ничего не присылал?       Чу Ваньнин покачал головой. Сам он тоже не писал: в его классификации форм взаимодействия с учениками сообщение Мо Жаню недалеко отстояло от сексуального насилия.       — Думаю, ему стыдно, — сказал Сюэ Чжэнъюн, и по спине Чу Ваньнина пробежал холодок.       — Чего ему стыдиться?       Лицо его друга приобрело слишком уж загадочное выражение, и в какой-то момент Чу Ваньнин испугался, что тому известно все. Но что все? Ничего же вообще не было!       — Он переживает, что из-за него ты заболел. Ты хотел уйти домой раньше, а по его вине вы задержались и попали под дождь. Ходит мрачный с тех пор, как ты уехал.       Чу Ваньнин опешил.       — Я ему вообще ни слова не сказал, — удивился он, и тут же, не задумавшись, выдал: — Передай ему, чтобы принес мне решенные задачи. Мало ли что он там себе нарешал без проверки.       — Хочешь, чтобы он тебя навестил?       — Если удобней, может написать. Это все можно и по телефону обсудить, или по сети.       — Эх, прямо гора с плеч, что ты не злишься, — вздохнул Сюэ Чжэнъюн. – Ты не представляешь, как я рад, что вы с Жань-эром поладили.       Конечно, Чу Ваньнин хотел увидеть Мо Жаня. Он удивительно быстро принял свое расположение к ученику и при этом совершенно не собирался ничего предпринимать. Его чувства – это его личное дело.       Тем не менее, как истинный ученый, Чу Ваньнин за последнюю неделю проштудировал кучу литературы на тему однополых отношений: от социологических и медицинских научных трактатов и популярной литературы до статей весьма низкого жанра, в которых освещался преимущественно аспект влечения плоти. Последние ему присылала Е Ванси, которая жутко вдохновилась последними событиями. Разумеется, Чу Ваньнин не делился с ней своими чувствами, однако перестал активно сопротивляться ее предложениям завалить Мо Жаня и оставшиеся до смерти деньки провести с ним в постели. Из чего Е Ванси сделала свои выводы, не столь далекие от реальности.       Следующий день после визита Сюэ Чжэнъюна Чу Ваньнин собирался посвятить статьям о травмах прямой кишки. Но, похоже, неверно составил запрос, поэтому к полудню обнаружил себя по уши в трактатах о проникающих травмах живота. Мо Жань застал его за чтением статьи о септическом шоке, который стремительно развивается из-за попадания микрофлоры кишки в брюшную полость. Искаженное ужасом лицо Чу Ваньнина ученик принял было на свой счет, поэтому пришлось объяснять ему, что за гадость Чу Ваньнин читает. В итоге они чуть ли не полчаса обсуждали, у кого какие операции были. В смысле, какие операции были у Мо Жаня, потому что Чу Ваньнин был скорее чахоточный тип, склонный пожевать антибиотиков на досуге. А вот его бодрый ученик с самого детства лез в травмоопасные мероприятия, и как только не окочурился.       — И последний раз был, когда я в армии сломал ногу. Вообще глупо вышло. Я то ли покрасоваться решил, то ли что. В общем, мы когда через реку переправлялись, я спрыгнул в воду — думаю, глубина небольшая. А из-за бурной воды ничего не видно. В общем, больно было очень, — Мо Жань сморщился.       В этот момент Чу Ваньнин вдруг резко ощутил, насколько его ученик молод. Если сам он был как засохший тростник, то Мо Жань был сочным побегом, который только пробился из земли. Чу Ваньнин был незаметным на небе остывающим белым карликом, а Мо Жань — одной из ярчайших звезд. Что у нас там самое яркое? Сириус?       Они успели обсудить все на свете, кроме примеров, которые притащил с собой Мо Жань. Чу Ваньнин даже успел утомиться и под конец отвечал односложно или вовсе выражал свое мнение жестами. К тому же, кашель мешал ему долго разговаривать. Мо Жань поначалу при каждом приступе впадал в панику, собирался жать все доступные кнопки вызова медсестры, звать дежурного врача и собирать консилиум, но потом привык. Он болтал за двоих и сиял, как полированный медный таз. Этим медным тазом накрылись все намерения Чу Ваньнина спокойно прожить остаток жизни. Мало ему рака и воспаления легких, его сердце теперь бьется так, что скоро ребра раздробит.       За следующие две недели Мо Жань вконец задолбал нового соседа Чу Ваньнина по палате. К Цзян Си за все время даже клоп не забежал, и по его виду не сказать, что он грустил или был недоволен одиночеством. Он тоже покашливал, сдавал мокроту на посев, наслаждался ингаляциями, сдачей анализов и осмотрами врачей. В рейтинге развлечений Цзян Си свары с врачами стояли на первом месте, ведь сам он тоже был своего рода врач и считал себя умнее тех, кто его лечит.       Мо Жань дико радовался каждый раз, когда заставал эти баталии, и Чу Ваньнину постоянно приходилось тыкать его в бок, чтобы пресечь ржание. Некоторые высокие красавцы приходят и уходят, а Чу Ваньнину здесь еще лечиться. К тому же, Цзян Си воспринимал судороги Мо Жаня как насмешку над своей драгоценной персоной, и поэтому невзлюбил его еще сильнее. Уже ближе к выписке он стал заранее планировать мероприятия по закатыванию глаз при виде Мо Жаня и заранее осведомлялся, стоит ли ожидать в ближайшее время визита нежелательных личностей.       Цзян Си до кровавого харканья был готов спорить с пульмонологами о том, как лечить его легкие, мог доводить до трясучки медсестру, которая неправильно, по его мнению, тычет иглой в вену. Но всем окружающим несказанно повезло, что Цзян Си не был ни пульмонологом, ни медсестрой. Его специальность лежала в другой части организма, и обратись доктор Цзян к проктологам, живые позавидовали бы мертвым. Потому что в поле своей специальности Цзян Си был царь и бог, и никто не смел ни чихнуть, ни пальцем ткнуть без его августейшего согласования. В противном случае пришлось бы в срочном порядке тушить и зашивать анусы всем: и больным, и здоровым, и самому Цзян Си.       Как, по его мнению, лучший в стране специалист по инородным телам в заднем проходе, Цзян Си вдоволь насмотрелся на мужчин с нетрадиционными наклонностями, поэтому быстро смекнул, что к чему. Так уж вышло, что о взаимной симпатии Мо Жаня и Чу Ваньнина первым узнал именно он. Не сказать, что доктор Цзян был человеком широких взглядов и одобрял подобное, но за двадцать лет стажа пришел к выводу, что люди, оказавшиеся в положении Чу Ваньнина, могут делать, что хотят. Если это, конечно, никому не вредит. К тому же, Цзян Си успел проникнуться к своему соседу уважением, потому что оба они были из академической среды, пускай и выбрали когда-то разные специальности.       Будь Мо Жань в курсе добрых намерений Цзян Си, его первый седой волос мог бы появиться на голове значительно позже. Однако мысли были забиты совершенно другим. Так хорошо и плохо ему еще не было никогда, вся жизнь казалась ему острой, как лезвие приставленного к горлу ножа. Каждый вкус, каждый цвет, каждый звук ощущались как первые и последние в жизни.       Однажды, когда Мо Жань пришел навестить Чу Ваньнина накануне выписки, ему не посчастливилось столкнуться с Цзян Си в коридоре. Легенда медицины выглядел как тигр в засаде. Явно поджидал очередную жертву, чтобы унизить и растоптать ее медицинское достоинство. Но при виде Мо Жаня глаза Цзян Си так полыхнули, что тот содрогнулся: на этот раз роль жертвы выпала ему.       — Здравствуй, Мо Жань, — неприветливо начал Цзян Си.       Мо Жань чувствовал, что после этого разговора здоровье — по крайней мере, ментальное — точно придется восстанавливать.       — Доктор Цзян, — кивнул он. — Как поживаете?       — Могло быть и лучше, — он явно говорил не о своем самочувствии, а о качестве медицинских услуг. — У меня к тебе разговор. Может, сядем где-нибудь?       — Длинный разговор? О чем?       Мо Жань не видел Чу Ваньнина четыре дня и успел смертельно соскучиться, ему явно было не до расшаркиваний, и уж тем более не до задушевных бесед с Цзян Си.       — Минут на десять. Поговорим о твоем учителе и его здоровье.       — Что с его здоровьем не так? — встревожился Мо Жань.       — Идем, — сухо процедил Цзян Си.       Они уселись у окна в конце коридора, где стоял кулер с водой и огромный полулысый цветок в горшке, от которого табуны пациентов отщипывали по листку, чтобы вырастить такой же дома. Цзян Си начал не сразу, и его замешательство сильно ударило по нервам Мо Жаня. Сколько ни смейся над доктором Цзяном, когда тот шпыняет своих собратьев, он все же оставался врачом, в отличие от Мо Жаня. И мог видеть то, что другим недоступно.       — Видишь ли, Мо Жань, я проктолог, — начал Цзян Си, и уже тут у Мо Жаня отвисла челюсть. — В моей практике было достаточно пациентов с самыми разными проблемами. Были люди с раком прямой кишки, были те, у кого хронический геморрой развился в рак — то есть, в целом, я знаком с последствиями химио- и радиотерапии. За двадцать лет в профессии я многое повидал.       — Что-то не так с учителем?       — Как ты звал его до того, как он стал помогать тебе с подготовкой к университету? — вдруг спросил Цзян Си.       Мо Жань замялся. Его чувства сейчас были ясными и яркими, но в те времена он вел себя с Чу Ваньнином слишком грубо.       — Никак, — ответил он.       — Ясно.       Цзян Си снова нахмурился и так долго не мог ничего родить, что Мо Жань даже разозлился. Если ему кажется, что Чу Ваньнин умрет завтра, пусть говорит скорее, чтобы можно было уже бежать к нему, чтобы провести с ним последние часы. Тут Цзян Си неожиданно взбодрился:       — Расскажу тебе один случай из практики.       — Хорошо. Только не затягивайте.       — В твоих интересах дослушать до конца, — раздраженно сказал доктор Цзян. — Так вот, был у меня один пациент. Он явно был, м-м-м… нетрадиционной ориентации и часто приходил на консультации со своим другом — я видел его, когда выходил из кабинета. У этого пациента был рак. Уж точно не упомню, чего именно — желудка или поджелудочной. В какой-то момент у него пошли метастазы, поэтому это стало не так важно. Для меня, по крайней мере. Кажется, его раковые клетки до сих пор растут где-то в лабораториях при больнице.       — Думаете, у учителя метастазы?       — Ты все о своем. Не перебивай, дослушай.       Цзян Си вместо того, чтобы рассказывать дальше, снова замолчал и нахмурился, рассматривая цветок в горшке. Мо Жаню стало в какой-то момент казаться, что доктор не собирается с мыслями, не вспоминает историю, а примеривается оттяпать от несчастного цветка еще один листок.       — Как ты сам понимаешь, у него были проблемы проктологического толка. Оно и понятно, кишечник от терапии рака сильно страдает. А, тебе об этом рассказывали?       Мо Жань закивал:       — Моя тетя врач, она мне объяснила, что к чему.       — Значит, ты понимаешь, что страдают слизистые. А в прямой кишке тоже слизистая, спешу тебе сообщить. Ну и, — тут Цзян Си вздохнул и пуще прежнего сморщил лоб. — Это очевидное утверждение, но многим моим пациентам сложно его понять. Прямая кишка не предназначена, чтобы туда засовывали какие-либо предметы, в том числе член.       Мо Жань застыл — страх разоблачения холодком пробежался по спине. Цзян Си знает или просто рассказывает случай из практики?       — Извини за откровенность, но некоторые мои пациенты страдали именно от невоздержанности в половой жизни. Я понимаю, кто-то любит помягче, кто-то — пожестче. Кому-то повезло с партнером, а кому-то туда дайкон пихают. Но я вообще не об этом, — Цзян Си прочистил горло. — Я о том, что даже в норме, даже без патологии ни анус, ни прямая кишка не предназначены для того, чтобы туда что-то засовывали.       — Тогда и во влагалище ничего пихать нельзя, — фыркнул Мо Жань.       «Сумасшедший дом», — подумал он.       — Оно как раз для этого приспособлено: мощный многослойный эпителий, под ним — мощный мышечный слой. Это надежнейшая конструкция, через которую даже голова ребенка пролезает во время родов, — Цзян Си явно был в шоке от невежества собеседника.       «Влезет церковь, влезет дом. И кузница с кузнецом», — подумал Мо Жань и сказал:       — Почему тогда куча женщин помирает в родах?       Очевидно, споры о надежности влагалища — отличный вариант провести досуг, особенно если у тебя никогда влагалища не наблюдалось, даже самого завалящего. Мо Жань и Цзян Си сцепились на почве разногласий по этому вопросу и не успокоились до тех пор, пока в их уголок не заглянула старшая медсестра. Она явно была в шоке от того, какое оружие массового поражения все это время находилось в ее арсенале.       — Я вообще не об этом хотел сказать, — раздраженно бросил Цзян Си. — Я рассказывал о том случае из практики.       — Да, точно. Что с тем пациентом случилось?       — В смысле — что? Конечно он умер. Но до этого успел пострадать, в том числе из-за того, что в его заднем проходе часто оказывались посторонние предметы. Слизистая прямой кишки у него и так была в ужасном состоянии, к тому же, он какое-то время принимал обезболивающие, поэтому не сразу заметил, что кишечник сильно поврежден. Меня не волнует, кто с кем спит, но всем своим пациентам, которые лечатся от рака, я запрещаю заниматься анальным сексом в принимающей позиции. Все. Это все, что я хотел рассказать.       Цзян Си встал и, не взглянув больше на Мо Жаня, удалился.       Мо Жань еще долго сидел и пялился в пол перед собой. До него дошло, что Цзян Си хотел сказать. Он столько мечтал о том, как переспит с Чу Ваньнином, и болезнь в этих мечтах напоминала о себе только слабостью и бледностью партнера. Мо Жань представлял, что все делает сам и максимально сдерживается, чтобы не раздавить Чу Ваньнина в процессе. Ладно, с мыслью, что внутри он никогда не побывает, Мо Жань смирился за долю секунды. Но с другими словами Цзян Си смириться было невозможно. Что значит, «конечно он умер»? Будто все люди, больные раком, умрут. Будто их нельзя вылечить, будто все усилия напрасны.       Нет, дядя говорил, шансы два к одному, это много, это очень много. К тому же, динамика положительная, и когда Чу Ваньнин пройдет полный курс… Нет, когда пройдет пять лет. Или десять? Когда можно уже не бояться, что рак вернется?       Мо Жаню захотелось спросить, через сколько умер тот пациент. Через неделю — это ладно. Но что если он умер через год? Или через три? Если болезнь вернулась через двадцать лет? Мо Жань хотел спросить, но боялся узнать ответ на свой вопрос. Он четыре дня мечтал о встрече с Чу Ваньнином, придумал кучу тем для разговора, запомнил кучу историй с работы, но сейчас в его голове была только одна мысль. Она, точно воздушный шарик, надулась внутри черепа и не давала другим мыслям родиться: «Что если он умрет?».       Мо Жань настолько погряз в своих страданиях, что не заметил надвигающуюся угрозу.       — Скажи мне, пожалуйста, ты зачем сюда вообще пришел? — спросил у него Чу Ваньнин.       Ответы невпопад и длинные паузы в разговоре его неожиданно взбесили, хотя обычно он выглядел недовольным, когда Мо Жань донимал его болтовней. Или Чу Ваньнин тогда только делал вид?       — Хотел тебя навестить, — угрюмо ответил Мо Жань.       Говоришь — он недоволен, молчишь и не можешь поддержать разговор — распыхтелся от негодования так, что в другом корпусе слышно. Чего он вообще хочет от Мо Жаня?       — Навестил. Что дальше? У тебя дел других нет, что ты вечно по больницам шляешься?       — Просто я сегодня говорил с Цзян Си, и он…       — Значит, Цзян Си утолил твою жажду общения, — перебил его Чу Ваньнин.       — Нет, дело вовсе не в этом, — Мо Жань почувствовал, что сам начинает закипать.       Конечно, Чу Ваньнину не понять его чувств. Он думает, что для Мо Жаня он всего лишь учитель. Этому святоше и в голову не придет, что кто-то мог бы влюбиться в него, хотеть его и бояться потерять. Зараза Чу Ваньнин привык со всем справляться сам, и мысли не допустит о том, что кто-то может за него переживать.       — Я тебя не держу. Иди займись делом, наконец. Если все прорешал, помоги тете по хозяйству.       — Я могу сам… — взвился Мо Жань, но тут же осекся.       То, что он собирался сказать, звучало очень по-детски.       — Конечно ты можешь сам решать, куда тебе идти и что делать, ведь тебе не пять лет, — продолжил за него Чу Ваньнин. — Но я хотел почитать, а ты мне сейчас мешаешь. Если ты, такой взрослый и самостоятельный, сейчас же не уйдешь, я сам тебя выгоню. Потому что я тоже сам могу решать, где и чем мне заниматься, Мо Жань.       Желудок Мо Жаня сжался от обиды. Ему всегда казалось, что он большой и сильный, но гнев и злость Чу Ваньнина будто отравили его, и он весь скукожился до размеров рисового зернышка, а его сердце стало не больше ничтожной пылинки. Поэтому он, не говоря ни слова, встал и вышел из палаты.       До встречи с Чу Ваньнином Мо Жань считал себя взрослым. После встречи с ним он понял, что до сих пор лишь притворялся, и только-только начал взрослеть. В какие-то моменты он чувствовал, что готов взять на себя ответственность за того, кого любит. Но в тот день после разговора с Цзян Си он обнаружил, что не так-то просто думать и заботиться о другом, когда не знаешь, что делать с самим собой и своими страхами. Иногда у него получалось затолкать их на дно, а иногда его так штормило, что он обижал тех, кого хотел бы защитить.       Чу Ваньнин тоже в этом плане был молодец, повел себя как настоящий зрелый мужчина. В этот раз, проведя много времени вдали от отделения гематологии, Чу Ваньнин пуще прежнего не хотел туда возвращаться. Сразу после выписки отсюда он должен был продолжить курс лучевой терапии. Он не желал, чтобы его снова тошнило, не хотел есть безвкусную полужидкую еду, как какой-нибудь старик. Чу Ваньнин боялся, спешил спрятать свой страх за грубостью, и поэтому обидел Мо Жаня.       Сейчас он сильнее, чем раньше, ощущал свое одиночество на поле боя. И сильнее прежнего желал победить. Однако теперь в нем, кроме слепого упрямства, поселился настоящий страх. Проиграв теперь, он потеряет гораздо больше, чем мог бы потерять год назад. Но что он будет делать, если победит?       Спустя неделю Чу Ваньнин вернулся домой, так и не закончив предпоследний курс лучевой терапии. В этот раз ему было плохо, как никогда в жизни. Настолько плохо, что врачи решили не продолжать лечение, чтобы не угробить пациента. Терапия закончилась раньше времени, Чу Ваньнин не смог пройти курс лечения до конца.       Он не стал никому звонить, чтобы его забрали. Потому что не знал, что ему делать и как об этом говорить. Мысли черным клубком роились в голове, мрачные и бесформенные. Выйдя из корпуса гематологии на улицу, Чу Ваньнин огляделся по сторонам. Небо было слишком голубым и звеняще высоким, а трава — слишком зеленой и сочной. Кроны деревьев шелестели на ветру, будто рой насекомых.       Пока Чу Ваньнин ехал в такси, его только чудом не стошнило. Оказавшись дома, он тут же прилип к унитазу в ванной и целую вечность провел там, выворачиваясь наизнанку. Из всех мыслей в голове оформилась только одна: «Только бы никто не пришел, только бы никто не узнал».       Когда пытка рвотой закончилась, даже этой мысли в голове не осталось. Чу Ваньнин просто лежал на полу и ждал, когда появятся силы подняться и почистить зубы. Эта задача казалась ему жизненно важной. Вот силы вернулись, но вместо чистки зубов он долго-долго мыл руки теплой водой, потому что ужасно замерз на полу. Когда зубная щетка все-таки оказалась в его руках, голова чуть не лопнула:       «Эту щетку скоро надо менять, я пользуюсь ею три месяца. Щетина уже растрепалась. И это все? Вот так и кончается жизнь зубной щетки, потому что я так решил? Нет, ни за что не буду ее выбрасывать!» — думал Чу Ваньнин.       Он проникся неожиданным сочувствием к щетке, ему казалось, если выбросить ее в мусорку, это ничем не будет отличаться от убийства. Чистка зубов помилованной щеткой мистическим образом придала ему сил, и Чу Ваньнин решил, что нужно вообще привести себя в порядок. Вымыться сил у него не хватит, но хотя бы причесаться надо.       У Чу Ваньнина были очень длинные волосы, от терапии они почти не пострадали, хотя и утратили былую густоту. Он отращивал их с самого детства в знак протеста, потому что его дед как настоятель монастыря должен был брить голову налысо. Какой в волосах смысл, если дед умер? Чу Ваньнин прихватил небольшую прядь указательным и средним пальцем, будто примериваясь ее отрезать.       В стакане на полочке у зеркала стояли маникюрные ножницы с узором из крошечных розовых цветов на белых пластиковых кольцах. Прямо как в тот день — все цвело и вдруг дождь сбил цветы на землю. Первую прядь Чу Ваньнин отрезал практически без раздумий. Он резал и резал прядки одну за другой, то ниже плеча, то выше.       «Как же мне повезло, — думал Чу Ваньнин, щелкая ножницами, — не будь у меня таких волос, пришлось бы резать что-то еще».       — Ты что здесь делаешь?       Чу Ваньнин обернулся и встретился взглядом с Мо Жанем. Ножницы на автомате с тихим шорохом отрезали очередную прядь, и та рассыпалась по полу.