Весеннее облучение

      — Значит, Мо Жань — племянник декана Сюэ? Вы с ним теперь живете в одном доме? И он напросился быть вашим учеником?       Чу Ваньнин кивнул. Он знал, что Е Ванси без ума от Наньгун Сы, и поэтому внезапный интерес к Мо Жаню застал его врасплох и обескуражил.       — Вы неплохо ладите, — неопределенно продолжила она, на лице играла легкая улыбка.       — Он меня терпеть не может, разве не заметно?       Только он отвлекся от мыслей о Мо Жане историей о том, как человечество проиграло инопланетянам битву на космических кораблях, и вот, пожалуйста.       — В смысле, терпеть не может? Вы правда не замечаете? Это же такой шанс!       — Какой еще шанс? — устало вздохнул Чу Ваньнин.       — Попробуйте с ним. Вы ему явно интересны, — Е Ванси не дала ему сказать. — И не пытайтесь меня убедить в том, что Мо Жань вас ненавидит. Он вас взглядом пожирает, так на врагов не смотрят.       Чу Ваньнин вспыхнул от негодования.       — Тебе показалось, Ванси. Иди спать.       Е Ванси скрючила недовольную морду и послушалась, но у самой двери обернулась и сказала:       — Ну хотя бы поцелуйчик, а?       — Нет, — рявкнул Чу Ваньнин.       Будь у него силы, он запустил бы в нее чем-нибудь. Какой еще поцелуйчик? И с кем? С этим… Мо Жанем?       У них с Е Ванси совпадало расписание терапии с рассинхроном в один курс: она начала лечиться раньше. И каждый раз, когда они ложились на две недели в больницу, она принималась искать Чу Ваньнину пару. Сначала это была милая медсестра, потом — ее психотерапевт, девушка из регистратуры, мать одного пациента, потом младшая сестра. Но мужчин она еще ни разу не предлагала.       Первое время аргумент «я сирый и убогий, больной и занудный старик, дайте мне дожить оставшиеся дни без половых потрясений» отлично работал, но после того, как они сошлись с Наньгун Сы, от этой лютой свахи невозможно стало отбрехаться. Она познала прелести любви и теперь яростно приглашала Чу Ваньнина в клуб любителей потрахаться перед локальным концом света.       Разумеется, к такой философии Е Ванси пришла далеко не сразу. Сначала она с десяток раз отвергла Наньгун Сы, считая высшей формой эгоизма вступать в отношения, когда не знаешь, доживешь ли до следующего лета. Узнав, почему его на самом деле отвергают, Наньгун Сы сказал, что решать за него — и есть эгоизм. В итоге они устроили разборки, кто больше эгоист, прямо посреди больничного коридора. Ванси облила Наньгун Сы сладким кофе из стаканчика, а тот порвал в клочья и затолкал в помойку ее книжку по психологии терминальных больных. Они орали друг на друга до хрипоты, и даже угроза старшей медсестры вызвать полицию не помогла их утихомирить. Все закончилось тем, что они у всех на глазах присосались друг к другу. Старшая медсестра вопила похлеще любой полицейской сирены до тех пор, пока они не вытащили языки друг у друга из глоток. В общем, эгоизма тут было хоть отбавляй.       Обычно предложения Е Ванси волновали Чу Ваньнина не больше, чем прогноз погоды. Если сидишь все время дома, какая разница, нужно ли брать на улицу зонт. Все те женщины были красивы, но толку от этой красоты.       Пока ровесники познавали прелести тесного общения с противоположным полом, Чу Ваньнин учился. Когда они начали познавать прелести совместного проживания, женитьбы, отцовства, материнства, измен и разводов, он работал. Ему уже за тридцать, он может умереть, так зачем заниматься тем, в чем ты однозначно плох?       Но на этот раз сон не шел, и в голове Чу Ваньнина все крутились слова: «Он вас взглядом пожирает, так на врагов не смотрят». Известно, что злоба, жажда убийства и насилия в спектре человеческих реакций не так уж далеки от вожделения и сексуального влечения. Ванси могла ошибиться. Но и Чу Ваньнин мог принять желание за злобу, потому что ему никогда и в голову не приходило, что кто-то мог бы соблазниться им. Если это правда, Мо Жань чокнутый извращенец. Лучше бы он правда ненавидел.       На следующий день Чу Ваньнин снова погрузился в свою больничную рутину. Местами жутковатую, местами веселую — в основном благодаря Е Ванси. С утра в очереди он встретил старую знакомую, которая не верила в то, что больна. По словам родственников, она была абсолютно нормальной, ее только после диагноза переклинило. Она каждый раз убеждала Чу Ваньнина в том, что они с ним на самом деле здоровы, это все кругом больные. Поэтому нужно держаться от них подальше и не трогать их, чтобы не заразиться. Чу Ваньнин только кивал, соглашаясь с ней. Когда наставало время идти на сеансы химотерапии, эта женщина билась до последнего, доказывая медсестрам, что ее не надо лечить. Хотел бы Чу Ваньнин тоже верить в то, что попал сюда по ошибке из-за того, что анализы перепутали.       Люди здесь были самые разные, и держались они по-разному. Кому-то удавалось сохранять бодрость духа, некоторые были в полном раздрае. Чу Ваньнин иногда думал, что ему повезло, раз он не успел обзавестись семьей. Уезжая в больницу, он разлучается с друзьями, но не с детьми или любимым человеком. Из-за слабого здоровья многие его товарищи по несчастью не видели любимых месяцами.       Слушая их истории и думая о будущем, Чу Ваньнин чувствовал, как заново каменеет сердце. У него нет права бояться, плакать и жалеть себя. Можно только бороться, только смотреть вперед, в глаза своему самому огромному страху. Нужно встретить его, крепко стоя на ногах. Неважно, сколько осталось — год, день, минута, — пока в нем тлеет воля к борьбе, все хорошо. Все хорошо.       Единственная вещь, которой не нужен смысл – это жизнь, потому что она смысл сама по себе. Не нужен повод, чтобы бороться за нее. Любой повод – это причина для разума, а жажда жизни – любой, даже самой несчастной, — сидит в самой глубине костей, она неотделима от человека. *       Через неделю Мо Жань напросился забрать Чу Ваньнина из больницы. Сюэ Мэн встретил это предложение в штыки и возмущался так, будто его любимого учителя собирались изнасиловать прямо в машине по пути домой. Поэтому в итоге они поехали вдвоем, клятвенно пообещав Сюэ Чжэнъюну, что не будут ссориться. У машины они посрались из-за того, что оба хотели вести. Потом в пути посрались, пока обсуждали, куда сажать учителя — вперед или назад. Сюэ Мэн чуть не задушил Мо Жаня на светофоре, негодуя, что учитель не может блевать, его просто тошнит, блюют бомжи по подворотням.       — Спереди меньше укачивает! — Мо Жань вел машину и, конечно же, хотел сидеть рядом с Чу Ваньнином, а не с пыхтящим Мэнмэном.       — Зато сзади можно лечь!       — Тут, блин, не пляж, чтобы валяться!       — Как будто у меня в комнате пляж. Но ты же валяешься посреди прохода.       Потом они посрались, потому что хитрец Сюэ Мэн предложил Мо Жаню подождать в машине, пока он сам заберет учителя. Поэтому они битый час выясняли, дает ли статус первого ученика преимущество в вопросах сопровождения учительского тела к транспортному средству. Если бы Мо Жань не был уверен в воинственной (и пока что бессмысленной) гетеросексуальности брата, он бы подумал, что тот тоже пускает слюни на Чу Ваньнина.       Еще Мо Жань жалел, что слишком тщательно оделся. Вдруг Чу Ваньнин заметит и все поймет? Как он поступит, если узнает? Притворится, что не догадался? Скажет Мо Жаню, что это все минутная прихоть, и завтра встанет на кого-нибудь другого? Он даже у Сюэ Мэна спросил, не слишком ли вызывающе нарядился, что повлекло за собой очередную волну негодования.       — Ты чокнулся в своем эгоцентризме, — Сюэ Мэн закатил глаза. — Мы вышли из дома позже на десять минут, потому что ты миллиард часов в ванной выщипывал волосы из носа. Кого вообще, кроме твоего мизинца, волнует волосатость твоих ноздрей?       — Но видно же.       — Да, видно, если задирать голову и светить туда прожектором, как это делаешь ты! Надеюсь, жопу свою ты так же изучаешь? Так много интересного можно найти.       Насчет жопы Мо Жань, конечно, оскорбился настолько, что они промолчали целых две минуты. А потом пошли по второму кругу.       Скорость, с которой Чу Ваньнин заполонил все огромное сердце Мо Жаня, оказалась пугающей. Оно истекало кровью, а мокрые сны терзали душу. Дрожащая черная и жирная земля впитала все, напоила сжатые под влажной почвой тугие побеги, готовые вырваться под лучи солнца и закрыть своими листьями и цветами все небо. Они еще не окрепли, Мо Жань еще держал их внутри, читая мантру: «Он болен, ему не интересны мужчины, что будет со мной, если он умрет, он болен, ему не интересны мужчины, как я буду жить без него». Мощные побеги еще не устремились к солнцу, а цветы еще не расцвели, но Мо Жань знал, что на ощупь они будут как кожа Чу Ваньнина, и пахнуть тоже будут им. Что роса на них будет на вкус как пот над верхней губой Чу Ваньнина.       Мо Жань писал Чу Ваньнину каждый день по учебе и просто так, и будь его воля, прописался бы в больнице, спал бы на коврике у кровати. Но, как назло, на этой неделе заболела Сун Цютун, и на него обрушилась волна незапланированных смен. Он еле успевал учиться по ночам, но даже такой бешеный график не очистил его голову от Чу Ваньнина. Мо Жань приходил домой со смены и жалел, что не может рассказать учителю, как прошел день. Мо Жань возился с пределами и жалел, что Чу Ваньнин не смотрит на него.       Чу Ваньнин не обрадовался своим ученикам, он смотрел на них в точности как повар мишленовского ресторана созерцает чумную крысу. Вид у него был еще более замученный, чем в прошлый раз, он еле держался на ногах. Когда Мо Жань и Сюэ Мэн попытались поддержать его, он грозно зашипел.       — Я сам дойду.       Но буквально через минуту сам схватился за плечо Мо Жаня, чтобы не упасть. И тут было вовсе не до торжества, что учитель выбрал его вместо Сюэ Мэна. Лицо Чу Ваньнина стало серым, точно плохая бумага. Сил бороться в нем осталось еще меньше, чем в прошлый раз. Какой бы мощной ни была воля к борьбе, каждый человек пожизненно заперт в темнице своего тела. Разве можно силой духа остановить угасание?       — Что с вами, учитель? — закудахтал Сюэ Мэн. — Вам плохо? Что мне для вас сделать? Может, водички?       Его причитания доносились откуда-то издалека, словно сквозь слой ваты.       — Сейчас мне просто, — Чу Ваньнин настолько ослаб, что не смог договорить фразу до конца без паузы. — Нужно отдохнуть.       Сам Мо Жань впал в ступор. Он думал, с каждым сеансом Чу Ваньнину будет все лучше. Ведь он излечится, шансы два к одному! Но что если нет? Вдруг не поможет? Или его залечат до смерти? По левую руку от ошалевшего Мо Жаня паниковал Сюэ Мэн, по правую — готовился падать невменяемый, смертельно упрямый Чу Ваньнин. Ни одной адекватной личности, команда идиотов, один другого дурней. Таким набором впору отъезжать в дурку, а не домой. На Мо Жаня накатила волна безнадежной черноты, и вдруг в этот момент в голове что-то щелкнуло. Все тревожные мысли и дурные предчувствия тяжелым градом свалились на дно вмиг окаменевшего сердца, в голове прояснилось как никогда прежде.       — Сюэ Мэн, инвалидную коляску, живей, — ясно и четко сказал он.       — Я не инвалид, — из последних сил встрепенулся Чу Ваньнин.       — Хорошо, тогда я понесу тебя на руках. Идет?       Мо Жань наклонился и сделал вид, что сейчас подхватит Чу Ваньнина под колени. Тот вцепился пальцами в его волосы, потянул наверх и зашипел:       — Не смей.       Мо Жань послушно поднялся и уставился на Сюэ Мэна:       — Чего встал? Учитель сказал подать ему коляску. Поедем сегодня с ветерком.       Сюэ Мэн умелся за коляской, а они вдвоем остались стоять в больничном фойе. Мо Жань заметил, что уголки глаз Чу Ваньнина покраснели и влажно заблестели, а губы обиженно сжались в тонкую линию. Его сердце чуть было не дрогнуло. Встретившись с Мо Жанем взглядом, Чу Ваньнин процедил сквозь зубы:       — Мо Жань, не думаю, что мне нужна…       — Хватит.       Скорее, чтобы самому удержаться на ногах, чем из-за жажды прикосновения, Мо Жань обхватил ладонями голову Чу Ваньнина. Она оказалась не большой и не маленькой, а такой, как надо. Надо — для чего?       — Ты сильный, очень сильный. Сильней и упрямей человека я в жизни не встречал, — сказал Мо Жань, глядя в оскорбленные глаза феникса. — Но сейчас позволь мне побыть сильным для тебя. Потом ты вернешь этот долг. Просто позволь.       Благодаря окаменевшему сердцу Мо Жань без труда подавил желание прижать Чу Ваньнина к своей груди. Как поделиться с ним своей силой? Как отдать ему свое здоровье? Что сделать, чтобы ему стало легче биться за жизнь?       — Мне не нужна твоя забота, — упрямствовал Чу Ваньнин.       Похоже, ему было так плохо, что ни о чем другом он говорить не мог.       В машине Чу Ваньнин, конечно, гордо сел спереди. Он всю дорогу держался, точно здоровый человек, и даже пытался о чем-то говорить, но Мо Жань все равно торопился домой. Сюэ Мэн, точно собака, постоянно наклонялся вперед и просовывал между передними сиденьями голову, за что получал тычки от Чу Ваньнина и Мо Жаня.       — Ты чокнутый? Сядь спокойно и пристегнись!       — Ты же сам говорил, что ремни для дебилов!       — Когда это было? Я теперь всегда пристегиваюсь.       Теперь Мо Жань считал, что не пристегиваются только безмозглые придурки. Грош цена убеждениям Мо Жаня в области дорожного движения. Что дальше? Может, перестанем газовать на желтый?       Когда они втроем добрались до дома и оказались в прихожей, Чу Ваньнин сказал:       — Можешь идти, Мо Жань. Мне сегодня сделали капельницу и дали противорвотное, твоя помощь больше не потребуется.       — Куда идти? — не понял Мо Жань.       Он напрочь забыл, что разоделся в больницу как павлин.       — Ты так выглядишь, будто у тебя важная встреча.       — Я тоже подумал, что он сегодня с Ши Мэем встречается, — пожал плечами Сюэ Мэн. — Но оказалось, нет. Я давно про него не слышал, Мо Жань.       Мо Жань ухом не повел:       — Хочешь пить? Или есть? — спросил он у Чу Ваньнина. — Я научился готовить кашу, могу сделать.       — Не надо.       Чу Ваньнин безумно устал с дороги, так еще и общение с Мо Жанем требовало постоянного напряжения. Он старался загнать слова Е Ванси как можно глубже в свою голову и никогда не вспоминать о них. Но все, что сегодня делал Мо Жань, и близко не пахло ненавистью или раздражением. На душе у Чу Ваньнина стало неспокойно.       «Ничего, я подумаю об этом, когда мне полегчает», — повторял он про себя.       Но Мо Жань не был в курсе его планов и, похоже, задался целью убить его заботой. Он в пятый раз за вечер зашел в комнату и спросил, не принести ли чего-нибудь еще — в дополнение к блевательному тазику, грелке в ноги, воде, чаю, каше, порезанному дольками яблоку и пресным рисовым пирожкам. Чу Ваньнин, только успокоивший свое сердце и желудок, позеленел от злости и зашептал:       — Сунься сюда еще — я откажусь тебя учить!       — Я тогда зайду завтра, — с улыбкой ответил Мо Жань.       Чу Ваньнин вконец рассвирепел и потянулся за рисовым пирожком. Мо Жаню повезло, что учитель был слаб, иначе этот пирожок прилетел бы в него раньше, чем он ушмыгнул из комнаты.       Невыносимо. Эти улыбки, забота, просьбы положиться на него. Просто отвратительно, тошнотворно, немыслимо, ужасно!       Самое ужасное было впереди. В этот раз Чу Ваньнину правда прописали препараты от тошноты, но его убитый желудок и отравленные мышцы таблетки уже не могли спасти. Он лежал пластом пять дней, и за эти пять дней чуть не тронулся умом. Как и в прошлые разы: сначала просто лежишь, потом начинаешь почитывать книжонки по паре страниц в день, потом — глотать книжищи по две штуки в час. Все это время питаешься рисовой кашей разной степени скукоты. От самых скучных пустых каш в первые дни до вполне задорных с разваренным мясом под конец. А дальше уже из читальни можно выбираться к столу жевать человеческий корм.       Раньше Чу Ваньнина кормила хозяйка дома, но в этот раз Мо Жань с Сюэ Мэном явно сговорились укокошить своего учителя к чертям собачьим. Вслед за Мо Жанем Сюэ Мэн тоже взял у матери экспресс-курс по приготовлению каши для сирых и убогих стариков. Увы, руки Сюэ Мэна были приспособлены для творения кулинарных изысков примерно в той же степени, что и ноги. Особенно ужасны эти каши были на фоне потрясающих каш Мо Жаня, который если не превзошел тетю в мастерстве, то точно шел с ней в этой гонке ноздря в ноздрю.       Но вкус — дело десятое. Оба ученика порывались Чу Ваньнина кормить, хотя делать это было вовсе не обязательно. Вернее сказать, подобные покушения на учительскую пищеварительную систему категорически не приветствовались. Раньше он сам неплохо справлялся, несмотря на дрожащие руки. Причем, Сюэ Мэн, который отвоевал право первого кормления как первый ученик, был в этом так же плох, как и в бритье. От страха пронести ложку мимо учительского рта у него дрожали руки, и поэтому он никак не мог поразить цель. Мо Жань оказался не так плох, но его влажный взгляд был просто ужасен. Чу Ваньнин чувствовал себя голым и совершенно не желал открывать рот и кормиться. Особенно когда Мо Жань после первой ложки завис и стал пялиться на губы Чу Ваньнина.       «Тут наверняка есть какое-то другое объяснение, — убеждал себя Чу Ваньнин. — Просто мой мозг еще не восстановился, поэтому я не могу понять. Как полегчает — сразу пойму».       Наивный учитель Чу думал, что этим его гейпанические страдания ограничатся. Но Чу Ваньнин предполагает, а Мо Жань располагает. Располагает себя у кровати Чу Ваньнина. Первые дни Чу Ваньнин очень много спал, но просыпаясь, порой обнаруживал рядом Мо Жаня. Иногда тот просто сидел рядом и что-то читал или писал, а иногда спал, сидя на полу и положив голову на кровать. Ладно, думал Чу Ваньнин, это тоже наверняка легко объяснить. В конце концов, он ученик, а ученики часто привязываются к учителям слишком сильно. Может, это они с Сюэ Мэном договорились дежурить? Только Сюэ Мэн что-то не дежурил вообще — видимо, его смена была через пару лет.       Ну и ладно, в конце концов, просыпаться с кем-то рядом не так уж плохо, в каком-то смысле даже приятно. Но вот однажды Чу Ваньнин проснулся и понял, что Мо Жань держит его за руку. А это как объяснить? Может, ему сон какой приснился, вот он и хватается за кого попало? Непонятно.       Происшествие — нет, катастрофа! — случилась на четвертый день. Честно говоря, Чу Ваньнин уже достаточно окреп, чтобы даже помыться и насладиться чистотой головы. Он больше читал, концентрация мяса в каше почти достигла критической отметки, после которой можно было садиться за общий стол. В общем, еще чуть-чуть — и заживем. Но Мо Жань ему все испортил.       Чу Ваньнин спал чутко, поэтому проснулся в ту же минуту, когда Мо Жань взял его за руку. Приоткрыв глаза, он сквозь ресницы взглянул на ученика — тот совершенно точно бодрствовал и внимательно изучал пальцы Чу Ваньнина. Вспомнив про свои бугристые ногти, учитель подавил желание отдернуть руку. Надо было притворяться спящим, чтобы все-таки понять, что у Мо Жаня на уме. Но не успел Чу Ваньнин придумать еще с десяток теорий, как тыльной стороны ладони коснулось влажное дыхание.       «Что он де…» — этой мысли было не суждено закончиться.       Горячий и влажный язык коснулся костяшек и скользнул между пальцев. Чу Ваньнин шумно втянул воздух носом, сжав зубы, — это прикосновение оказалось до дрожи приятным. Будто Мо Жань опалил жарким дыханием все тело и забрался наглым языком в самое нежное трепещущее нутро.       К счастью, невольным вздохом Чу Ваньнин спугнул наглеца. Мо Жань отпрянул от кровати, а потом выскользнул из комнаты, точно пойманный на краже вор. Останься он здесь, Чу Ваньнин сошел бы с ума.       «Лизать чужие руки — не норма! — думал он в панике. — Особенно руки мужчины. Особенно когда он спит. Что за бред? Если бы я был женщиной и не спал, было бы нормально, что ли?!»       Самой ужасной новостью стал не столько горячий язык Мо Жаня, сколько реакция тела на преступное насилие над рукой. Чу Ваньнину понравилось? Ха! Он даже представить себе не мог, что можно испытывать такое наслаждение от прикосновения к телу.       Чу Ваньнин не был любителем физической близости, не любил и не был приучен обниматься, не здоровался за руку с коллегами. Чужие прикосновения раздражали его и заставляли внутренне сжиматься от негодования. Еще будучи старшеклассником, он насмотрелся на яростный обмен слюной между ровесниками и решил провести со своим телом несколько экспериментов, чтобы изучить чувствительность разных частей тела. В утро, когда ему не повезло проснуться с эрекцией, Чу Ваньнин оценил чувствительность члена, но не впечатлился. Да, приятно, но не настолько, чтобы даже довести дело до конца.       Кто бы предупредил Чу Ваньнина, что чувствительных мест на теле гораздо больше, а чужие прикосновения к ним по силе воздействия разительно отличаются. Первым делом после того, как Мо Жань позорно сбежал с места преступления, Чу Ваньнин лизнул себя между пальцев и совершил открытие. Ощущения разные. Как пресная пустая каша и соленая каша с мясом. Вот почему Е Ванси спит и видит, как бы свести его с кем-нибудь.       Сомнений практически не осталось: Мо Жань и правда не злится. Но насколько же у него туго с самоконтролем, если он позволяет себе лизать спящего человека? Он что, собака? Вот Чу Ваньнину, например, совершенно не хочется попробовать Мо Жаня на вкус. Тут Чу Ваньнин задумался.       «Если чужой язык и мой язык по-разному ощущаются на коже, возможно, чужая кожа тоже не будет ощущаться как своя. Как на ощупь, так и на вкус», — подумал он. Сложно было понять, какое чувство в нем преобладало: страх, негодование или любопытство.       Мо Жань даже не подозревал, что его грязные делишки всплыли наружу. Нужно обладать поистине мозгом гения, чтобы лизнуть человека и быть уверенным, что тот точно ни о чем не догадается. Конечно, Мо Жань жаждал, чтобы его раскрыли, потому и распустил язык. Он и поверить не мог, что когда-то прикосновение к Чу Ваньнину вызывало тень отвращения. Сейчас Мо Жань хотел вылизать его с головы до ног, искусать, сожрать и впитать в себя.       Когда Чу Ваньнин оклемался, сохранять хладнокровие стало гораздо сложнее, потому что началась какая-то чертовщина. Не будь Мо Жань уверен в моральной непогрешимости учителя, он точно решил бы, что подвергся агрессивному соблазнению. И будь на месте Чу Ваньнина кто-то другой, Мо Жань с удовольствием выдал бы себя с потрохами и окунулся с головой в омут разврата.       Чу Ваньнина стало слишком много. Дядя был рад и все хохотал:       — Ты посмотри, вот это привязанность учителя и ученика! Надо было вас еще раньше познакомить!       — Нет, — хмуро ответил Чу Ваньнин, передавая Мо Жаню плошку с гарниром.       При этом он так ее держал, что невозможно было ее взять, не соприкоснувшись пальцами.       Тем же вечером Мо Жань корпел над новым заданием по высшей математике. На этот раз они перешли к производным. Чу Ваньнин сказал, что теорию рассказывать не будет, пусть Мо Жань сам все прочитает и попробует решить несколько примеров. И если не пойдет, они разберут все на ошибках.       — Знак не тот, — прошелестел над ухом Чу Ваньнин. — Тут должен быть минус.       Мо Жань аж подпрыгнул от неожиданности. Учитель был так близко, что его дыхание согревало мочку уха, а если повернуть голову, наверняка можно разглядеть каждую ресничку, каждую трещинку на бледных губах. Мо Жань не удержался и встретился взглядом с Чу Ваньнином. Его сердце тут же прыгнуло в горло и забилось там, как подстреленная птица.       На работе Мо Жань теперь отдыхал не только от высшей математики, но и от учителя. Раньше влечение к Чу Ваньнину не казалось ему опасным, потому что между ними стоял ощутимый барьер — серьезная болезнь, которая не только была причиной легкого отвращения, но к тому же вызывала кучу мелких страхов. Теперь же вся эта шелуха слетела, оставив чистую жажду и чистый страх потери. Со страхом Мо Жаню было легко совладать: он просто затолкал его на самое дно сердца за самую высокую и толстую стену с колючей проволокой. Там же хранилось горе от потери матери, обида на отца и страх одинокой смерти. Но вот жажда росла с каждым днем, а провокации Чу Ваньнина — абсолютно точно ненамеренные! — делали только хуже.       Однажды вечером, вернувшись со смены, Мо Жань обнаружил Чу Ваньнина спящим в гостиной. Тот частенько там засыпал, и не было бы в этом ничего необычного, если бы не задранная выше пупка футболка. Чу Ваньнин питал слабость к бесформенной одежде, поэтому Мо Жань и представить не мог, что у него такая тонкая талия.       Когда они занимались сексом в воображении Мо Жаня, Чу Ваньнин никогда не проявлял инициативу. Концепт плотского наслаждения был чужд образу строгого учителя, поэтому Мо Жань все активные действия прописывал себе. Но сейчас ему безумно захотелось, чтобы все это оказалось провокацией. От мысли, что Чу Ваньнин намеренно касался его все эти дни, нарушал личное пространство, а теперь задрал во сне футболку, чтобы соблазнить, Мо Жаня словно окатило горячей волной. Нужно прямо сейчас схватить, впиться в его губы, сжать талию, прижаться к его животу затвердевшим членом. И тогда Чу Ваньнин крепко обхватит его шею, потрется о него и довольно прошепчет на ухо: «Попался, Мо Жань». Попался и пропал.       «Попался, Мо Жань», — с ужасом думал Чу Ваньнин, просматривая видео.       Мо Жань стоял на пороге гостиной и пялился на него три минуты двадцать пять секунд. Телефон Чу Ваньнин поставил довольно далеко, чтобы угол обзора на видео был пошире, поэтому выражение лица читалось с трудом. Но люди так не зависают, когда смотрят на то, что им не нравится. И уж совершенно точно не подходят, чтобы рассмотреть поближе и не тянут руки, чтобы потрогать. Мо Жань не прикоснулся к нему на этот раз, но измерил талию своей ладонью и прерывисто вздохнул. Так же собаки вздыхают, когда хозяин запрещает им есть со стола. На пятой минуте эксперимента Мо Жань укусил ладонь, которую протянул к чужому животу и вылетел вон из гостиной.       Чу Ваньнин даже летом спал под пуховым одеялом, а тут пришлось несколько минут лежать с голым животом. Он с радостью опустил футболку и свернулся калачиком, чтобы получше согреться. Сил идти в комнату у него не было, его все эти эксперименты дико утомили.       Но и тут Мо Жань его удивил. Разоблаченный горе-ученик вскоре вернулся с одеялом и после очередной минуты созерцания все же удосужился укрыть замерзшего учителя. А потом уселся на пол рядом с диваном и принялся за домашнее задание. Чу Ваньнин даже успел по-настоящему заснуть, пока ждал, когда же Мо Жань уметется куда-нибудь.       Время на свободе пролетело быстро, и до возвращения в больницу осталась пара дней. Чу Ваньнин использовал все приличные методы провокации из тех, что ему присылала Е Ванси и он сам нашел в интернете. Все данные говорили о том, что Мо Жань считает его физически привлекательным, но поверить в это было очень сложно. Начать хотя бы с того, что гомосексуализм — хоть и не экзотическое, но редкое явление. И само собой разумеется, что Чу Ваньнин просто не мог быть сексуальным ни в каком плане, и точка. Раньше эта мысль его ни капли не трогала, но в последнее время стала раздражать. Особенно учитывая существование в жизни Мо Жаня такого красавца, как Ши Мэй.       — У университета яблони зацвели, загляденье, — вздохнул Сюэ Чжэнъюн. — Неплохо бы нам всем вместе выбраться куда-нибудь в парк и полюбоваться красотой. Жаль только, сегодня вторник.       — Вечером тоже можно, — предложила хозяйка Ван.       — В темноте не то. Надо в солнечный день смотреть.       — Завтра ночью обещают шторм, — сказал Чу Ваньнин.       По телевизору, под бормотание которого они ужинали, передавали репортаж о цветении плодовых деревьев в городе, а внизу бегущая строка зловеще предрекала гром и молнии.       — Значит, завтра все уже опадет, — расстроился Сюэ Чжэнъюн. — Опять я в этом году не успел полюбоваться цветением.       — Ты же только что говорил, в университете цветет, — фыркнул Чу Ваньнин.       — Ну так я вижу эту красоту из окна, даже не нанюхаешься толком. И все время приходится на работу отвлекаться. Какое уж тут любование, когда лето на носу. У нас пять кондиционеров из строя вышли, а хозяйственный тендер в этом году выиграли какие-то проходимцы.       — Летом же каникулы. Смысл в кондиционерах? Студентов-то нет.       — Жань-эр, летом работает приемная комиссия и куча научных лабораторий. А на кафедре высоких энергий парк приборов не обновлялся со времен Мао. В молодости я на тех же приборах работал, и вот кондиционеры тогда были только в кабинетах у начальства. В жару прибор постоянно отключался, поэтому у нас вентиляторы стояли…       — Да, да, — закивал Чу Ваньнин. — И когда ваш вентилятор сломался, ты одной рукой снимал данные, второй обмахивал прибор, а третьей обнимал жену.       — Неправда. Ох, кажется, ты совсем плох стал от своей болячки, Юйхэн. Смотри, у людей две руки, а не три. Конечно же, я одной рукой снимал данные, третьей обнимал жену, а на прибор приходилось дуть.       — Ты что-то путаешь, дорогой. Мы тогда еще не были знакомы.       — А мне казалось, мы всегда были вместе.       Чу Ваньнина обычно тошнило от таких сладких разговорчиков и воркования. Но сейчас почему-то он иначе посмотрел на отношения четы Сюэ. Они вместе больше двадцати лет и до сих пор тянутся друг к другу. Он всегда считал, что сам не создан для такого крепкого союза — да и для союза с кем бы то ни было в принципе. Однако сейчас, на возможном излете своей жизни, ему захотелось самому ощутить силу подобной привязанности.       — Юйхэн? Слушаешь?       — Что?       Чу Ваньнин задумался о своем одиночестве и выпал из разговора.       — Пойдешь завтра смотреть на цветение?       — Зачем? — спросил Чу Ваньнин.       Конечно он хотел пойти. Эта пора цветения могла стать последней в его жизни, и наблюдать ее лишь на экране было тоскливо. Хотя уже удача, что удалось дожить до весны. Умирать осенью или зимой, наверное, не так приятно.       — Жань-эр предложил отвезти тебя в парк. И Мэнмэн тоже хочет с вами поехать.       — У Сюэ Мэна завтра пять пар, — мрачно заметил Чу Ваньнин.       Если они поедут втроем, ученический срач обеспечен, но и оставаться с Мо Жанем наедине после всех совершенных открытий Чу Ваньнину не хотелось бы. Он еще сам не понял, что об этом думает.       Как бы Мо Жань ни упирался, Сюэ Мэн все равно напросился с ними поехать, но первые три пары он пропустить не мог, поэтому в парк они приехали уже ближе к вечеру.       — Если бы ты с нами не увязался, мы бы приехали утром, и было бы гораздо красивей, — бухтел Мо Жань. — Солнце уже скоро сядет.       — Ну и кто тебе мешал съездить с утра?       — Твоя жопа.       Чу Ваньнин тоже был разочарован, что Сюэ Мэн поехал с ними. Разумеется, не потому что хотел остаться с Мо Жанем вдвоем. Просто он не одобрял эти разборки между учениками, вот так.       В парке правда было красиво. Цвели персики, вишни и яблони, воздух был полон влажной сладости. Ветер кружил по асфальтовым дорожкам опавшие лепестки. Каждый год эти деревья цвели, и будут цвести еще много лет, но сердцу не надоест радоваться. Они прошли совсем немного вглубь парка и даже не добрались до крупных деревьев, как вдруг оба ученика разразились дикой руганью. Сюэ Мэну только что написали, что на пятой паре будет летучка, и ему срочно нужно ехать в университет. Мо Жань, который вообще хотел ехать в парк с утра, закономерно рассердился.       — Простите, учитель. Мне нужно идти, — виновато попрощался Сюэ Мэн и метнул на Мо Жаня прощальный взгляд, полный зависти.       — Мы тоже скоро пойдем. Сегодня прохладно.       Наконец он отдохнет от их воплей.       Когда Сюэ Мэн ускакал на занятия, Мо Жань совсем притих. Они молча ходили по дорожкам, и Чу Ваньнину стало казаться, что он вывел на прогулку провинившуюся собаку. Наконец затянувшееся молчание стало мешать наслаждаться зрелищем, и Чу Ваньнин обернулся к Мо Жаню:       — Что не так?       Мо Жань избегал смотреть в глаза:       — Ты замерз? Думаешь, уже пора возвращаться?       — Нет, не замерз. Если хочешь, можем поехать. Но я бы еще походил. Идем туда.       Чу Ваньнин кивнул на огромную яблоню, которая роняла темные лепестки на поляну. Их скопилось так много, что земля казалась окровавленной. Еще пара дней — и дерево совсем облетит.       — Тебе нравится хайтан? — спросил Мо Жань.       Чу Ваньнин пожал плечами.       — Там, где я вырос, было много таких деревьев. Они мне нравятся больше, чем белые.       — А где ты вырос?       — При буддистском монастыре, в горах. Мой дед был настоятелем, поэтому до старшей школы я ни разу не бывал в большом городе.       — Тебе не нравятся большие города?       — Я привык. К тому же, если бы я жил в горах, не заметил бы вовремя, что заболел. У жизни в любом месте есть свои преимущества.       — Если бы ты жил в деревне, может, и не заболел бы.       Чу Ваньнин внимательно посмотрел на Мо Жаня. Тот нахмурился и тщательно разглядывал ветки, с которых уже почти все облетело.       — Если бы я не заболел, ты бы не стал моим учеником, — вдруг вырвалось у Чу Ваньнина.       Тут Мо Жань все-таки поднял голову. Он не пожирал взглядом и не умолял ни о чем, просто смотрел так, будто нашел то, что искал. И Чу Ваньнин замер, согреваясь под этим взглядом.       Еще минуту тому назад его одолевали мрачные мысли. Ведь цветущие деревья несут в себе зловещее послание: всю эту красоту унесет ветер, собьет ливень, и конец цветам, конец всему. Но сейчас он заметил на ветке, которую в задумчивости отломил Мо Жань, пробившийся из почки зеленый листок. Таков порядок: листья не вылезут из почек прежде цветов, и плоды не нальются соком, пока не распустятся листья. Всему свой черед. И если весна его жизни прошла, если лепестки облетели, возможно, это лишь конец главы, а не всей книги. Он перевернет страницу и узнает, принесет ли его дерево плоды.       — А где ты вырос, Мо Жань?       Чу Ваньнин понял, что почти ничего не знает о нем.       — Я живу у дяди с десяти лет. А до тех пор жил с мамой.       Пока они прогуливались под деревьями, Чу Ваньнин узнал, что Сюэ Чжэнъюн на самом деле не родной дядя, и даже не друг семьи, а какой-то очень далекий знакомый знакомых матери Мо Жаня. Что отец их бросил, а мать погибла в ДТП. Мо Жань до сих пор сильно скучал по ней, а об отце ничего не хотел знать.       — Если однажды он меня найдет, я скажу, что он обознался, — сурово сказал он, на его лице отразилась почти пугающая жестокость, будто он собирался провернуть отца в мясорубке.       — Дед очень часто повторял мне одну фразу. Злоба и обида терзают, прощение дарит покой, — сказал ему Чу Ваньнин.       Он не хотел учить Мо Жаня, просто пытался облегчить его страдания от ненависти к отцу, но в ответ Мо Жань разозлился и отвернулся, сжав зубы. Эта тема явно бередила сердце, а ссориться он не хотел. Чу Ваньнин ощутил сильное желание согреть Мо Жаня, поэтому положил ладонь ему на плечо и мягко сжал.       — Я тоже злился, когда слышал эти слова. Он заставлял меня их писать до посинения, когда наказывал за проступки. Но их значение я понял, только когда дед умер. Мо Жань, простые слова слишком маленькие и юркие, поэтому их смысл часто проходит мимо сердца. Чтобы уловить их, надо дать сердцу закаменеть.       — Давно он умер? Твой дед?       — В прошлом году.       Мо Жань повернулся к Чу Ваньнину и растерянно посмотрел на него.       — Выходит, ты из-за этого заболел?       — Скорее всего.       Отношения у них были сложные, и Чу Ваньнин часто обижался на деда. Злился, что тот не любил его достаточно сильно, чтобы заменить родителей. Что вырос в монастыре и с трудом сходился с людьми. Злобы и обиды было очень много. Но когда дед умер, все это утратило значение. Конечно, он простил, но на это ушло слишком много времени и сил. И было поздно.       — Твой отец всего лишь человек, — сказал Чу Ваньнин загрустившему Мо Жаню. — Оставь ему право ошибаться и двигайся дальше.       — Я иногда представляю, как он счастлив где-то с другой семьей, и все внутри скручивает.       — А ты разве не счастлив со своей семьей?       — Конечно счастлив, но мой отец…       — Если бы он не бросил твою мать, ты бы не встретил Сюэ Чжэнъюна. И не стал бы собой. Тебе не нравится, кем ты вырос?       Мо Жань нахмурился и смутился. А потом вдруг заметил на своем плече ладонь Чу Ваньнина и совсем запаниковал. Они впервые говорили о чем-то, кроме учебы. И как-то так вышло, что этот разговор протянул свои щупальца на самое дно сердца, где хранятся самые жуткие и холодные воспоминания и страхи.       — Я мог бы быть лучше, — сказал он, наконец.       — Все могли бы. И тогда мы жили бы в совершенно другом мире.       Мо Жань большой горячей ладонью сжал руку Чу Ваньнина на своем плече.       — Думаю, меня и этот устроит.       Чу Ваньнин почти не испугался. Все его нутро сжалось в предвкушении. Даже когда Мо Жань отпустил его руку и они пошли дальше, это чувство не исчезло.       Они так увлеклись разговором, что не заметили, как стемнело, и людей в парке сильно поубавилось. Откуда-то издалека долетел раскат грома.       — Думаю, нам пора возвращаться, — сказал Чу Ваньнин, и на его нос упала огромная тяжелая капля.       — Вот черт! До машины возвращаться еще сто лет. У тебя силы есть?       — Сейчас узнаем, — пожал плечами Чу Ваньнин.       Бежать он не смог. Люди пробегали мимо них, весело смеясь или ругаясь, а им оставалось только ползти. Они не успели пройти и десятой части пути, когда ливень обрушился на них беспощадным потоком. И ладно бы это был теплый летний дождь. Увы, сейчас стоял март, и этот ливень отлично подходил для того, чтобы замораживать сердце и укрощать порывы плоти. Самое время разозлиться и прийти в отчаяние от неудачного окончания прогулки и слабости больного тела. Холод просочился через кожу и протиснулся сквозь мышцы и внутренности к самым костям, но внутри Чу Ваньнина загорелось что-то огромное.       Как физик он знал, что звезды загораются, достигнув определенной массы. Тогда сила гравитации внутри нее становится настолько сильна, что звезда начинает гореть изнутри. Чу Ваньнин всегда чувствовал себя частью холодного космоса, жалким облаком дыма или куском камня — ошметком былой славы вселенной. Но под потоками дождя, пересекая в хлюпающих ботинках грязные ручьи бурлящей воды, Чу Ваньнин слышал, как внутри него с угрожающим гулом разгорается звезда.       — Давай я тебя понесу? — взмолился Мо Жань. — Это не потому, что ты медленный, просто…       — Неси, — моментально согласился Чу Ваньнин.       Страх показаться слабым и немощным отступил, потому что велик стал соблазн прижаться к горячему и сильному телу. Не к кому-то — к Мо Жаню, который готов был подставить плечо, но при этом сам еще не мог твердо стоять на ногах, раздираемый сожалениями об утраченной семье. Тоскующий по семье Сюэ, частью которой никак не мог стать из-за своих сожалений. Чу Ваньнину было жаль, что, катаясь на спине Мо Жаня, нельзя видеть его лица. Но он и без того чувствовал, что его вот-вот разорвет на кусочки. Шея Мо Жаня оказалась горячей, когда он прислонился к ней холодной щекой. Сквозь запах вездесущей воды, сладкой земли и уничтоженных, сорванных ливнем нежных лепестков, пробивался аромат кожи Мо Жаня. Если сейчас он приоткроет губы и коснется языком этой шеи, сможет ощутить и вкус. Чу Ваньнин крепче вцепился в плечи Мо Жаня. Он чуть было не сглупил и не осуществил задуманное. Весь этот природный хаос, разговоры о потаенных страхах и надеждах, все его мысли, которые он передумал за год болезни, — все обрушилось на него потоком, прорвало дамбу и понеслось по высушенной пустыне сознания.       Когда Мо Жань добежал до машины, они оба успели промокнуть до нитки. Несчастные облысевшие деревья остались далеко позади, тут уже была дорога, по которой проносились сверкающие фарами машины. Людей на улице почти не осталось, а те, кто все же осмеливался выйти, даже под зонтами промокали в мгновение ока.       — Ты в порядке? — спросил Мо Жань, опуская Чу Ваньнина на землю.       Тот схватился за плечи Мо Жаня, чтобы не упасть. Голова от стремительной поездки и диких впечатлений кружилась. А еще не хотелось отпускать Мо Жаня. Впервые за все время одинокой борьбы Чу Ваньнин сильно захотел, чтобы кто-то был рядом. Не кто-то — именно Мо Жань. Еще ближе, еще!       — Не знаю, — выдохнул в ответ Чу Ваньнин.