Весеннее облучение

      Он не знал, что ответить и как все объяснить, поэтому просто пожал плечами.       — Ты сбежал из больницы? — Мо Жань стоял в дверном проеме, не осмеливаясь сделать и шага вперед.       — Меня выписали, — спокойно ответил Чу Ваньнин.       — На неделю раньше? Что случилось?       Чу Ваньнин отвернулся и отрезал еще немного волос. Ему сейчас не хотелось ни с кем разговаривать, особенно с Мо Жанем.       Мо Жань ушел, но потом вернулся с веником и совком: волос с Чу Ваньнина нападало столько, что впору было ткать простыню. Пока ученик подметал, учитель замер с ножницами в руках.       — Давай я тебе помогу. Сзади у тебя неровно вышло.       Мо Жань мягко забрал у Чу Ваньнина маникюрные ножницы, его холодные руки дрожали. Сейчас учитель не доверил бы ученику бритье своего лица, но волосы было не жалко. Только Мо Жань почему-то не торопился стричь.       — Чего ты там застрял? Заканчивай уже и пойдем есть, я проголодался, — соврал Чу Ваньнин и обернулся.       Он успел наскрести по углам побольше злобы, чтобы плеснуть ею в Мо Жаня, но тут же всю ее растерял. Его ученик стоял, закрыв глаза локтем, ни звука не издавал и не шевелился, точно замороженный. Чу Ваньнин увидел, как с его подбородка сорвалась серебристая капля воды. Ножницы тот сжал в руке так крепко, будто собирался ими кого-то пырнуть.       — Кашу мне приготовишь? — глухо спросил Чу Ваньнин.       Мо Жань кивнул и всхлипнул, а потом тихо завыл. У Чу Ваньнина в ушах зазвенело от этих звуков. Он не знал, что так сильно расстроило Мо Жаня, но смутно догадывался: без него самого тут не обошлось. Нужно было что-то сказать: «не плачь», «поплачь», «все будет хорошо» — но это какие-то пустые и сухие слова.       — Хочешь, я тебе что-нибудь приготовлю? — вырвалось у него.       Когда человеку плохо, его надо согреть, а нет способа согреться лучше, чем теплая еда. Мо Жань опять кивнул, но слезы пуще прежнего полились по подбородку.       — Что хочешь? — Чу Ваньнин погладил Мо Жаня по волосам и заправил прядку ему за ухо. — Кашу? Лапшу? Пельмени?       Пока Мо Жань думал, Чу Ваньнин разжал ему пальцы и отобрал ножницы, а потом в порыве чувств поцеловал тыльную сторону ладони. Это показалось ему естественным. Чу Ваньнин притянул его к себе в объятия, и рубашка на плече в мгновение ока промокла насквозь.       — Это я должен тебя успокаивать, — всхлипнул Мо Жань и обнял Чу Ваньнина в ответ, да так сильно, что у того чуть ребра не затрещали.       Плакать вечность невозможно, поэтому вскоре Мо Жань затих, а потом даже осмелился посмотреть на учителя сквозь мокрые ресницы. В его взгляде было что-то такое, что заставило Чу Ваньнина сжать юношу в объятиях еще сильнее.       — Мы успеем попрощаться, — пообещал он. — Время еще есть. Как минимум, вся моя жизнь.       Мо Жань открыл было рот, но потом передумал говорить. Наверное, он хотел спросить, сколько это — вся жизнь? У его матери тоже была вся жизнь, чтобы попрощаться с ним. Но Чу Ваньнин уверенно обнимал его, будто собирался остаться с Мо Жанем навечно, будто был скалой, которая не может просто исчезнуть.       Стоило Мо Жаню так подумать, как Чу Ваньнин потяжелел, будто ноги перестали его держать.       — Точно, тебе надо отдохнуть, — спохватился Мо Жань.       Ему не хотелось выпускать Чу Ваньнина, но тот уже начал отстраняться. Мо Жань не стал спрашивать разрешения и проворно подхватил его на руки.       — Я не инвалид, — нахмурился Чу Ваньнин. — Могу сам дойти.       Однако вместо того, чтобы оттолкнуть юношу, он поудобней обнял его за шею и выжидающе склонил голову.       — Отнести тебя в комнату? Или хочешь сам дойти?       — Отнеси на диван в гостиной, — сказал Чу Ваньнин. — И принеси мне одеяло.       Тем же тоном он обычно задавал ему задания: «Решай отсюда и еще сто страниц, жду ответы к полудню».       Опустив капризную ношу на диван, Мо Жань не торопился убирать руки. Тепло тела Чу Ваньнина могло рассеяться в любой момент, и поэтому было особенно ценным. Вместо того, чтобы разозлиться, оттолкнуть и потребовать одеяло, Чу Ваньнин снова погладил Мо Жаня по волосам и прижал его голову к своей груди. Дыхание становилось все тише, а сердце с неторопливого бега замедлилось до размеренного шага. Чу Ваньнин уснул, так и не рассказав Мо Жаню, что с ним случилось.       Впрочем, это не так уж важно — что случилось, сколько осталось, — если сегодня Чу Ваньнин откроет глаза, чтобы немного поесть и поогрызаться, все в порядке.       Вернувшийся с работы дядя ни капли не удивился тому, что диван в гостиной занят грудой одеял и подушек.       — Ну, как он?       — Устроил резню, теперь спит.       Мо Жань трудился на кухне, вкладывая в кашу для Чу Ваньнина свою безграничную любовь. К счастью, позорные слезы с соплями у него течь перестали, поэтому блюдо выходило без неприятных сюрпризов.       — Кого зарезал?       Мо Жань молча кивнул на мусорку, в которой валялась куча прекрасных черных волос. Он старался не думать о том, как сильно они ему нравились.       — Ого! Значит, расстроился, — вздохнул дядя, но тут же добавил: — Ты такие глаза не делай, все в порядке. В смысле, не хуже, чем могло бы быть.       — А конкретней? — Мо Жань гневно плюхнул грязную ложку прямо на стол. — Все настолько плохо, что он даже не плакал. Просто стоял перед зеркалом и кромсал. А если бы он себе так что-нибудь другое порезал?       «Совсем с дубу рухнул? Конечно он не стал бы вредить себе, — тут же подумал Мо Жань. — Чу Ваньнин из тех, кто будет бороться до последнего. Правда же?»       Дядя рассказал ему, почему Чу Ваньнин приехал домой так рано и почему был расстроен. Как истинный идеалист, он любил завершенные формы. Не пройдя лечение до конца, он чувствовал себя менее уверенным в своих силах. А еще – и Мо Жаня это очень удивило – Чу Ваньнин расстроился из-за того, что все закончилось и бороться больше не с чем.       — Анализы у него неплохие, динамика всю дорогу была отличная. Велика вероятность, что он излечился, — сказал Сюэ Чжэнъюн. — Но так часто бывает, что, достигнув цели, ты не можешь порадоваться победе, потому что весь смысл своего существования вкладывал в борьбу. Смысл исчезает, и ты не знаешь, как жить дальше.       — То есть… — у Мо Жаня горло сперло от волнения, и он больше не мог из себя выдавить.       — Все хорошо, Жань-эр. Ему нужно только хорошо спать, как следует есть, чем-нибудь потихоньку заниматься, и все будет отлично. Поживем — увидим. Вполне возможно, болезнь ушла навсегда.       Дядя улыбнулся и похлопал Мо Жаня по плечу. Он был рад настолько, что дар речи потерял и напрочь забыл про кашу, а когда вспомнил, оказалось, что нужно отскребать от дна кастрюльки горелый рис. Но несмотря на радость, на самое дно сердца лег еще один страх. Что будет, если болезнь вернется?       Долго горевать по поводу здоровья Чу Ваньнин не стал, потому что его личная жизнь однозначно была в опасности. Отогревшись и накупавшись в заботе Мо Жаня, наглотавшись пресной каши, он погрузился в тяжкие раздумия. Мо Жаня возбуждали нежные, слабые и немощные мужчины, как пить дать. Эту псину мясом не корми, дай кого-нибудь в руках потаскать и посюсюкаться. Чу Ваньнин ненавидел быть слабым и немощным, и если позволял Мо Жаню демонстрировать силу, то исключительно в собственных корыстных целях. Только так можно было покрепче обхватить ученика за шею и как следует его втихаря обнюхать.       Но из этой точки бытия у его личной жизни осталось два пути. Можно разыграть карту немощи, насладиться Мо Жанем сполна и благополучно скончаться. Но если Чу Ваньнина долечили, с каждым днем он будет становиться все здоровее и в итоге рискует откинуться от стыда и любовной тоски. Вопрос: действовать или нет? Если бы Чу Ваньнин точно знал, что умрет завтра, это вообще не вопрос. Но впереди у него могут быть десятки лет. Так что Чу Ваньнин решил, что, чем плодить проблемы, лучше жить, как прежде. Из борьбы с болезнью он радостно сиганул в подавление нежелательных чувств.       Однако Мо Жань совершенно не собирался помогать ему придерживаться этого решения. Он вконец обнаглел, прилип как банный лист. Все время, пока он не работал, вертелся рядом с Чу Ваньнином. И вот однажды ночью он перешел черту и расстроил все планы.       Чу Ваньнин уже погасил свет и обдумывал свои планы на ближайшее время. Сил у него прибавилось, и он теперь жаждал работать. Консультаций с Сюэ Мэном и Мо Жанем катастрофически не хватало. Но и из дома не выйдешь, потому что зарядили дожди, а бесславно помереть от воспаления легких — та еще перспектива.       Мысли прервал стук в дверь. Мо Жань совсем совесть потерял. Нужно на законодательном уровне запретить таким красивым людям заходить ночью в чужие комнаты. А еще лучше — запретить им рождаться. Если все будут скучные, как Чу Ваньнин, может, и демографический вопрос в стране решится сам собой. «Одна семья – хоть один ребенок, ну пожалуйста. Их же можно делать с закрытыми глазами».       — Ты что здесь забыл?       — Сюэ Мэн готовится к экзаменам. Свет горит, Мэн-мэн пыхтит, ручкой шкрябает. Я скоро с ума сойду от этих звуков.       В тишине ночи из соседней комнаты послышался зубовный скрежет. Хорошо, Мо Жань, подкат засчитан.       — Спи здесь, — равнодушно бросил Чу Ваньнин.       И не смей меня трогать, хотел добавить он, а сам подумал: «Только посмей не коснуться меня».       Ближе к утру он проснулся от жары и тошноты. Одеяло сбилось к ногам, а Мо Жань обнимал его руками и ногами, дыша куда-то в грудину. Сначала Чу Ваньнин озадачился, как выбраться из хватки и не разбудить его, а потом понял, что Мо Жань вовсе не спит. Юноша забрался рукой ему под футболку почти до самых лопаток и мягко водил ладонью по коже. Кровь в жилах Чу Ваньнина вскипела. Он почувствовал, как Мо Жань сильнее надавил на спину и прижался губами к футболке на его груди. Сердце тут же прыгнуло куда-то к горлу, а руки сами собой притянули Мо Жаня еще ближе. Одуревший ученик вообще не понял, что его жертва бодрствует, и совсем осмелел. Чу Ваньнин думал, он продолжит просто целовать грудь, но Мо Жань приподнял голову, обхватил губами сосок через ткань футболки и провел по нему горячим влажным языком. Так хорошо, что Чу Ваньнин замер и забыл, как дышать. Но когда Мо Жань при повторной атаке задел возбужденный сосок зубами, Чу Ваньнин не сдержал предательский вздох и вцепился пальцами ему в волосы.       Мо Жань оцепенел, а потом поднял взгляд. Из его глаз еще не сбежал шальной огонек, но вожделение стремительно вытеснялось страхом. Пока они оба думали, что сказать, чтобы не спугнуть друг друга, тошнота Чу Ваньнина перехватила бразды правления.       Хуже реакции Мо Жань себе и представить не мог. Еще минуту назад он думал, что молчание – знак согласия, и был в шаге от того, чтобы забраться Чу Ваньнину в штаны, а теперь стоял рядом с ним и держал волосы, пока того выворачивало над унитазом. Конечно, скорее всего, это последствия терапии, а не отвращение от близости с мужчиной. Но Мо Жань не мог отделаться от мысли, что совершил непоправимую ошибку.       Когда желудок Чу Ваньнина решил пощадить своего хозяина, Мо Жань организовал блевательный тазик, а сам отправился досыпать в гостиную на убийственно короткий диван. Но адреналина в кровь выплеснулось столько, что сна не было ни в одном глазу. Через несколько часов ему вставят по первое число, пояснят за субординацию, расскажут о негативном влиянии половых сношений на качество образования и эпидемиологию ВИЧ. В общем, отвергнут раз и навсегда. Наверняка дядя об этом узнает, и с ним тоже придется разговаривать по душам. Сюэ Мэн будет верещать подстреленным казуаром, узнав, что на учительское тело покусились. Веселое их ждет утречко.       Мо Жань успел проиграть в голове сотни воображаемых диалогов со всеми подряд. Он всем в доме по десять раз на разные лады объяснил, как сильно любит Чу Ваньнина, и как ему жаль, что это не взаимно, и что он больше не будет и лучше уедет отсюда навсегда, только не выгоняйте учителя.       Но с утра ничего не случилось. Никто из семьи Сюэ не был в курсе ночных домогательств, а Чу Ваньнин вел себя как обычно. Никаких нравоучений, никаких хмурых взглядов, ничего. Они позавтракали за одним столом, а потом разошлись, как обычно: Мо Жань — на работу готовить адское пойло, Чу Ваньнин — в гостиную читать статьи. Не мог же он забыть! Или, может, он настолько не искушен в этом, что не понял?       — Не искушен? В тридцать лет? — Сун Цютун расхохоталась так громко, что единственный посетитель раздраженно вздохнул.       — Тридцать два, — поправил Мо Жань.       — Было бы ему двенадцать, я бы поняла. Но ты у нас знатный геронтофил, поэтому не понимаю. Ты говоришь, он никогда не стеснялся говорить на неудобные темы и готов был вломить по первое число, если с чем-то не согласен. Раз тебе до сих пор не прилетело кулаком в глаз или веником по жопе, считай, у тебя карт-бланш.       — Цютун, ты любое действие и бездействие считаешь приглашением в постель. У тебя каждый вечер в клубе по три карт-бланша, — зло прошептал Мо Жань. — Я в первый день угадал твой любимый сироп, и ты уже решила, что это судьба и надо рожать от меня детей.       — Ну тогда не рожай от него детей, что я тебе могу сказать? Гарантию даю: даже если он в своих мечтах трахается с тобой с февраля, не жди от него шага навстречу. Ни намека не будет.       — Это еще почему? Я ему не нравлюсь? На меня нельзя положиться? Я настолько незрелый?       — Незрелый, если до тебя еще не доперло. Твой дядя зазнобе твоей кто? — Сун Цютун скрестила руки на груди и выжидающе уставилась на Мо Жаня.       — Друг. Да, согласен, это проблема.       — А еще? Твой дядя его на-чаль-ник. Это двойной удар. Он рискует карьерой и отношениями с самым близким другом, который приютил его в самые тяжелые времена. А на другой чаше весов что? Потрахушки с тобой? — Сун Цютун скривилась. — Мо Жань, если он выберет тебя, значит у него чердак протек.       — И что делать? — нахмурился Мо Жань.       — Снимать штаны и трахать.       — В смысле, как сделать, чтобы по-человечески все вышло?       — Никак. Потому что ты животное, Мо Жань. Запал на больного задохлика. Ты уверен, что не путаешь гастрономический интерес с сексуальным?       — Он не задохлик. Дядя говорит, он однажды стол сломал.       — Пока трахался?       — У тебя всё об одном. От злости, когда экзамен принимал.       — Приводи его сюда, — предложила Сун Цютун. — Я посмотрю, как он на тебя смотрит, а потом скажу тебе, стоит рисковать или нет. Ты-то слепошарый у нас, ничего понять сам не можешь.       Когда Чу Ваньнин еще преподавал на кафедре, в конце каждой лекции он оставлял затравку — вопрос на подумать, интересную деталь, которая заставляла студентов поразмышлять и с нетерпением ждать следующего занятия. Этой ночью Чу Ваньнин почувствовал, что ему дали затравку. Легко отказаться от того, чего ты еще не пробовал, но теперь ему казалось, он вот-вот совершит ужасную ошибку. Мо Жань был просто невероятен. Чу Ваньнин все еще чувствовал его ладонь на спине и прикосновение горячего языка к груди, темный влажный взгляд отпечатался в памяти и будоражил кровь.       Тело Чу Ваньнина вообще не колебалось — сейчас ему казалось, что все было решено еще в день их первой встречи. Сердце уже целую вечность тосковало по Мо Жаню. Но всей жизнью Чу Ваньнина безраздельно управлял разум, которому затея казалась сомнительной, если говорить о нравственном аспекте, и безнадежной, если говорить о вероятности позитивного исхода. Как ни поверни, все плохо.       Он накануне еще получил письмо из университета с просьбой принять в июне пару экзаменов и вспомнил о еще одной детали. Мало того, что Мо Жань племянник Сюэ Чжэнъюна. Мало того, что между ними десять лет разницы. Осенью Мо Жань снова будет студентом университета, в котором работает Чу Ваньнин.       «Значит, порядок такой, — подумал он. — Сначала обсудить все с Сюэ Чжэнъюном. Наверняка это ему не понравится, мне придется вернуться к себе домой, и проблема решится сама собой».       — А если не решится? — спросила Е Ванси. — Мне кажется, Мо Жань не из тех, кто сдается. Дай собаке кость, а потом попробуй отними — он всех покусает, а потом еще ногу задерет.       Чу Ваньнин фыркнул в телефонную трубку:       — Я, по-твоему, обглоданная кость?       — А в тебе что-нибудь осталось, кроме костей и мозга, генерящего проблемы?       Чу Ваньнин эту реплику оставил без ответа, но трубку вешать не стал.       — Декан Сюэ может одобрить ваши отношения, — сказала Ванси спустя полминуты тишины. — Родители А-Сы вот одобрили нас. Представляешь, мне врач запретил им внуков рожать, я полная развалина, а они одобрили. У него такая суровая мама, и все равно одобрила. Даже в больницу ко мне приезжала.       — Как вы с ней поговорили?       — Помнишь мой тюрбан с камелиями? Это она передала мне через А-Сы, когда мы еще не были знакомы. Говорить она не умеет, слишком строгая, но руки у нее ласковые, — голос Ванси дрогнул.       Несмотря на то, что они за время болезни сблизились и говорили теперь на равных, порой Чу Ваньнин терялся, не зная, как ее поддержать и подбодрить.       — А твой отец? — он решил сменить тему. — Он как отнесся?       — Рвал и метал. Это был срач до небес. Оказалось, они знакомы с отцом А-Сы. Еще в школе друг другу морды били. Предались воспоминаниям на той неделе. Отец А-Сы сказал, что я могу жить с ними и они во всем мне окажут поддержку. И понеслось. Они оттаскали друг друга за три волосины, у отца А-Сы кровь носом пошла, он весь вечер с тонометром обнимался и таблетки жевал. Отец каждый день звонит теперь, уговаривает.       — Бросить Наньгун Сы?       — Нет, хочет, чтобы мы жили с ним. Они из-за этого подрались. Сдается мне, мы будем жить отдельно, иначе чьи-то похороны состоятся раньше нашей свадьбы. Приходи, кстати, я тебе букет брошу.       — Бросай Мо Жаню. Я невестой быть не желаю.       — Ого. Я, кстати, не интересовалась этим вопросом.       — Продолжай в том же духе.       Чу Ваньнин еще сам не решил, чего хочет. Он столько всего прочитал об однополых отношениях и столько всего чувствовал к Мо Жаню, но не знал, как выражать эти чувства. И что бы понравилось Мо Жаню?       Е Ванси разочарованно цокнула языком, но очень быстро нащупала еще тему для разговора.       — А что ты будешь делать с работой? Мо Жань же с нашего факультета.       — Уволюсь, наверное.       — Ты ж там десять лет проработал. Не надо. Всего-то четыре года потерпеть.       — Что терпеть? — не понял Чу Ваньнин.       — Тайные отношения, — заговорщицки прошептала Е Ванси. — Какой адреналин, а? Оставляешь его на отработку… Нет, нет! Становишься руководителем курсовой, вы допоздна сидите на кафедре, а потом предаетесь разврату в том же кабинете, где ты ведешь занятия. Приходишь с утра, воспоминания накатывают, и Мо Жань тоже здесь, но вы даже посмотреть друг на друга не можете, чтобы не выдать чувств!       Е Ванси аж задохнулась от восторга.       — В университете — ни за что, — отчеканил Чу Ваньнин.       — Ладно, он приезжает к тебе домой, и вы делаете курсовую в постели. Пойдет? «Мо Жань, думаю, тебе стоит глубже осветить этот вопрос». «Профессор Чу, эта область слишком узка, кажется, я не справлюсь».       Чу Ваньнин скривился от возникших в воображении образов.       — Руководителем я не буду. И экзамены у него принимать тоже не буду. Кафедру, что ли, сменить? — задумался он. — Его же на нашу кафедру распределили.       — Пусть уж лучше он сам кафедру меняет, он на ней еще ни дня не проучился. Главное, вы заранее договоритесь, чтобы в итоге не вышло так, что вы оба сменили кафедру и снова оказались вместе.       — Еще ничего не решено.       — Мне кажется, ты уже решил.       Чу Ваньнин промолчал, потому что до сих пор был сильно удивлен своими стремлениями. Поначалу ему казалось, что его физически тянет к Мо Жаню, потому что он, как всякое животное на грани смерти, возжелал размножиться, чтобы гены не пропали зря. А тут рядом Мо Жань: молодой, сильный, сногсшибательно красивый, просто пышущий энергией. Да, он мужчина, но кто из нас без изъяна? Сердцу не прикажешь, хотя, что греха таить, провальная затея по части размножения. Поэтому Чу Ваньнин полагал, что стоит ему выздороветь — и останутся только теплые платонические чувства к хорошему другу, который оказался рядом в тяжелый период жизни.       Однако его организм не был согласен. Пока Чу Ваньнин проходил терапию в больнице, почти все желания его тела были угнетены: он плохо ел, вечно спал, не желал двигаться, и вспышки влечения к Мо Жаню казались ему агонией половой системы, которая в муках подыхала от лучевой терапии. Однако с последнего сеанса прошел месяц. Уверенность в завтрашнем дне нарастала, страх в скором времени отбросить коньки сдавал позиции, а еще в Чу Ваньнине проснулся дикий голод. И день ото дня он только нарастал — стоило увидеть улыбку Мо Жаня, его руки, оказаться рядом с ним и уловить запах его волос.       Однако после того ночного происшествия у них с Мо Жанем становилось все меньше точек соприкосновения. Теперь Мо Жань не заходил к нему в комнату, чтобы проверить, не откинул ли он коньки. Не было надобности готовить Чу Ваньнину диетические каши, и уж тем более кормить. Да, были времена, когда Чу Ваньнин раздражался, если к нему лезли. Но сейчас он хотел, чтобы Мо Жань к нему лез, разве непонятно?       Талант Мо Жаня к учебе тоже вышел боком. Ему почти не требовалась помощь, и за то время, пока Чу Ваньнин лежал в больнице, а потом восстанавливался дома, Мо Жань приучил себя разбираться со всем самостоятельно. Очень скоро Чу Ваньнин пришел к выводу, что ему уже не нужно ничего решать — самому Мо Жаню от него ничего не нужно, раз они так сильно отдалились друг от друга.       — Так что ты решил? — спросил у него Сюэ Чжэнъюн.       Чу Ваньнин понял, что упустил нить разговора, заглядевшись на руки Мо Жаня.       — Насчет чего?       — Придешь к нам на кафедру на следующей неделе? Будет собеседование для новеньких.       Чу Ваньнин непроизвольно вздохнул — глаза б его проклятых студентов не видели.       — Конечно, — ответил он. — Пора возвращаться к работе.       — Ты будешь у меня преподавать? — спросил Мо Жань.       В его голосе Чу Ваньнин явно услышал разочарование. Да уж, он никогда не думал, что выздоровление поставит крест на его так и не начавшейся личной жизни.       — Тебя что-то не устраивает? — огрызнулся он. — Если недоволен, переводись на другую кафедру. Или вообще лучше в другом городе учись. В Пекине явно образование лучше.       Сюэ Мэн чавкнул в последний раз, и за столом воцарилась гробовая тишина.       Мо Жань сглотнул, не в силах отвести взгляд от сурово сведенных бровей Чу Ваньнина. Тот явно был в ярости, и гений мысли Мо Жань решил, что знает, в чем причина. Он распустил руки и теперь расплачивается за это. Чу Ваньнин выглядел так, будто любое неосторожное слово сейчас приведет к публичной порке за неподобающее поведение в чужой постели.       — Я просто спросил, — Мо Жань понимал, что каждым словом забивает по гвоздю в крышку своего гроба. — Ты, наверное, не сможешь принимать у меня экзамены?       — Это еще почему? — глаза Чу Ваньнина опасно сузились, а губы сжались в тонкую линию.       Семейство Сюэ молча наблюдало за возникшим на пустом месте скандалом, дядя Сюэ так и замер, потянувшись палочками за кусочком битого огурца.       — Ты ведь друг дяди, — выдал Мо Жань.       Тетя почему-то прикрыла глаза и зажмурилась, дядя воздел взгляд к потолку, а Сюэ Мэн так сжал палочки, что послышался треск. Что Мо Жань сказал не так?       — А Сюэ Мэн его сын, и что? — холодно спросил Чу Ваньнин. — Если попадешься мне, я обещаю тебе, что прогоню тебя по всей программе, душу из тебя выну, а если ошибешься хоть где-нибудь, буду отправлять на пересдачи до тех пор, пока у тебя не отпадет желание задавать дурацкие вопросы не к месту.       — Ладно-ладно, — примирительно рассмеялся дядя Сюэ. — Вижу, Юйхэн сегодня не в духе. Я бы тоже не хотел идти на собеседование и слушать лепетание малолетних оболтусов.       — Это тут вообще ни при чем, — отрезал Чу Ваньнин.       Комментарий дяди почему-то разозлил его еще больше, но он прикусил язык и угрюмо уткнулся в тарелку, полную пресных овощей и вареной курятины. Мо Жань подумал, что дальше так продолжаться не может, им обязательно нужно обсудить тот инцидент с облизыванием груди. Ему нужно извиниться и все объяснить. Вовсе не нужно тащить Чу Ваньнина в кафе и показывать его Сун Цютун, чтобы понять: он промолчал, чтобы все осталось как прежде. Но теперь как прежде уже не будет.       Мо Жань всю ночь набирался смелости и заснул только под утро. Смена у него начиналась в полдень, поэтому он мог позавтракать позже вместе с Чу Ваньнином, когда все уйдут. В самом деле, учителя нужно уважать и боготворить, и в эту схему облизывание сосков и мечты о заднице учителя как-то не вписываются. Сколько раз он уже принимал желаемое за действительное и думал, что Чу Ваньнин хочет его в ответ?       — Добавь побольше мяса.       Мо Жань вздрогнул от неожиданности. Он задумался, помешивая на огне кашу, и никак не ожидал столкнуться нос к носу с причиной своих страданий.       — Чу Ваньнин, — вырвалось у него.       — Что? — учитель в раздражении дернул крылом носа.       Обращение по имени ему явно пришлось не по душе. Он наверняка чувствовал себя неуютно, оставшись в доме наедине с Мо Жанем.       — Я хотел с тобой поговорить.       — Говори.       Чу Ваньнин сложил руки на груди и прислонился к холодильнику. Мо Жань изо всех сил старался не смотреть на его ключицы — раньше они торчали, точно кости от куриных крыльев, скрытые сухой синевато-бледной кожей. Теперь Чу Ваньнина больше не пытали облучением, он стал лучше есть, набрал вес. И ключицы его стали эротическим кошмаром Мо Жаня.       — Мне очень жаль, я не должен был так себя вести, — сказал Мо Жань.       — Как вести? — Чу Ваньнин растерялся.       Он явно не понимал, о чем речь, и Мо Жань засомневался, стоит ли вообще продолжать.       — Я не должен был тебя трогать.       — В смысле — трогать? — мрачно спросил Чу Ваньнин.       — В смысле, руками. И языком. В смысле, я должен уважать тебя, ты же мой учитель. Мне очень жаль, что так вышло. Такое больше не повторится.       Лицо Чу Ваньнина потемнело, он отвел взгляд и спокойно сказал:       — Ладно.       — И все? Ты не сердишься?       — Нет, — ответил Чу Ваньнин, но глаза феникса остро сверкнули: «Да».       Мо Жань язык проглотил от растерянности, поэтому Чу Ваньнин решил, что разговор окончен и отправился за стол ждать свою еду. Разговор по душам облегчения не принес. Что-то тут было не так, и настроение было не такое, как он себе представлял. В глазах Чу Ваньнина вместо праведного гнева чудилась обида. На что он мог обидеться?       Каша была уже почти готова, Мо Жань зачерпнул немного ложкой, чтобы снять пробу на сладость. Сахарный баланс в этом деле был чрезвычайно важен, чтобы и Мо Жань, и Чу Ваньнин могли ее есть.       Тут в голове Мо Жаня всплыло воспоминание о старом сне, который приснился ему еще в самом начале знакомства с Чу Ваньнином. Там он кормил Чу Ваньнина кашей изо рта в рот, и тот не сердился, а наоборот, обнимал Мо Жаня, притягивая ближе, шептал, что хочет еще. В дневных мечтах Мо Жань всегда рисовал Чу Ваньнина холодным и неприступным человеком, которому чужды плотские наслаждения. Если они и занимались сексом в его воображении, мотивация Чу Ваньнина ему представлялась исключительно платонической. Он соглашался на это из любви к ученику, потому что сам был далек от плотских страстей. Но подсознание во всех эротических снах рисовало учителя страстным и ненасытным, горячим, гибким и отзывчивым.       — Думаешь, это нечестно? — спросил Мо Жань прежде, чем успел подумать.       Острый взгляд пронзил его. Он снова задел в груди Мо Жаня ту струну, которая принялась гудеть: «обними меня, приласкай меня, возьми меня». Неужели ему не показалось?       — Что нечестно?       — Что я тебя касался, а ты меня — нет? Это же нечестно. Давай ты меня коснешься, и мы будем квиты?       Мо Жань замер в ожидании, сердце его грозило выскочить из горла наружу. Страх уже начал ползти вверх по позвоночнику, когда Чу Ваньнин отвел взгляд и едва заметно кивнул. Все тело вдруг стало легким, будто перышко, а рой мыслей в голове застыл. Так далеко Мо Жань не рассчитывал зайти.       — Чего ты хочешь? — спросил Мо Жань.       Он старался не думать о том, чего хочет сам — разложить Чу Ваньнина на этом столе, облизать всего целиком, вылизать рот, погрузиться в горячую тесноту его тела. Кровь загудела в ушах, а по рукам и ногам разлилась легкость возбуждения.       — Давай поедим, — просто ответил Чу Ваньнин.       Сердце Мо Жаня упало — он-то уже настроился, а Чу Ваньнин не был заинтересован в эротических играх. Ну ладно, есть так есть. В конце концов, его подсознанию надо бы поработать над качеством снов. Чу Ваньнин если и прикоснется к нему, то либо из научного интереса, либо если Мо Жань сам об этом попросит.       Он расставил тарелки с кашей и собрался было есть, но Чу Ваньнин его остановил:       — На этот раз я буду тебя кормить.       Мо Жань задохнулся от удивления, но, заметив недовольный прищур глаз феникса, поспешил заверить учителя, что все в порядке и он готов. Но он не был готов.       Когда он сам кормил Чу Ваньнина, каждый раз в глубине души наслаждался как зрелищем, так и властью над этим мужчиной. Оказавшись сейчас на его месте, он вдруг понял, насколько уязвим тот, кого кормят. Больной Чу Ваньнин наверняка не чувствовал и капли возбуждения, когда ученики по очереди совали ему ложку в рот. Что же это сейчас происходит? Неужели это очередной урок? Чу Ваньнин на самом деле не хочет Мо Жаня ни в каком виде — это просто очередной способ поставить ученика на место. Да, Мо Жань, посмотри, какой ты озабоченный дурак, мрачно подумал он и послушно съел еще одну ложку. А потом поднял глаза и обомлел.       Щеки Чу Ваньнина порозовели, а кончики ушей и вовсе горели огнем. Влажный взгляд глаз феникса был прикован к губам. Мо Жань застыл, наблюдая за движением кадыка на шее Чу Ваньнина. От этого зрелища, от мысли, что его тоже хотят, бросило в жар, и он пропустил момент, когда должен был открыть рот.       — Испачкался, — завороженно проговорил Чу Ваньнин, поднимая на Мо Жаня шальные глаза.       — Я вытру.       Но Чу Ваньнин не дал ему стереть след от грязной ложки на щеке. Наверное, собирался сделать это салфеткой, чтобы ученик не пачкал зря руки. Но лучше бы стер этот след пальцем. Мо Жань прикрыл глаза, чтобы не смущать учителя. Он уже понял, что до поцелуев они с ним дойдут в лучшем случае к пенсии, если Чу Ваньнину это вообще нужно. Так подумал Мо Жань, а в следующее мгновение ощутил на щеке теплое дыхание, а сразу же за ним — прикосновение мягких губ и горячего влажного языка. И еще одно. И еще. Звуки этих поцелуев в тишине кухни были поистине гипнотическими. Чу Ваньнин только что сцеловал еду с его лица.