Весеннее облучение

      Кровь яркой и душной волной ударила Мо Жаню в голову, он в панике распахнул глаза и закрыл губы ладонью. Чу Ваньнин тут же отпрянул. На его лице промелькнуло уже знакомое выражение. Вот черт, он теперь думает, что Мо Жаню не понравилось.       — Нет, подожди, — Мо Жань схватил Чу Ваньнина за руку, не давая сбежать из-за стола. — Я не это имел в виду.       — А что? — огрызнулся Чу Ваньнин и взглядом показал, чтобы Мо Жань убрал от него руки.       — Если мы продолжим, я не сдержусь, — в ответ на это Чу Ваньнин удивленно приподнял бровь. — Может, тебе кажется, что я тебя сторонюсь…       — Не кажется, так и есть. Думаю, продолжать разговор нет смысла.       — Сначала надо поговорить с дядей.       — Зачем?       — Вы ведь друзья, и он твой начальник. Если он будет против, тебе нелегко придется.       Чу Ваньнин готов был взорваться от бессильной ярости, хотел разорвать Мо Жаня на тысячу маленьких, ничтожных Мо Жаней. Он и сам собирался поговорить с Сюэ Чжэнъюном, но сейчас стало ясно, что более идиотского плана и придумать нельзя. Конечно, очень трогательно, что Мо Жань заботится о здоровой атмосфере в семье, только вот Чу Ваньнина это торжество разума люто разозлило. Настолько, что захотелось впиться зубами и растерзать.       — Он будет против чего, Мо Жань? О чем мы будем с ним разговаривать?       Хотя ярость и жажда крови бушевали в нем, отчасти он чувствовал себя как на экзамене, но не мог понять, принимает он экзамен или сдает, и вообще, что это за предмет, и есть ли тут верные ответы? Каждый раз, когда Мо Жань открывал рот, Чу Ваньнину казалось, что его сейчас отправят на пересдачу. Но был настолько зол, что готов был уже плюнуть и забрать документы.       — Я хочу быть с тобой.       Хотелось спросить: «Сколько ты будешь со мной?», «Что ты хочешь делать со мной?», но вместо этого Чу Ваньнин сказал:       — А я не хочу.       Он не хотел обсуждать это с Сюэ Чжэнъюном. Его безумно утомила неопределенность, мысли о собственной непривлекательности и необходимость говорить о чувствах. Чу Ваньнин никогда не говорил о них, но сейчас набрался смелости, чтобы их показать. И вместо этого Мо Жань говорит ему, что нужно поговорить с Сюэ Чжэнъюном. Эти чувства скоро задушат его, он скоро захлебнется в них, как можно обсуждать их? О чем тут говорить? Какими словами?       — Но зачем ты меня… — Мо Жань замялся. — Поцеловал в щеку?       — Потому что ты ешь как животное.       Мо Жань прикрыл глаза и шумно выдохнул через нос. Ноздри его трепетали, он явно тоже разозлился. Хоть Чу Ваньнин и старался ужалить его побольнее, радоваться тут было нечему.       — Ладно, я понял. Думаю, мне пора на работу.       — Иди.       Несмотря на то, что неловкий разговор был окончен, Чу Ваньнин не был удовлетворен совершенно. Выходит, это конец. Желудок гадко сжался. Он никому и никогда не был нужен, и даже такой страстный человек, как Мо Жань, использует дядю как щит. Наверняка той ночью Мо Жань просто ошибся, а теперь не знал, как отказать Чу Ваньнину, чтобы тот не обиделся. Единственный раз в жизни он решился на такое, единственный раз в жизни понадеялся.       — Почему не ешь? Дать тебе мед?       Чу Ваньнин поднял на Мо Жаня глаза с явным намерением испепелить его на месте. Не выдержав взгляда, ученик сдался и отстал от него. Если попробует сунуться еще раз — Чу Ваньнин выльет кашу ему на голову. Пусть идет на работу так.       Он сам старался все заранее обдумать и подойти к решению проблемы разумно, но когда дошло до дела, вдруг ясно все понял. Чу Ваньнина не устроит платоническая любовь, ему не нужно, чтобы его берегли, как фарфоровую вазу, не нужно, чтобы ходили вокруг да около. Прежде одобрения Сюэ Чжэнъюна ему нужен ясный ответ от Мо Жаня. И если тот не собирается держать его крепко до треска костей, то пусть вообще никак не держит.       — Послушай, — Мо Жань снова на свой страх и риск сунулся на кухню. — Я что-то точно сказал не так, но не могу понять, что.       Чу Ваньнин демонстративно его проигнорировал.       До того, как Мо Жань осознал свою ориентацию, ему приходилось встречаться с девушками, которые любили молча обижаться, чтобы привлечь к себе внимание. Он терпел такое поведение из вежливости ровно две секунды, а потом сваливал в закат. Но Чу Ваньнин не был капризной девицей, он был смелым и сильным человеком, и если не желал говорить, значит, Мо Жань точно где-то напортачил. Только вот за последние двадцать минут было столько всего сказано и сделано, что он терялся в догадках. Чу Ваньнин делал одно, а говорил другое. Мо Жаню казалось, учитель одобрит решение обуздать чувства и предотвратить возможные разногласия в семье, а в итоге ему после многообещающего поцелуя дали от ворот поворот.       — Пока ты не скажешь, я не пойму. Я совсем запутался, — признался Мо Жань.       Он присел рядом с Чу Ваньнином на корточки, чтобы не нависать над ним. Его удостоили кратким холодным взглядом. Теперь, чтобы не разговаривать с Мо Жанем, Чу Ваньнин начал есть.       — Ты не хочешь таких отношений со мной? Я не настаиваю. Буду просто учеником. Если хочешь, и учеником не буду. Приставать к тебе было очень грубо с моей стороны.       Чу Ваньнин продолжал игнорировать.       — Или ты хочешь? Но я что-то делаю не так. Не хочешь рассказывать дяде? Хорошо, можно все держать в секрете. Просто я думал, что для тебя важно сохранить с ним хорошие отношения.       — В этом ты прав, — наконец, заговорил Чу Ваньнин. — Для меня это важно.       — Он твой друг и начальник, и ты благодарен ему за помощь. Я понимаю. Я тоже перед ним в долгу.       — Тебе я тоже благодарен за помощь, Мо Жань.       — Я ничего особенного не сделал, — честно ответил он.       — Ты потратил на меня много времени. Но дальше, — Чу Ваньнин снова отвел глаза, — благотворительность мне не нужна.       — Какая благотворительность? — опешил Мо Жань. — Ты мне нравишься, ты мне нужен, я хочу быть с тобой!       — Нравится, нужен, хочу — это все слова.       Мо Жань открыл было рот, чтобы хоть как-то еще описать, как сильно любит и хочет своего учителя, но тут до него дошел смысл фразы. Он сглотнул и посмотрел на Чу Ваньнина снизу вверх. Это был карт-бланш, согласие, приглашение. Но прежде чем он успел им воспользоваться, Чу Ваньнин протянул руку и пригладил большим пальцем бровь Мо Жаня. Руки его дрожали.       «Так покажи мне, как хочешь со мной быть», — вот, что хотел сказать Чу Ваньнин.       Эти слова подействовали как гипноз. Не отрывая взгляда от сурового лица Чу Ваньнина, Мо Жань поцеловал его в раскрытую ладонь. В опущенных ресницах он увидел ответ — «да». Мо Жань протянул руки, обвил ими тонкую талию и в ответном объятии прочитал: «Да!» Он потянул Чу Ваньнина к себе, и тот соскользнул к нему на колени. Тяжесть его тела на бедрах тоже говорила: «Да». Мо Жань замер, наслаждаясь моментом и опасаясь бурлящих под кожей желаний. Между ними всего два слоя ткани, это так мало — можно почувствовать жар его тела, каждую напряженную мышцу, каждую выпирающую кость. Мо Жань сжал Чу Ваньнина в объятиях и кожей груди почувствовал биение его сердца — оно колотилось как бешеное. И такое нетерпеливое — Чу Ваньнин не успокоился, промедление его явно раздражало, он хоть и отвечал на объятие, все равно был напряжен. Тогда Мо Жань сделал то, о чем так долго мечтал: провел языком по бледной шее от ключицы и до самого подбородка, и все слова закончились. Чу Ваньнин от неожиданности вздрогнул и так сладко ахнул, цепляясь за его плечи, что Мо Жань съехал с катушек моментально, забыв о человеческом облике. Права была Сун Цютун, он правда животное. Но и Чу Ваньнин явно не человек. В шкуре изящного ученого всё это время скрывалось кусачее чудовище. Губы Чу Ваньнина были сладкими на вкус, и Мо Жань целовал его, как в последний раз, пожирая его, сжимая в объятиях, лаская его руками. А Чу Ваньнин был подарком подсознания — гибкий, горячий, он отвечал на поцелуй с травмоопасным энтузиазмом, задыхался, но не мог оторваться от Мо Жаня.       — Дыши через нос, — сказал Мо Жань, когда у того в очередной раз кончился воздух.       Но он не был уверен, что Чу Ваньнин его услышал, потому что сам он слышал только шум крови в ушах, дыхание и влажные звуки поцелуев. Чувствовал только жар и дрожь тела в своих руках. Лучше, чем в мечтах, лучше, чем во сне.       — Подожди, — прошептал Чу Ваньнин. — Голова кружится.       Отстранившись, он сдвинулся на коленях Мо Жаня, и они оба тихо ахнули. Они целовались, с силой вжимаясь в друг друга, трение тел и ласки губ, похоже, дали свои плоды. Мо Жань облизнул опухшие от поцелуев губы и снова притянул Чу Ваньнина к себе за талию, чтобы потереться о него. Тот опять мягко вздохнул, и от этого звука приподнявшийся член Мо Жаня затвердел еще сильнее. Только он подумал, что пора заканчивать, чтобы не натворить глупостей, как Чу Ваньнин сам прижался к нему и требовательно прикусил шею.       — Мо Жань, — выдохнул он.       Отказать такой мольбе было невозможно. Но стоило Мо Жаню опустить руку между их тел, чтобы исполнить просьбу Чу Ваньнина, как в уши ударил мерзкий рингтон мобильного телефона. Они в ужасе отпрянули друг от друга, будто услышали не телефонный звонок, а сирену полиции нравов.       — Твою же мать, — Мо Жаня как холодной водой окатило. — Уже половина первого!       — На сколько ты опоздал?       — На полчаса.       — Ну и что ты сидишь? — Чу Ваньнин был разочарован, что звонок с работы Мо Жаня их прервал, но больше взбесился из-за того, что ученик опоздал.       Мо Жань до сих пор не переоделся в уличную одежду. Но пока он носился и собирался, ему даже хватило времени на то, чтобы еще пару раз поцеловать Чу Ваньнина. В последний раз Мо Жань впился в его губы, когда уже совсем собрался уходить, и никак не мог оторваться. Пришлось его укусить, чтобы не потакать безответственной распущенности. Хорошо, конечно, сосать чей-то язык и получать за это деньги от работодателя, да только такая работа называется явно не бариста.       Делить с кем-то жилплощадь — тот еще цирк. У каждого свой: у кого клоуны сковородку угробили, у кого волки на велосипеде мусор вынесли не в тот контейнер, у кого акробаты раздолбали раковину. А кому-то совсем повезло: они живут сразу с директором цирка, который в каждый момент времени знает, какое животное в какой горящий обруч прыгает и в кого сегодня тычут ножами.       В доме семьи Сюэ артистов всегда было больше, чем положено по технике безопасности. Сюэ Чжэнъюн явно тяготел к директорству, его жена — к укрощению директоров, а бравый студент Сюэ Мэн был тем самым фокусником, который может спрятать в мешках под глазами что угодно, а потом достать оттуда вереницу разноцветных платков. Мо Жань Чу Ваньнину представлялся каким-то ужасным и опасным животным, которое очень хотелось погладить с риском для жизни, а самого себя он чувствовал эквилибристом на канате в километре от земли.       Они с Мо Жанем больше не могли остаться наедине, потому что днем тот работал, утром и вечером все были дома, а ночью Сюэ Мэн корпел над конспектами. В первую ночь после жаркого всплеска чувств они пытались уединиться в комнате Чу Ваньнина, но стоило Мо Жаню притянуть его к себе для поцелуя, в дверь стал ломиться Сюэ Мэн. Чу Ваньнин никогда не думал, что консультации в час ночи, к которым так привык его первый ученик, могут выйти ему боком.       Ничего не прояснилось, и происходящее между ними могло оказаться чем угодно. Началом связи? Ошибкой? Обычным утром перед работой? Чу Ваньнин знал, что ждет слишком много от юного Мо Жаня. Он думал, что хватит лишь общения, но оказалось, что нужны прикосновения. Чу Ваньнин считал, что одного поцелуя будет достаточно — и чтобы насладиться, и чтобы почувствовать себя нужным. Теперь ему хотелось всего, и не один раз, и желательно каждый день до скончания веков. Но Мо Жань вел себя слишком осторожно. Кроме того, Чу Ваньнин пытался настроиться на объяснение с Сюэ Чжэнъюном, но понятия не имел, как рассказать обо всём словами.       — Мне нравится Мо Жань, — прошептал он перед зеркалом в ванной и скривился. Нравится — слабое слово.       — Я люблю Мо Жаня, — попробовал он.       Тоже не то. Он никогда так не говорил и никогда не слышал этого слова в свой адрес, поэтому не знал его точной цены.       — Я хочу Мо Жаня?       Это правда, но далеко не вся. Рассказать Сюэ Чжэнъюну, что чувства к Мо Жаню копились, копились, и в итоге их стало так много, что сила их гравитации стала достаточной, чтобы внутри что-то загорелось? Что за сопливо-физический бред? Так оно и ощущалось, но стоит сказать словами, и волосы дыбом встают от стыда.       Если бы у Мо Жаня спросили, любит ли он свою работу, он бы ответил, что обожает. Только что обожал, а теперь хочет уволиться. И вот опять обожает. Находясь у тарахтящей кофемашины, Мо Жань желал оказаться дома рядом с Чу Ваньнином, но возвращаясь домой, мечтал сбежать обратно на работу. Он же с самого начала решил, что будет держать себя в руках, будет вести себя как взрослый и ответственный человек, а не как подросток, которому сперма в голову ударила. Он миллиард раз хотел коснуться ноги Чу Ваньнина под столом, хотел по ночам целовать его, вжимая в кровать, или в дверь, или в пол. В субботу утром Мо Жань запретил себе строить планы, как проскользнуть в душ, чтобы заласкать обнаженного Чу Ваньнина до исступления. Желаний было море, но Мо Жань на каждое из них повторял мантру: «Я взрослый, я ответственный, нельзя так торопиться». Ему казалось, если они еще раз останутся наедине, как тогда, он придет в себя только кончив в Чу Ваньнина в третий раз. А Цзян Си говорил, что нельзя. К тому же, Чу Ваньнин с того дня был как натянутая струна — и не поймешь, почему.       В общем, к понедельнику они оба накрутили себя по самое не могу. Чу Ваньнин судорожно придумывал историю о том, как соблазнил чужого ребенка, и снова думал, что Мо Жань жалеет. А тот, в свою очередь, с трудом оставался взрослым и ответственным человеком.       В понедельник Мо Жань должен был везти Чу Ваньнина в больницу на анализы, а потом в университет — мучить студентов на собеседовании. За завтраком оба были мрачнее тучи, потому что желали и не хотели остаться наедине. Мо Жань говорил себе, что это будет просто обычная поездка. Они кучу раз ездили вместе в больницу.       Только вот Чу Ваньнин оделся, как на работу, что спровоцировало у впечатлительного Мо Жаня икоту. Обычно учитель с одеждой не заморачивался — как со стилем, так и с размером. Его вещи скрывали фигуру и были скорее практичными, чем симпатичными. Однако рабочая одежда Чу Ваньнина не скрывала практически ничего.       — Отлично сели, скажи, — дядя поднял палец вверх. — Я угадал с размером.       — Да, неплохо, — смутился Чу Ваньнин. — Но я мог бы и в старых брюках пойти.       — Тебе даже в голову не пришло, что они будут мешком висеть, — фыркнул Сюэ Чжэнъюн. — Раз уж взялся играть роль главного злодея на кафедре, соответствуй. Каков злодей, а, Жань-эр? Хорош же, скажи?       Чу Ваньнин был инфернально хорош. Настолько, что Мо Жань решил лишних пять минут посидеть за столом от греха подальше. Лучше окружающим не знать, насколько сильно ему нравится.       На осмотре в больнице ничего не нашли, а результаты анализов обещали прислать вечером на почту. К счастью, этот день обещал быть достаточно насыщенным, поэтому было, на что отвлечься от тревожных мыслей. Сегодня Чу Ваньнин собирался спустя год больничного прийти на работу в университет.       — Ты каждый год проводил собеседование на кафедру? — спросил Мо Жань, когда они вышли из больницы на улицу.       — Почти.       Солнце уже поднялось высоко и начинало припекать. Хорошо, что они догадались поставить машину в тени деревьев.       — Значит, мы уже встречались три года назад? Мне кажется, я бы тебя запомнил.       — Не думаю, что мы встречались. Я помню, твой дядя мне все уши прожужжал, что его любимый племянник придет на нашу кафедру. Но я в тот год почему-то пропустил набор студентов. По-моему, у деда тогда случился первый инсульт. Как раз в мае.       — Первый инсульт? Значит, был и второй?       — Да. Умер он от третьего. По одному каждую весну три года подряд. От первого он оправился отлично, поэтому решил, что препараты для разжижения крови ему не нужны. Вот у него и случился второй. Мне пришлось перевезти его к себе, чтобы помогать. Кажется, это было плохим решением.       Чу Ваньнин никогда не думал, что сможет об этом рассказать вслух. Но настроение сейчас оказалось подходящим, и с Мо Жанем, оказывается, легко было говорить обо всем. Кроме их отношений.       — Почему? Вы много ссорились?       — К тому времени уже нет. Он весь последний год мог обсуждать со мной около десяти тем. С каждым месяцем их становилось все меньше, и его истории и разговоры шли по кругу. Мне кажется, если бы он остался в деревне, ему было бы лучше.       — Сейчас уже не проверишь, — Мо Жань пожал плечами и прислонился к дереву, под которым они припарковали машину.       Чу Ваньнин встал рядом с ним лицом к зданию больницы, в которой лечился почти целый год. Его выписали в апреле, а ему уже казалось, что это произошло в прошлой жизни. Он чувствовал в груди блаженную пустоту там, где раньше была решимость бороться до конца. Чу Ваньнин был благодарен врачам, которые помогли ему излечиться. Но не желал больше видеть их.       — Дед всю жизнь провел в деревне, а я вывез его в город. Думаю, он был бы больше счастлив, если бы провел последние месяцы там. И помощь тоже вышла боком. Ему ничего не надо было делать по хозяйству, никуда не надо было ходить.       — Разве больной человек может что-то полезное делать? — спросил Мо Жань и тут же виновато отвел глаза.       — По себе могу сказать, даже чистка зубов может стать смыслом и причиной жизни. Завязать шнурки, налить себе чаю, самостоятельно поесть. Когда близкие делают все за тебя, это не всегда идет на пользу.       Тон вышел резким, и чтобы смягчить углы, Чу Ваньнин снял с щеки Мо Жаня невидимую пушинку.       — Жаль, что твой дед умер, — сказал Мо Жань.       — Жаль, — согласился Чу Ваньнин.       Он не стал говорить Мо Жаню, что с каждым инсультом больше всего боялся, что деда парализует. И не стал говорить, что под конец жизни от его личности мало что осталось. Деятельный пожилой человек превратился в дряхлого ребенка. Гроза детства и главный враг юности стал беспомощным, как выпавший из гнезда птенец. Возможно, и такая жизнь была деду не так уж противна. Чу Ваньнин не знал, потому что не спрашивал.       Почти всю дорогу до университета они молчали. Только перекинулись парой слов, когда Чу Ваньнин захотел зайти поесть. Мо Жань заказал себе преступно красные блюда, а Чу Ваньнин наслаждался сладкими клецками с османтусом. Ели они тоже молча, но в тишине не было неловкости. Не было зуда на языке от страха показаться скучным и неинтересным.       Мо Жань скользнул рукой по столешнице и легко коснулся мизинцем руки Чу Ваньнина. Площадь соприкосновения тел была ничтожно малой, но сердечная боль и радость поднялись в нем волной. Ему все равно, что будет дальше. Все равно, какие последствия повлечет их связь. Даже если вместе они будут день, а в разлуке — вечность.       — Хочешь съездить ко мне домой?       — Да, давай, — на автомате согласился Мо Жань, а потом закашлялся: — Что? Куда?       — У меня есть квартира на другом конце города. Это почти пригород. Нужно разобрать там вещи. Ехать далеко, поэтому мне нужна твоя помощь.       Мо Жань быстро облизнул губы, и глаза у него заблестели, однако радость быстро сошла на нет.       — Зачем тебе туда? Ты собираешься съехать от нас?       — Я не могу жить у Сюэ Чжэнъюна вечно.       — Сколько туда от нас ехать?       — Полтора часа на общественном транспорте. На машине самое меньшее час.       Мо Жань нахмурился, его явно расстроила новость о том, что они больше не будут жить вместе. При этом он отлично знал, каким упертым может быть Чу Ваньнин, и что уговоры тут бесполезны.       — Ну так что? Когда у тебя будет время? — спросил Чу Ваньнин.       — Завтра и послезавтра я работаю. Выходит, в четверг.       Чу Ваньнин в ответ кивнул и случайно коснулся щиколоткой голени Мо Жаня под столом. Этого делать не следовало, потому что юноша дернулся так, будто его прижгли раскаленной кочергой. Взгляд у него был совершенно дикий. Чу Ваньнин подумал, что в очередной раз принимает желаемое за действительное и ставит Мо Жаня в неловкое положение.       До университета они снова ни слова не проронили, однако на этот раз тишина ощущалась совсем иначе. Планы — это хорошо, замечательно. Но вот ты планируешь грозу на четверг, а тучи уже сгустились, и первые капли упали на сухой горячий асфальт. Чу Ваньнин чувствовал внутри нарастающий жар, его терпение испарялось, точно роса в пустыне, а ярость клокотала в груди. К тому времени, как они встали на университетской парковке, Чу Ваньнин уже был уверен, что до четверга не доживет.       — Дядя хотел вместе с нами ехать домой, когда ты закончишь. Но если освободишься раньше — позвони. Можем вместе подождать его.       — Ладно, — согласился Чу Ваньнин.       Выходить из машины не хотелось, но и предлога остаться он тоже не находил.       — Кстати о дяде, — Мо Жань прочистил горло. — Я так и не понял, скажем мы или нет.       Чу Ваньнин не знал, радоваться тому, что Мо Жаня этот вопрос так волнует, или нет. Если он хочет быть откровенным с близким человеком, это делает ему честь. Но почему всякий раз, когда встает вопрос об их сближении, он вспоминает Сюэ Чжэнъюна? Будто прикрывается им от неловкости.       — Я только не знаю, что говорить, — честно сказал он.       — Я могу сказать, а ты можешь просто соглашаться.       — И с чем мне нужно согласиться? — спросил Чу Ваньнин.       Сердце его бешено забилось в груди от страха и предвкушения. Мо Жань тем временем абсолютно серьезно заявил:       — Я скажу, что ученическое восхищение учителем невозможно без искренней и глубокой любви.       — На что я справедливо замечу, что Сюэ Мэн восхищался мной как учителем дольше и интенсивней, — Чу Ваньнин сложил руки на груди.       Не такого ответа он ожидал.       — В каком месте интенсивней?       Чу Ваньнин не видел смысла в продолжении разговора. Как он и думал, Мо Жань все-таки занимается благотворительностью из жалости. Тяжело ему, наверное, было все эти дни делать вид, что Чу Ваньнин его физически привлекает, раз дело тут только в ученическом поклонении. Черта с два они что-то расскажут Сюэ Чжэнъюну. Он завтра же съезжает к себе в квартиру и на пушечный выстрел к Мо Жаню не подойдет. С него хватит.       — Стой, ты куда? — Мо Жань выскочил из машины вслед за Чу Ваньнином, который как ужаленный вылетел наружу и уже направился к корпусу факультета.       — Работать, — огрызнулся Чу Ваньнин.       — Подожди. Выслушай меня, я вовсе не это хотел сказать.       Мо Жань перегородил ему дорогу. Как можно быть настолько неуверенным в чувствах партнера и собственной привлекательности? Чу Ваньнин одним взмахом ресниц любого с ума сведет, но при этом почему-то принял шутку про ученическое восхищение за истину. Его глаза феникса метали молнии, а сам он был как сжатая пружина — щелкни пальцами, и его как ветром сдует.       — Здесь не место, чтобы это обсуждать, — сказал Чу Ваньнин.       — Тогда вернемся и обсудим? Или ты хочешь всех на собеседовании насмерть загрызть?       — Захочу — и загрызу, не твоя забота. У тебя есть минута, — Чу Ваньнин направился обратно. — Время пошло.       Когда они вернулись к машине, он процедил:       — Тридцать секунд.       Мо Жань вообще-то рассчитывал смягчить сурового учителя подробным рассказом о своих чувствах и желаниях. О том, что многого хочет, но не будет давить на него и торопить. Но в условиях стремительно надвигающегося дедлайна голова внезапно опустела, и он выпалил первое, что пришло ему в голову:       — При первой встрече я хотел тебя облизать.