Весеннее облучение

      С утра Чу Ваньнин и правда был в подавленном состоянии, и Мо Жань не знал, как себя вести: промолчать, чтобы дать ему погрустить, или лучше болтать о какой-нибудь ерунде, чтобы отвлечь. В итоге он решил, что это не тот случай, когда нужно отвлечься. Дорога в тот район оказалась долгой и муторной. Они проехали через весь город по эстакадам, шоссе и узким дорогам молча, только изредка Мо Жань показывал учителю что-нибудь интересное на дороге.       Когда Чу Ваньнин сказал, что жил на окраине, Мо Жань представил себе гетто с темными переулками и подворотнями, где на каждом углу сидит молодец в цветастой рубашке и с перышком в кармане. В итоге они оказались в раю для пенсионеров и мамочек с колясками: здесь были чистые дороги, новые дома и небольшой парк с молодыми деревьями.       — Тут раньше была деревня, но лет тридцать назад ее снесли и отстроили новый район, — сказал Чу Ваньнин, когда они вышли из машины. — До частных домов пешком минут пять, поэтому иногда можно встретить гусей.       — Жуть какая, — скривился Мо Жань. – Адские твари.       — Да. Короткие штаны лучше не надевать. Зайдем в парк?       В парке катастрофически не хватало тени, потому что местные деревья выросли недостаточно высокими, чтобы можно было спрятаться под раскидистой кроной. Были полянки с отцветшими крошечными вишнями, были невысокие сосны с длинными полулысыми верхушками. Где-то в глубине парка Мо Жань заметил огромную старую магнолию. Ее большие и мясистые листья блестели на солнце. Он хотел предложить Чу Ваньнину пойти туда, но тот отстал, засмотревшись на что-то в небе.       Там парила небольшая стайка голубей. В этом парке любители отстроили голубятню и порой выпускали своих питомцев полетать на свободе. Иногда Чу Ваньнин с дедом наблюдал за их полетом на прогулках.       Однажды весной, перед последним инсультом, у деда случилось что-то вроде просветления. Чу Ваньнин отлично помнил те несколько дней, помнил, как радовался тому, что дед снова в здравом уме. Приятно было поговорить с ним обо всем на свете, а не только о том, как он бежал во время культурной революции в горы вместе с бабушкой и маленьким сыном, что они тогда ели, и как однажды в детстве он принял кусок редиса из рук японца. Еще он очень скучал по своему сыну, отцу Чу Ваньнина, поэтому вечно их путал и даже забывал, что у него есть внук.       — Хочешь быть как они, Ваньнин? — сказал дед, кивая на голубей.       Чу Ваньнин промолчал. Он и правда частенько со стыдом завидовал птицам, когда гулял тут с невменяемым дедом, который считал, что живет в семидесятых.       — Такие свободные, — снова вздохнул дед. — А мы в плену у своих огромных и неуклюжих тел.       — Зато живем дольше. И если захотим, можем сделать себе железные крылья.       — Ты знаешь, что я не об этом.       Дед улыбнулся Чу Ваньнину. Раньше он улыбался ему очень редко, а в эти дни просветления, похоже, решил наверстать упущенное. Они еще долго смотрели на птиц, пока те, наконец, не вернулись вниз к голубятне.       — Самое прекрасное, что, опробовав свободу в небе, они всегда могут вернуться домой. Могут и улететь. Но всегда возвращаются.       Вечером за ужином дед снова поднял эту тему и сказал, что по-настоящему счастлив лишь тот, кто счастлив вернуться домой. Чу Ваньнин долго не мог заснуть, думая, значит ли это, что дед хочет съездить в деревню? Значит ли это, что скучает по своей старой семье, и поэтому с тех пор, как жена и сын покинули его, больше не рад возвращаться домой? Он собирался спросить с утра. Но утром оказалось поздно.       Его печальные воспоминания прервал голос Мо Жаня:       — У тебя есть список?       — Я и так помню, что нужно купить.       — Не такой список, а список желаний.       Чу Ваньнин удивленно нахмурился.       — Я просто смотрел на птиц, — сказал Мо Жань, — и подумал, что в фильмах люди с тяжелыми диагнозами или перед концом света часто пишут списки. Ну, вроде как: «хочу прыгнуть с парашютом» или «хочу слетать на море». В общем, список необычных дел, до которых руки не доходили раньше. У тебя такого списка нет?       — Может, кто-то такое и пишет, но точно не я.       — Почему?       — Зачем тратить время на то, чем раньше не занимался? Лучше доделать начатые дела. Я больше думал о том, как хочу дописать две свои статьи, закончить учебное пособие. Думал, что нужно разобраться с хозяйством в деревне.       — Значит, меня в планах не было? Ты не писал ничего вроде «хочу закрутить роман с красавчиком на десять лет младше»? — Мо Жань ослепительно улыбнулся, на его ямочки было просто больно смотреть.       — Тебя невозможно было запланировать.       Заявление вышло слишком откровенным, Чу Ваньнин смутился и зашагал к выходу из парка, но Мо Жань его быстро догнал и продолжил пытку:       — Похоже на признание в любви.       — Думай как хочешь.       — Знаешь, некоторые говорят, что незапланированных детей любят меньше, потому что они спутали родителям все планы. Но я своей незапланированности очень рад. Скажи это еще раз.       — Что сказать? — огрызнулся Чу Ваньнин.       — Что я незапланированный.       — Ты планировал, что тебя сегодня покусают?       — Нет, — Мо Жань рассмеялся, и сердце Чу Ваньнина запело.       — Тогда начинай планировать. Имей в виду, гуси мне в подметки не годятся.       Мо Жань очень воодушевился и до самого дома выпытывал у Чу Ваньнина, за какое место тот собирается кусать. В квартире он слегка успокоился — оно и немудрено, потому что бардак там был знатный.       — Ты же сказал, мы пропылесосим и пыль протрем, — Мо Жань был в ужасе.       Он-то думал, бардак в его бывшей комнате развел какой-то дилетант, но Чу Ваньнин был профессионалом. Нет, это просто было стилем жизни. Как с неряшливостью в быту монтировалась страсть к безупречно белым рубашкам, застегнутым на все пуговицы, Мо Жань не понимал.       Чтобы пылесосить, надо было освободить пол от пыльного хлама. Тут были стопки бумаг, горы вещей, садовые инструменты и детали старых приборов, очевидно, списанных на кафедре. Когда удалось избавиться от пыли на полу и тумбах, они взялись за книги. В гостиной стояли гигантские стеллажи, плотно заставленные книгами самого разного содержания: от литературы классиков и философских трактатов до учебников по физике ядра и частиц. Была даже полка с кулинарными книгами и астрологией.       — Серьезно? Ты и такое читаешь?       — Студентки подарили, — Чу Ваньнин пожал плечами и протянул Мо Жаню бечевку, чтобы перевязывать стопки книг. — Думаю, их можно сдать на макулатуру или отнести вниз. Может, кому-нибудь пригодится.       Разбирать книги было слишком интересно, поэтому Чу Ваньнин периодически шпынял Мо Жаня, чтобы тот сосредоточился на формировании стопок.       — Уже темнеет. Если мы сегодня не управимся, придется возвращаться еще раз.       — Я не против, — Мо Жань пожал плечами. — Мне тут понравилось.       Он понимал, что на ночь они тут не останутся, и уж тем более не будут спать вместе. С Чу Ваньнином было прекрасно заниматься чем угодно, да только суеверный Мо Жань не хотел, чтобы дух его деда стал свидетелем их физической близости. Неважно, существуют духи или нет. Просто на всякий случай.       Под конец дня Мо Жань окончательно убил ладони пылью от книг. Кожа стала почти черной и начала трескаться. Он это обнаружил, только когда решил помыть руки. Чу Ваньнин тоже заметил, что возня с пыльными книгами прошла не без последствий. Они отыскали в аптечке жирный крем и заживляющую мазь, но пользы от них было немного. В конце концов Чу Ваньнин решил, что пора выдвигаться обратно, а уборку они закончат в другой день.       По пути в жилище семьи Сюэ они тоже почти не говорили. Наобщались за день, да к тому же оба устали, и Мо Жаню стало сложно говорить и следить за дорогой. На него вдруг снизошло облегчение. Вчера он его не почувствовал, потому что был в окружении пораженных и оскорбленных родичей, а потом был в ожидании сегодняшнего дня. Но сейчас до него наконец дошло, что все самое страшное позади. Он зря боялся, что дядя вышвырнет кого-нибудь из них из дома и рассорится с Чу Ваньнином на всю жизнь. Зря переживал, что Чу Ваньнин скоро покинет его навсегда. Зря мучился мыслями о списке его желаний. Сколько ему придется привыкать к тому, что Чу Ваньнин не любитель выражать чувства через рот?       Серьезно, все люди как люди, а от него слова доброго не дождешься. Зато как посмотрит — и все струны в сердце поют. Как прикоснется — каждая жилка в теле трепещет. На светофоре Мо Жань повернулся, чтобы посмотреть на Чу Ваньнина. Оказалось, что за ним уже наблюдают. Давно он смотрит?       Есть люди, которые смотрят мягко и тепло, но глаза Чу Ваньнина с приподнятыми вверх уголками были созданы, чтобы резать и причинять нежность. Как нагретый солнцем камень — коснешься его ладонью и первые секунды наслаждаешься теплотой, пока до мозга не дойдет, что если не отдернуть руку, станет больно. Мо Жань должен отвести взгляд, иначе не выдержит.       В итоге, конечно, Мо Жань не сдержался, украдкой скользнул рукой вправо и накрыл колено Чу Ваньнина ладонью.       — Сейчас не время, — заметил тот, но отодвигаться не стал.       — Когда приедем домой, не сможем остаться наедине.       — Когда едешь на такой скорости, держаться нужно не за чужое колено, — Чу Ваньнин положил его руку обратно на руль.       На следующем светофоре Мо Жань снова стал приставать к нему, приласкал внутреннюю сторону бедра и намеревался подняться еще выше, но Чу Ваньнин больно его ущипнул:       — Не смей!       — Но мы здесь одни.       — Тут полно машин кругом.       — На улице темно, никто не увидит, — Мо Жань продолжал биться за свое право трогать Чу Ваньнина, но при этом не рисковал снова распускать руки, помня об угрозе быть покусанным.       Когда они снова тронулись, учитель вздохнул:       — Мо Жань, прошло всего два дня, а ты уже не можешь терпеть? Что дальше будет?       — А что дальше? — насторожился Мо Жань.       На него тут же нахлынули старые страхи о том, что однажды в понедельник придут плохие анализы. Или спустя пять или десять лет Чу Ваньнин опять начнет стремительно худеть.       — Во-первых, после третьего курса у тебя будет трехнедельная практика. Тебя не будет в городе. А после четвертого у вас практика на предприятии все лето. Что улыбаешься? Рад, что уедешь?       — Нет, просто ты, кажется, признался мне в вечной любви, — Мо Жань ликовал.       Чу Ваньнин фыркнул и сложил руки на груди. Даже в темноте было видно, как заалели его уши.       — С чего ты решил?       — Ты говоришь так, будто когда я поеду на практику через год и через два, мы все еще будем вместе, — с улыбкой объяснил Мо Жань. — Год, потом два, а там и до вечности всего ничего. Вот я и услышал: «Буду любить и обожать тебя вечно, Мо Жань».       — Насчет вечно обещать не могу, — тихо сказал Чу Ваньнин, отвернувшись к двери.       — Мне кажется, ты не хочешь, чтобы мы доехали, — сказал Мо Жань и свернул к обочине.       Как только они встали, он притянул Чу Ваньнина к себе, чтобы впиться поцелуем в его упрямый рот. Он ожидал, что мужчина начнет брыкаться и ругаться, но пора бы уже привыкнуть к тому, что подсознание было право с самого начала. Словами он говорит: «Поехали домой», — но его сильный язык во рту Мо Жаня, его сладкие губы, его пальцы, что вплелись в волосы на затылке и сминают футболку на спине — все говорит: «Возьми меня сейчас, отдайся мне, прямо здесь, скорее». Только расстегнув пуговицу на брюках Чу Ваньнина, Мо Жань вспомнил вчерашний позор. Еще не хватало попасться дяде во второй раз. Он с сожалением оторвался от разморенного поцелуями Чу Ваньнина.       — Пора ехать, — вздохнул он. — Думаю, не стоит делать это в машине дяди еще раз.       — Согласен, — Чу Ваньнин прочистил горло, достал телефон и принялся что-то с энтузиазмом в нем искать.       Когда они остановились у супермаркета, в его глазах мелькнуло недовольство и раздражение. Тетя просила купить капусты, а Сюэ Мэну нужны были сладкие колеса для мозгов. Каждый раз, когда Мо Жань задерживался у стеллажа дольше, чем на две секунды, учитель начинал его подгонять. Сейчас же вечер, спешить некуда. Чем дольше они вместе, тем трудней противостоять соблазну?       — Никогда не одобрял, что Сюэ Мэн пьет эти таблетки, — вздохнул Чу Ваньнин, когда они все купили и поехали дальше.       — Да это просто глицин, от него эффект нулевой.       — На следующем перекрестке налево, а не направо.       — Тебе нужно что-то купить?       — Увидишь.       Когда Мо Жань увидел, его сердце чуть не выпрыгнуло из горла. Сначала он подумал, ему показалось, и они приехали, например, в лавку башмачника. Мало ли, подметка у Чу Ваньнина отвалилась, прибить надо. Но лавка уже закрылась, а кроме нее поблизости был только продуктовый магазин и… мотель. И, судя по покрасневшим кончикам ушей учителя, они приехали сюда не в вэйци играть.       Чу Ваньнин посмотрел на часы и спросил:       — Два часа или три? Если приедем к полуночи, нормально будет?       Неясно, каких математических вычислений Чу Ваньнин ожидал от Мо Жаня, весь мозг которого уже ретировался из головы вниз. Если честно, он даже не запомнил, притворились ли они, что приехали в мотель по отдельности, потому что они кинулись друг другу в объятия еще в коридоре, а у двери в номер никак не могли прервать поцелуй, чтобы зайти внутрь. Чу Ваньнин успел сказать только:       — Тут есть кровать, Мо Жань. Помни, тут есть кровать.       В прошлый раз им после акробатических этюдов на полу пришлось нелегко. Номер мотеля был настолько крошечным, что промахнуться мимо кровати было задачей не из легких, и они упали, едва захлопнув за собой дверь. Тяжесть горячего тела в руках Мо Жаня рассеяла все мысли. Чу Ваньнин на нем был гибкий и сильный, с наслаждением вздыхал и с остервенением отвечал на ласки.       От волос и одежды Чу Ваньнина все еще пахло книжной пылью, и чувства прошедшего дня нахлынули на Мо Жаня: ожидание, грусть, дрожь самых холодных тайн на дне их сердец, обжигающее глаза бессилие, тень улыбки в уголке губ, блеск листьев магнолии, танец пылинок в луче, легкость и тепло, а потом снова тягостное ожидание притаившейся за углом беды. Но за углом ничего страшного, и за следующим тоже, за каждым углом только крепкие объятия и острый взгляд темных глаз, которые обещают, что останутся с ним навсегда. И снова он ждет зияющую пустоту, черноту и холод, но они не приходят. Вместо них в его руках снова Чу Ваньнин, Мо Жань чувствует, как бьется сердце под его ладонью, как вздымается грудь.       — Мо Жань, — позвал Чу Ваньнин и поцеловал его в мокрый от слез висок.       Он никогда не умел утешать других людей и с трудом понимал, что они чувствуют. Но ресницы Мо Жаня слиплись от слез и теперь остро впились в его сердце. Жажда слиться в единое целое стала сильна, как никогда. Если бы Чу Ваньнин мог обратиться в дым, он бы проник в Мо Жаня, в самую его суть, в кровь, и остался бы с ним навсегда, но утратил бы себя. Если бы они оба обратились в пар, то слились бы в едином клубке равных мыслей и чувств, но не могли бы коснуться друг друга. Их тела нельзя сплавить, и чувства их никогда не сольются в единую реку, остается лишь самая малость – касаться кожи, наслаждаться вкусом, впитывать в себя каждый вздох короткой жизни. От жадности дыхание совсем сбилось, и оторвавшись от губ, он приник к бьющейся жилке на шее, провел языком…       — Так не пойдет, — Чу Ваньнин выпрямился.       При этом он неудачно оседлал бедра Мо Жаня – тот уже успел возбудиться и тихо вздохнул от давления на член.       — Что не так? – Мо Жань мягко притянул его к себе за талию.       Он уже не так беспокоился, как раньше, потому что теперь знал, что для Чу Ваньнина важны мелочи вроде порядка расстегивания пуговиц или ширины зазора между шторами. Но поскольку упрямство его распространялось на все сферы жизни, учитель не мог снять номер в мотеле и сказать Мо Жаню, что передумал без веской причины.       — Твоя шея на вкус как пыльный пол, — Чу Ваньнин демонстративно сморщил нос и фыркнул.       Он до сих пор не выровнял дыхание после поцелуя, поэтому у него не получилось напустить на себя суровый вид. Мо Жань прижал его обратно к своей груди и медленно облизал дернувшийся кадык.       — А ты на вкус как книга рецептов сычуаньской кухни, — он прикусил щеку изнутри, чтобы не засмеяться.       Ему показалось, что Чу Ваньнин отвлекся и снова приготовился нырнуть в новый поцелуй, но тот, поколебавшись у губ Мо Жаня, совсем от него отстранился и даже с кровати поднялся.       — Давай смоем пыль, только быстрей. Нет! – он увернулся от объятий Мо Жаня. – Вместе мы не пойдем. Опять хочешь колени стереть?       — В кровати так в кровати, я согласен.       — У тебя две минуты, — Чу Ваньнин показал ему таймер на телефоне, уже пошел обратный отсчет.       — Мы даже в армии дольше мылись, сержант Чу.       — Лейтенант, — поправил его Чу Ваньнин.       — Так точно, я сейчас отдраю свой зад, а потом отдеру вас до потери сознания, лейтенант Чу.       — В это мы сегодня играть не будем, — бросил вдогонку учитель, отчаянно краснея.       — Значит, будем завтра?       — Минута и тридцать секунд, Мо Жань!       Это был чуть ли не первый раз в жизни Мо Жаня, когда он мылся со стояком и не передернул. Он думал сначала предстать перед Чу Ваньнином во всей красе, но потом все же решил прикрыться, а заодно украсть из ванной единственное полотенце. И был вознагражден возможностью вытереть смущенного Чу Ваньнина, когда тот вернулся из ванной. Нужно же было как-то возместить ущерб за то, что они не смогли раздеть друг друга.       Запах влажной кожи Чу Ваньнина Мо Жань любил больше всего на свете. Он целовал, кусал и лизал все, до чего мог дотянуться. Алые от смущения уши, ключичные ямки, щиколотки, тонкую кожу под коленом – и если что-то он обласкать не успевал, то исключительно потому, что Чу Ваньнин упрямо ласкал его в ответ. Воздух холодил истерзанную и влажную от поцелуев шею – и соски Мо Жаня ныли от настойчивых ласк, Чу Ваньнин в порыве страсти даже умудрился укусить его под ягодицей.       В конце концов, когда от поцелуев уже онемели губы и язык, Мо Жань обхватил ртом член Чу Ваньнина, прижимая того за талию к своей груди. Тот широко развел длинные бледные ноги — ах, если бы можно было сейчас оказаться между ними, закинуть эти ноги на плечи и насладиться давлением горячей плоти. Как бы Чу Ваньнин извивался под ним – растянутый и заполненный. Мо Жань начал бездумно ласкать сжатое кольцо мышц влажным от слюны пальцем и протолкнул фалангу внутрь как раз когда Чу Ваньнин прикоснулся губами к его члену. О да, вот так, почти оно! Сердце Мо Жаня гулко заколотилось в груди, он замер, пытаясь сохранить контроль.       Горячий туман, захвативший сознание, мешал сосредоточиться – он умирал от нетерпения, от желания толкнуться и в рот Чу Ваньнина, и в его тугое нутро. Плоть Чу Ваньнина на его языке дернулась, когда Мо Жань ввел палец целиком, а потом еще раз, и еще, и еще.       — А-ах! – застонал Чу Ваньнин, подкидывая бедра навстречу.       Совсем не к месту вспомнился проклятый Цзян Си с его увещеваниями о том, что анус не приспособлен, чтобы в него что-то засовывали. Но разве можно отказать Чу Ваньнину, который издает такие сладкие звуки и сжимается вокруг его пальцев? Что он скажет, если добавить еще? Как он запоет, когда Мо Жань будет в нем? Будет молить о пощаде? «Еще, Мо Жань»? «Кончи в меня, Мо Жань»? «Я твой, Мо Жань»? «Глубже, Мо Жань!» От этих мыслей его совсем повело, и от ласк Чу Ваньнина, и от его пальцев, сжимающих бедра, в животе начал сильнее разгораться жар – если он перекинется в грудь, в голову, это конец. Мо Жань уже чувствовал томную слабость в руках и ногах и боялся, что оргазм настигнет его слишком быстро, и лежащий под ним Чу Ваньнин подавится, поэтому полностью сосредоточился на извлечении стонов. Сам он с удовольствием давился, сосал и дразнил языком. Пальцы, обильно смоченные слюной, с хлюпаньем скользили в горячее тело, давили внутри, подгоняли Чу Ваньнина к краю. Мо Жань удивлялся – почему еще нет? Чу Ваньнин явно весь напряжен, и бедра его дрожат так, что нет никаких сомнений – вот-вот, еще чуть-чуть и…       — Ах! Баобэй! – Мо Жань от неожиданности вскинулся, дернул пальцами внутри Чу Ваньнина, и тот кончил себе на живот, содрогаясь и отчаянно цепляясь за Мо Жаня. – Что ты делаешь? Ваньнин?       Чу Ваньнин только что кончил с его членом глубоко в глотке и сейчас пытался отдышаться и откашляться. Как он вообще на такое решился? Мо Жань хотел было перекатиться на спину, но Чу Ваньнин ему не дал, вцепившись в ягодицы.       — Баобэй, Ваньнин, не надо, — он тревожно сглотнул. – Мне это делать проще, чем тебе. Это не соревнование.       Он встретился взглядом с Чу Ваньнином. Сквозь дымку удовлетворения в глазах мужчины металлическим блеском сверкнуло упрямство. Глупая собака Мо Жань, столько дрочил на упрямство Чу Ваньнина, а так и не понял, что нет способа верней его спровоцировать. Просто скажи, что это не соревнование, и он начнет соревноваться с таким упорством, что до конца жизни будешь сожалеть, что рот открыл. Или будешь благодарить небеса за встречу с ним?       — Баобэй, — умолял Мо Жань, но уже не понимал, о чем именно. – Пощади меня.       Он видел, как изящная рука ласкает поджарый живот, задевая внутри натянутые струны, как Чу Ваньнин любовно распределяет выступившую смазку. Смотреть на то, как член скрывается в узком горячем горле, Мо Жань уже не смог. Он уткнулся носом во влажные завитки волос в паху Чу Ваньнина – и жалобно застонал.       Скажем так, Чу Ваньнин читал. И думал, что его стошнит от одной только мысли о том, как это чудовище скользит в его горло. Он пытался подготовить себя пальцами, но рвотный рефлекс давал о себе знать. Однако при всех проваленных предварительных испытаниях, обласканный Мо Жанем, очумевший от эйфории Чу Ваньнин совершил огромную глупость и чуть не задохнулся, сжимая член Мо Жаня дрожащим горлом. Он не знал, что сделало этот оргазм настолько ярким – нехватка воздуха, великолепный рот Мо Жаня или его пальцы внутри, но теперь Чу Ваньнин был обязан показать, что и он не так плох в любовных ласках.       Настала очередь божественно красивого и сильного Мо Жаня умолять и дрожать в его руках. Безумно сложно торжествовать, когда из глаз сами собой сочатся слезы от непривычного движения в горле, которое не выходит сглотнуть, когда дышать выходит с грехом пополам, но Чу Ваньнин справился. Даже когда Мо Жань больно прикусил его бедро, исторгая бессвязный поток брани, и когда слабо толкнулся в горло. Секунды тянулись долго, и голова начала кружиться – то ли от недостатка воздуха, то ли от переизбытка впечатлений. И в тот момент, когда Чу Ваньнин уже решил поклясться, что никогда больше не пойдет на такую авантюру, Мо Жань судорожно дернул бедрами и замер.       Очухался он нескоро, а когда пришел в себя, сгреб Чу Ваньнина в объятия и долго не отпускал. Много раз порывался что-то сказать, но вместо связных слов у него выходили только вздохи:       — Ах, баобэй, — сокрушался Мо Жань. – Ох, Ваньнин.       Чу Ваньнин был уверен, что повредил юноше мозг, и всерьез стал опасаться поездки в больницу. Что он скажет, когда они приедут? «Мы занимались сексом, и он разучился говорить»? «Как собака. Все понимает, а сказать ничего не может»? А ему ответят, что член слишком сжимать нельзя, чтобы не повредить мозг внутри, и Чу Ваньнин этой ночью сделал мужчину в расцвете сил инвалидом.       Домой они вернулись за полночь, чем заслужили презрительный взгляд Сюэ Мэна. Он внимательно изучил чек из аптеки и сказал Мо Жаню:       — То есть, вы три часа назад были в двух кварталах отсюда? Почему только сейчас домой заявились? Что ты сделал с учителем?       — Ну трахались мы в мотеле, тебе какое дело?       Сюэ Мэн задохнулся от возмущения, а потом набрал в легкие побольше воздуха – и понеслось!       — Юйхэн, на мотели можно всю зарплату спустить, — сказал Сюэ Чжэнъюн.       Они наблюдали за перепалкой со стороны, и Чу Ваньнин готов был сгореть со стыда.       — Я уже понял, — ответил он. – Похоже, пора съезжать.       — Хотел бы я сказать, что Мэнмэну нужно время, чтобы принять ваши отношения. Но он очень впечатлился. Сегодня весь вечер караулил, как бдительная мать.       — Чья мать?       — Он, видимо, еще сам не понял, — пожал плечами Сюэ Чжэнъюн.       Кто бы сказал Чу Ваньнину, что величайшее несчастье в его жизни и страшнейшее испытание приведут его в этот дом. Он всегда считал, что не любит шумных людей, но в суматошной семье Сюэ он отогрелся, и теперь ему было очень жаль покидать их уютное гнездо. Он всегда считал себя скучным и ненужным человеком, но им он был нужен. Сюэ Чжэнъюну – как друг и коллега, госпоже Ван – как третий ребенок, Сюэ Мэну – как учитель, а Мо Жаню – как мужчина. Чу Ваньнин потерял всю семью, когда умер его дед, но тогда же он получил шанс обрести новый дом. Возможно, дед был прав. Счастлив тот, кто счастлив вернуться домой?       Философским размышлениям Чу Ваньнина пришел конец, когда в доме наступила противоестественная тишина. Спор Сюэ Мэна с Мо Жанем о концепте физического уважения к учителю пробудил кракена: госпожа Ван встала с постели, чтобы посмотреть на смельчаков, бросивших вызов ее безупречному режиму дня. Ладно, возможно, сегодня Чу Ваньнин предпочел бы домой не возвращаться и остаться в двух кварталах отсюда в крепких объятиях Мо Жаня. Но этой ночью он будет счастлив в эпицентре стихийного бедствия — в семье, которая приняла его таким, какой он есть.