Солнце потухло в ее волосах

      Я открыл дверь в отдел — и тут же напоролся на напряженные, насупленные, чуть ли не траурные взгляды Роя Стивенса и шефа полиции, Ричарда Дэйли. Старик сцепил руки в замок, посмотрел на них тяжко, как если бы под кожей скрывался почти неподъемный свинец; Стивенс глядел на меня в упор, не моргая, из-под черных суровых бровей.       — Алан, тебе, наверное, в отделе скучно, — как-то уж слишком издалека начал Дэйли, — хочется погрузиться в какое-нибудь дело…       — Да, было бы прекрасно, — осторожно подходя, ответил я. Движения отдавались нервной болью во всем теле, будто из-за неправильного шага вслепую я мог провалиться через ненадежный пол в беспощадные глубины космоса. — Хотя мне и в отделе явно есть чему поучиться: Айк только что показал мне, как Амелия ведет допрос.       Глаза старика заискрились, по статной седине мелькнули блики потолочных ламп.       — О, Амелия в этом хороша, правда?       — Восхитительна, сэр.       — Никогда не встречал никого ее талантливее. Если справится со своими мелкими бесами, ее карьеру ждет прекрасное будущее!       Рой не смел перебивать явно съехавшего с обговоренных рельсов старика, сверлил меня острым, бьющимся во все закрытые внутри меня двери взглядом за них двоих. Я улыбнулся шефу: видимо, это получилось сделать не шибко правдоподобно, потому как именно моя гримаса напомнила ему, зачем меня позвали в отдел.       — В общем, покатайся-ка с Роем, узнай побольше о делах, которые сейчас актуальны, в работе на него посмотри, мотай на ус, как с Амелией…       — С удовольствием, сэр, — кивнул я, стоя каменно, по-армейски.       Шеф уже собрался направиться в кабинет, но обернулся, открыл рот, еще слова не закончив подбирать.       — Что-то не так, сэр?       Я думал таким образом дать ему пару секунд сформулировать-таки свою мысль, но случайно лишь дальше ее от него откинул.       — Нет, — уверенно качнул он головой. Но, похоже, солгал.       Шеф побрел в сторону кабинета. Шел долго, без спешки, словно прогуливаясь по парковой тропе, и все это время Рой смотрел на меня, молча, без единого движения, с жадностью впитывая малейшее движение мышц лица и остального тела, разбирая меня на детали и заглядывая внутрь — туда, где на ветру у кинотеатра колышется яркий летний сарафан…       — Мы выезжаем сейчас? — как ни в чем не бывало поинтересовался я; не знаю, насколько убедительно вышло…       — Да. — Стивенс поднялся с края моего стола, приблизился: он явно шел к двери, но не хотел держать меня за спиной, точно предателя, готового в любой момент воткнуть в нее нож, — и поэтому стоял передо мной, гнал меня взглядом обратно из отдела, как колли — овец. — Возьмем показания по одному делу.

***

      Как, в общем-то, мне и думалось, Стивенс оказался очень трудным в общении: в машине мы сидели молча; я заранее знал, что любая попытка разговорить его на темы бытовые не даст хоть сколько-нибудь удовлетворительного результата, а про дело он уже ответил мне предельно точно до того, как открылась дверца его авто: «Приедем — узнаешь». Что тут еще можно сказать…       Приятное отличие этого городка от мегаполиса, в котором я провел последние несколько лет, — здесь вообще не было пробок. Мы доехали довольно быстро, что было особенно приятно в такой-то напряженной тишине. В присутствии Роя Стивенса я чувствовал себя преступником, а для человека невиновного подобное особенно невыносимо…       Мы остановились в нескольких кварталах от моего дома, в месте, где сам я не бывал, просто порой проходил мимо. Улица тут имела отросток, точно аппендикс, и выходила на него всего одна низенькая сетчатая калитка, а за ней в высоких кустах — нелепо, комично — будто бы прятался пузатый дом — розовый слон. За водосточный желоб, тянущийся вдоль светлой крыши крыльца, крючками цеплялись плетеные корзины с яркими цветами. Второй этаж плохо проглядывался из-за слепящего солнца. На небольшом газоне сбоку от крыльца стояла пластиковая горка, у ее подножия валялся плюшевый далматинец — мордой вниз, словно вынюхивающий хозяина кротовьей норы.       — Ничего не говори, ничего не трогай, — разразился столькими буквами Рой, едва мы покинули салон. Какая щедрость!       — Дышать можно? Или тоже запрещается?       — Можно, если не будешь выдыхать при этом звуки, как сейчас. Осматривайся, анализируй; как вернемся в машину, поделишься соображениями.       Сетка-калитка была не заперта. По десятку потрескавшихся плит мы добрались до крыльца, скрылись в тени дома от выжигающего глаза пристального солнечного взора, и Стивенс позвонил в дверь. На пороге появилась очень худая, болезненно бледная женщина с коричневой сумкой через плечо. Она собиралась выйти, когда ее застал дверной звонок, и руки, распахнувшие дверь, сработали сами, потому наши лица были для нее неожиданностью.       — Здравствуйте, — мягко произнес Рой, и я откровенно удивился этой перемене что в настроении, что в лице, что в голосе. — Вы уже уходите, нам позже зайти?       — Ох, нет-нет, я могу и опоздать, это важнее смены, в больнице меня поймут, — забормотала владелица дома и перевесила сумку обратно на вешалку. — Проходите, прошу.       Я поздоровался с ней запоздало, уже переступив порог, а иначе совсем бы вжился в роль призрака, преследующегося Стивенса за его отстраненность и грубость. Прихожая была тесной, прижатой с одной стороны темной кухонькой, а с другой — закиданной детскими игрушками гостиной, такой же небольшой. Побежав впереди нас, женщина скинула с дивана плюшевых животных и протянутой ладонью предложила сесть, сама разместилась на краешке кресла; за ее спиной крупный пластиковый динозавр внемую с широко раскрытой пастью кричал из-за невозможности малюсенькими лапками снять с головы позорный розовый кукольный чепчик.       — Что-нибудь удалось узнать?.. — влет спросила женщина. По выражению ее лица, по мнущим друг друга пальцам было ясно: задавать этот вопрос она боялась так же сильно, как услышать практически все ответы на него — помимо одного, спасительного…       — Пока нет, извините, — искренне попросил прощения Рой. Его пальцы были сцеплены в замок, видящийся мне настолько крепким, что разъединить кисти не вышло бы даже при помощи четвертования; настолько тяжелым, что одним ударом им по голове человека можно было б убить… — Но именно поэтому я здесь — чтобы разобраться. И чтобы ввести коллегу в курс дела, — указал он едва заметным кивком в мою сторону. — Он перевелся к нам чуть ли не из самой столицы, чтобы помочь разыскать Вашу дочь.       Женщина выдохнула с долей облегчения, посмотрела на меня обнадеженно и благодарно, тогда как я ошарашенно взглянул на профиль Роя. Это — мать пропавшей девочки?.. Рой все понял, узнал, кто я?.. Его спокойная подача этого вполне вероятного факта ничего хорошего мне не сулит, тем более если в курсе и шеф…       — К тому же когда человек пересказывает одно и то же несколько раз, при следующих воспроизведениях может всплывать новая информация, — будто бы не замечая, как сильно выбил меня из колеи, продолжал Рой, — детали, которые раньше не казались значительными; которые, как рассказчик думал, он уже упоминал; а что-то просто вспоминается не сразу. Поэтому, пожалуйста, если Вас не затруднит, давайте еще раз поговорим о Люси.       Выпитая переживаниями за ребенка досуха, точно онкологическая больная, женщина мелко покивала. Поднять глаза у нее уже не получалось: внутри черепа ко лбу перекатились многотонные валуны, избавиться от коих помог бы лишь голос старшей дочери…       — Ну, что ж… — несколько сбивчиво проговорила она. — Люси — она… всегда была очень ответственной, серьезной девочкой, но иногда у нее случаются… нервные срывы… Это я виновата: после смерти мужа меня звал замуж один очень хороший коллега, медбрат. Но я не приняла его предложение — решила, что он сам не знает, на что соглашается: воспитывать троих детей… Тогда я не подумала, что этим решением свалила заботы о двух младших детях на Люси. Я очень много работаю, и она всегда остается дома за главную: может и еду разогреть, и разбитые коленки обработать, и спать уложить. Она — золото. Я бы очень хотела больше брать на себя, меньше на ее плечи перекладывать, но если буду меньше работать, нам просто не будет хватать денег… А другую работу с той же зарплатой мне не найти… Подростком быть в принципе тяжело, а тут еще и роль почти что матери для собственных сестры и брата! — Люси время от времени сбегала из дома. Сперва я винила ее за «безответственность», ведь она оставляла детей одних, а сейчас понимаю, что делала то же… только повод у меня был иной — смена в больнице… Через несколько дней Люси всегда возвращалась и вновь помогала мне с детьми; я сначала ругала ее, пыталась выяснить, где она проводит эти дни, у кого, но она не говорила, а ее одноклассницы или тоже не знали, или врали убедительно… Матери их точно не видели Люси у себя в гостях, я им верю, они понимают, каково это — беспокоиться за своего ребенка, не знать, где он и в каком состоянии…       Женщина всхлипнула. Поспешила из нагрудного кармана достать платок и утереть нос. Глаза ее покраснели, но стекло, покрывающее их, не пускало слезы наружу — только не снова, не перед работой и встречами с людьми, не в десятый раз лишь за сегодняшний день…       — В этот раз она не сбежала, — уверенно покачала головой мать. — Когда сбегала, она делала это всегда из дома: брат или сестра доводили ее своими «фокусами», и она уходила отсюда, всегда обязательно отсюда. А тут она домой не вернулась… и никто ее не видел…       — Не могло ли в школе ее что-нибудь расстроить? — спросил я быстрее, чем мозг успел бы сжать губы вместе намертво, напомнив приказ Стивенса. Краем глаза я следил за ним: он двинул зрачками в мою сторону, но то ли не рассердился, то ли не показал это из-за присутствия безутешной матери.       — Я… Я не знаю, — развела та руками, — вроде все было хорошо: она получила «отлично» за контрольную работу по математике, из-за которой переживала с прошлой недели; буфетчица сказала, что она была очень рада пицце в столовой, смеялась с подругами за одним столом. И на всех уроках была улыбчивой, спокойной — все учителя, что в тот день преподавали в их классе, так сказали мне. И ученики. Она вышла из школы — и… куда-то пошла. Не домой. Господи, где же она… — в одну секунду разрыдалась женщина, опустила голову к трясущимся коленям. Плотина не выдержала… как разрушалась вдребезги за последние дни всякий раз…       — Тереза, мы найдем ее, — тихим, мягким, печальным голосом пересилил ее рыдания Рой. Его нижняя челюсть напряженно двигалась из бока в бок, едва заметно. Брови сошлись в переносице так сильно, что возникшая между ними глубокая морщина, кажется, доставляла боль. — Я обещаю.       Я выждал секунд десять, пока мать похищенной, уверен, девочки снова спрятала лицо в платок, приводя его худо-бедно в порядок. Я чувствовал, что на этот раз Рой не оставит мою самодеятельность без реакции, но не нарушить его приказ не мог:       — Разрешите осмотреть комнату Люси, — выпалил я. В ответ получил кивок, на мгновение опередивший сердитый взгляд Стивенса.       — Даркклиф! — гаркнул он, но я уже сорвался с дивана. Спальни наверху — они всегда наверху. Он хотел остановить меня, не дать взбежать по лестнице, но едва встал, женщина схватила его за руку — в ужасе, бледная настолько, словно крови в ней уже не осталось, переработалась вся в слезы и впиталась в платок.       — «Д-даркклиф»?.. — крупно дрожа, повторила она под грохот моего бега по старым ступеням. — Вы думаете, она в лесу Даркклиф?.. Прячется там? Или, не дай Бог, ее исчезновение связано с Мелани Даркклиф?..       Я споткнулся на верхней ступени, потерял равновесие и уперся ладонями в пол. Этот проклятый город все последние годы рос на ее крови, о ней слышала каждая собака. О чем я думал, надеясь остаться инкогнито по возвращении сюда?..       Дверь Люси была украшена ее именем на картонной табличке, посыпанной радужными блестками. Переступая порог ее комнаты, я улавливал нервные оправдания Роя: «Нет, Вы неправильно поняли. Это фамилия моего коллеги — по чистому совпадению…» Меня бы терзало непонимание того, когда Рой лжет, а когда говорит правду — знает ли о том, кто я такой, по какой причине приехал, насколько глубоко и безнадежно связан с этим городом… Но мысли о себе я допустить не мог — не в комнате, рискующей навсегда лишиться своей юной хозяйки.       Видимо, Мелани любила розовый цвет… «Люси»! «Люси», я хотел сказать… Обои были розовыми с белыми узорами, похожими на виноградные лозы. Постельное белье — бело-розовое, кукольное. Вся эта комната напоминала кукольный домик. Тюль на окне — ажурный, шторы короткие, игрушечные. На стене всего один плакат — с улыбчивыми мультипликационными волшебницами. У стоящей посередке длинные светлые волосы были подвязаны в два хвоста: может, потому Люси и носила именно эту прическу — чтобы быть похожей на нее. Книжного шкафа не было, а полку, где томики могли бы стоять, занимала косметика. Под письменным столом кривой стопкой лежали учебники. Компьютер на столе никогда не водился, только бумага, цветные карандаши да ручки. Шкаф с одеждой занимал бóльшую часть комнаты, пузатый, жадный — открытыми дверцами старающийся достать до кровати, захапать максимум свободного пространства, не оставить людям ничего.       Я не был уверен, что ищу, и топот Стивенса по лестнице разгонял мои мысли, заставлял их быстрее носиться в голове, искать хоть малейшую причину, по которой я нарушил вроде как данное Рою слово, ворвался в комнату пропавшей девочки, взбаламутил мать…       — Я уже осматривал спальню, — раздалось с порога. Рой был явно сердит, упирался в косяки обеими руками, словно не хотел выпускать меня, носящуюся по всему дому непослушную собаку; но голос его вновь был под полным контролем, спокойный, отдающий толстым металлом, по которому ударили чем-то массивным и потому округу заполнил низкий длительный звон. — Тут не ни фотографий, ни дневника, которые могли бы указать на места поисков.       — Она где-то проводила время, сбегая, — сбивчиво пробормотал я, кружась по комнате. — Всегда в одном и том же месте, неизвестном другим…       — Я знаю, я про то же.       — …в ее личном убежище от всех забот…       — Алан, что ты пытаешься найти?       — Дневник.       — Его нет. Я проверял под подушкой, под матрасом, под кроватью, под столешницей письменного стола, в шкафу и под ним. Даже подоконник пробовал приподнять: там нет тайника. Она могла вообще не вести дневник или делать это в сети под черт знает каким ником.       — Нет, она делала это рукописно, — замер я посреди кукольной комнаты. — Потому что это шаблон. Посмотри: тут все шаблон. Тут все типично. Розовое постельное белье. Расположение вещей. Ей нравились конкретные образы, хотелось им соответствовать, а может, это то, что она выучила через телевизор, что видела в фильмах, сериалах, мультиках — и оно осталось у нее в голове в качестве того, как все должно быть. Она вела дневник от руки. Она писала в нем, лежа на кровати, и в этом шаблоне черпала ощущение себя особенной, ощущение себя главной героиней чего-то важного и интересного…       — Да с чего ты это взял?..       — Я не знаю, я читаю комнату, — пожал я плечами, все отчетливее чувствуя себя безумцем, по крайней мере в его глазах. — Я вижу отпечаток владельца в вещах — без всякой мистики, потусторонщины. То, как мы организовываем пространство, рассказывает о нас многое. У тебя вот бедлам творится в голове, там столько мусора, что с рабочего стола в отделе все уже практически падает. Ты не справляешься, но отказываешься это признавать, зарываешь себя еще больше, ничему, кроме работы, внимание не уделяешь, выкинул из своей жизни все, что делало ее именно жизнью, а не существованием…       — Рот закрой, — гневно гаркнул он, и я воспринял это как предложение вернуться к девочке, что гораздо важнее ментального бардака Стивенса.       — Она прятала бы дневник в местах, которые ты проверял, если б жила одна, если б не было риска, что потаенную частичку нее найдут члены семьи. В шкаф — нельзя. В стол — нельзя. Кровать — еще небезопаснее. Единственный способ спрятать себя настоящую — сделать это у всех на виду, так, чтобы потаенным никто не заинтересовался, — скользнул мой взгляд по полке с косметикой. — Чтобы люди были уверены, что знают тебя — потому что видят, и оттого даже не думали что-то глубокое искать.       Ноги вели меня сами. Я подошел к письменному столу, опустился на корточки и поднял учебник, верхний из стопки.       Математика. Просто учебник.       Химия. Поля изрисованы грустными смайликами, почти плачущими от тоски.       Биология. Если быстро перелистывать страницы от конца к началу, в нижнем правом уголке получается мультик: о цветке, что рос, тянулся к солнцу, но от усердия перервался пополам и умер. «Конец…» — написано красивым аккуратным почерком на третьей странице книги.       Физика. Страницы в центре тома были слеплены скотчем и образовывали бумажный кармашек, залепленный со всех сторон. Внутри прощупывалось что-то толстое, но маленькое, крупные пружины — блокнот. Не пощадив учебник, я оторвал поля страниц, будто скрывая конверт с важным сердцу письмом. Рой задержал дыхание, ровно как и я: на моей ладони лежал прямоугольный блокнот с пересыпающимися блестками в прозрачной обложке.       — Она вела дневник от руки, — обернулся я на пораженного Стивенса.       Он подлетел, выхватил блокнот, перелистал в мальчишеской надежде, что это шпаргалки или бумага для ведения переписок с подружками на уроке. На его лице поочередно убивали друг друга разочарование в себе, изумление по отношению к моей голове, оскорбленность находкой.       — Она не любит физику, — встал я.       — С чего ты взял?       — Иначе бы не спрятала дневник именно в этот учебник. Физика для нее скучна и безынтересна, потому она уверена, что и для других тоже. Это часть человеческого естества — перекладывать свои эмоции, мысли и желания на окружающих, чтобы чувствовать себя частью группы.       — Все перекладывают, — пробормотал Рой, листая блокнот, — а ты вместо того же это считываешь: тогда ты — не человек.       Я поджал губы, руки сунув в карманы штанов. Лет пять уже, видимо, точно…