Возвращение

      Мо Жань много лет не касался Чу Ваньнина из этого времени. Он был взволнован, хотя на лице это никак не отражалось. И все-таки Тасян-Цзюнь уже привык к другому Чу Ваньнину, который отвечает на его ласки, который не смыкает губы и не закрывает в отвращении глаза, который не сдерживает сладострастные стоны и который полностью отдается процессу...              Этот Чу Ваньнин не был податливым и искренним. Однако Тасян-Цзюнь знал, что его все равно любили и именно поэтому не отворачивались окончательно: Чу Ваньнин при желании мог найти способ покинуть его, но он не делал этого потому что, видимо, все еще пытался уберечь его от зла и достучаться до сердца, в котором давным-давно расцвел цветок ненависти.              Мо Жань перестал целовать шею Учителя и на мгновение замер, видя, как Ваньнин кусает губы, очевидно, пытаясь отвлечься от неправильных, приятных ощущений.              — Золотце, я не сделаю больно. Я больше... — Мо Жань запнулся, ненавидя себя за прошлые поступки, — Я больше не стану давать тебе афродизиаки. Сейчас мы не будем заходить до конца, но я сделаю тебе приятно.              Тасянь-Цзюнь решил выбрать проверенную перерожденным Мо Жанем тактику: нужно было вводить Учителя в мир удовольствия постепенно, несмотря на то, что тот познал уже очень многое.              «Может быть, с невинным Ваньнином эта тактика сработала, но что же делать с Ваньнином, который много лет страдал по моей вине в постели?»              Мо Жань поджал губы, видя, что Чу Ваньнин никак не реагирует на его слова. Тяжело дышит, смотрит куда-то в сторону с повернутой головой, выглядя так холодно, что Тасян-Цзюнь засомневался во всех своих действиях.              «Он сам возбудился в моих руках... Разве мог я это проигнорировать?» — подумал император, продолжая рассматривать недовольное лицо супруга.              Чу Ваньнин, нахмурившись, перевел взгляд на ученика, не понимая, почему тот остановился после своих странных обещаний.              — В чем дело? — Чу Ваньнин впервые за все время что-то сказал.              Мо Жань, похлопав ресницами, тоже несколько нахмурил брови, между которыми залегли неглубокие складки.              — Я... — неуверенно проговорил Мо Жань, а потом, откашлявшись, продолжил более властным тоном, — Этот достопочтенный не будет больше делать это без согласия супруга.              Мо Жань специально назвал Ваньнина супругом, а не наложницей Чу Фэй. Этот титул был унизительным для Ваньнина и Тасян-Цзюнь прекрасно об этом знал. Однако сейчас он наделил Чу Ваньнина статусом мужа, равного перед небом и землей.              Чу Ваньнин приподнялся, разгладил складки на одежде, пытаясь перебороть смущение.              — Что случилось? Мо Жань, что с тобой происходит?              Тасян-Цзюнь тяжело вздохнул. Пересев на стул рядом с кроватью, который обычно стоял для удобства лекарей, император посмотрел в глаза Учителя.              — Теперь этот достопочтенный будет таким всегда.              Старейшина Юйхэн нахмурился пуще прежнего. Теперь, если присмотреться, он даже выглядел как-то по-другому. Особенно сильно отличались темные глаза: опасный блеск пропал вместе с фиолетовым отливом, который проявлялся всякий раз, когда Тасян-Цзюнь приходил в бешенство.              — Я не понимаю. Зачем ты сверг императрицу? Зачем уходил медитировать? Зачем... — Чу Ваньнин, замолчав на пару секунд, опустил взгляд вниз и спросил уже гораздо тише, словно боялся услышать ответ, — зачем ты сделал все эти вещи для меня? И почему... сейчас остановился? Ты никогда так не делал.              Мо Жань почуствовал сразу несколько болезненных уколов в сердце. Стоило ему подумать, что в этой жизни никто не любил и не заботился о нем, как ему становилось тяжело дышать. Пожалуй, желание прервать страдания Чу Ваньнина в этой реальности и было главной причиной, почему он решил отправиться сюда, в прошлое.              Мо Жань снова опустил разговоры о себе в третьем лице, считая, что превозносить себя рядом с Чу Ваньнином не стоит — этот человек был готов отправиться за ним в ад, а он так сильно и так долго издевался над ним и даже стал причиной его погибели...              — Я знаю, что раньше я так не делал. Но теперь все по-другому. Я избавился от ненависти в сердце, но мне не избавиться от той боли, которую я уже причинил тебе.              Чу Ваньнин вздрогнул, когда его руку накрыла горячая ладонь ученика.              — Ваньнин, все это время я находился под воздействием проклятия. Я узнал о его существовании слишком поздно... но в уединении мне удалось его разрушить. Сейчас во мне не живёт та ненависть, которой я упивался изо дня в день.              Глаза Чу Ваньнина становились всё шире и округлее. Он непонимающе замотал головой, отказываясь верить в то, что Мо Жань все это время тоже был заложником ситуации. Чем больше он думал, чем явственнее осознавал, что Мо Жань говорит правду.              «Как ребёнок, желающий защитить дождевых червей, мог так сильно обозлиться на весь мир?» — подумал он и мрачно прикрыл глаза, не понимая, как не додумался до этого раньше.              — Я... Я не знал. И все это время... даже не думал о твоей возможной невиновности... я злился на тебя... винил себя за то, что не смог воспитать в тебе праведного и доброго человека...              Тасян-Цзюнь тяжело вздохнул, глядя, как дрожат плечи Учителя, который, очевидно, плакал. Хотя он этого не видел из-за длинных волос, которые скрывали его лицо, Мо Жань все равно знал об этом: на самом деле за все эти совместные годы он научился понимать Учителя не хуже перерожденного Мо Жаня.              Тасян-Цзюнь снова сел на постель и, не спрашивая разрешения, крепко прижал дрожащего Учителя к своей груди, который совершенно не сопротивлялся.              — Учитель, супруг, золотце, Ваньнин... Если бы я мог вернуться назад в прошлое и не совершать всех этих злодейств, я бы так и сделал. Сейчас... все, что я могу сделать — это просить о прощении. Я причинил так много зла тебе... я был так зависим от тебя. Я думал, что ненавижу, но это было противоположное чувство. Золотце...              Чу Ваньнин застыл. Он прижимался щекой к груди Мо Жаня и вслушивался в его бешеное сердцебиение. Тудум-тудум-тудум. Так быстро, что Старейшина Юйхэн подумал, что Мо Жань находится на грани гибели: разве могло сердце биться с такой скоростью?              — Золотце, на самом деле все это время я любил тебя.              Ваньнин зажмурился и плотно сжал губы. В голове гулким эхом отдавались последние слова Мо Жаня. Сердце Чу Ваньнина подскочило прямо до самого горла. Хотелось тотчас сбежать куда-нибудь и, свернувшись клубочком, спрятаться от этого мира.              До этого Чу Ваньнин задавался вопросом, кто же мог это сделать с Мо Жанем, когда и зачем. Однако после скоропостижного признания Тасян-Цзюня разум полностью отключился. Все, о чем он мог думать, это Мо Жань, который, кажется, его любил.              «Не может быть такого... Мне послышалось», — подумал Ваньнин, начиная приходить в себя. Разве не Ши Мэй был единственной любовью Мо Жаня? Разве не по этому человеку он так сильно скучал? Разве не из-за этого он взял в жены женщину, похожую на него? Разве не из-за этого он так сильно издевался на ним, считая, что Чу Ваньнин повинен в смерти Ши Мэя?              Низкая самооценка и долгие лета унижений делали своё дело. Эйфория, радость и счастье, захлестнувшие его еще пару минут назад, испарились.              «Это, должно быть, ещё один способ помучить меня... Но зачем же так жестоко?» — подумал Ваньнин, чувствуя, как слезы начинают застилать и без того смутный обзор.              Мо Жань вслушивался в тихое дыхание Учителя и гладил его по волосам, размышляя, не слишком ли он поспешил. С другой стороны, Тасян-Цзюню после стольких лет недопониманий хотелось разрешить всю эту ситуацию как можно скорее: терпеливостью он никогда не отличался в отличие от перерожденного Мо Жаня.              Тасян-Цзюнь считал, что если двое любят друг друга, значит, им надо любить друг друга, а не ходить вокруг да около.              — Учитель, мои слова настолько тебя шокировали?              — ...              Мо Жань ласково потянул длинные волосы назад, пытаясь отстранить Чу Ваньнина от своей груди и заглянуть ему в глаза, но мужчина только крепче прижался к нему, очевидно, не собираясь уступать.              — Золотце, ты что это, стесняешься? — с улыбкой спросил Мо Жань, правда это больше походило на усмешку.              Император резко завалил Чу Ваньнина на подушки и, нависнув сверху, заглянул в заплаканные глаза феникса. Мо Жань замер. Улыбка с его лица исчезла.              — Золотце... — одними губами произнес Мо Жань, глядя, как по красивой коже щек катятся горячие слезы, оставляя после себя мокрые дорожки.              — Не нужно говорить такое. Это слишком бессердечно. Меня никто и никогда не любил.              Тасян-Цзюнь обхватил ладонями прекрасное лицо и, вытерев большими пальцами щеки, наклонился вниз, чтобы зацеловать все лицо Учителя.              — Я, — чмок в лоб, — всегда, — чмок в переносицу, — любил, — чмок в кончик носа,— люблю, — чмок в правое веко, — и, — чмок в левое веко, — буду, — чмок в подбородок, — любить, — чмок в губы, — Учителя.              Мо Жань нахмурился, когда увидел, как в прекрасных глазах снова собираются слезы. Губы Ваньнина дрожали, адамово яблоко дергалось, а пушистые черные ресницы трепетали.              — Мо... Мо Жань...              — Да, золотце? Что такое?              Император поднёс руку Ваньнина к лицу и влажно поцеловал костяшки пальцев, пристально глядя на покрасневшего и разомлевшего Чу Ваньнина.              — Если все это окажется неправдой... Я не выдержу... Я правда не смогу выдержать...              — Ваньнин, я всегда хочу держать для тебя зонтик. Можешь ли ты мне это позволить?              «Я не выдержу еще одной твоей смерти... Правда не выдержу», — подумал Мо Жань, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.              Чу Ваньнин, всхлипнув, коснулся двумя руками щек Мо Жаня и, приподнявшись, нежно поцеловал его в губы. Он проявил инициативу по собственному желанию впервые за все эти шесть лет. Это и было ответом на вопрос Мо Жаня.