Возвращение

      Мо Жань медленно приоткрыл глаза, когда ощутил, как через его невидимый духовный барьер кто-то переступил. Слуги не заходили дальше этого места, если их не звали, следовательно, это был нарушитель.              Павильон Алого Лотоса из-за своего месторасположения охранялся значительно хуже самого дворца, так что Мо Жань старался здесь ночевать не только для того, чтобы провести с Ваньнином больше времени, но и для того, чтобы дать возможность Ши Мэю подобраться к себе поближе: одним выстрелом он пытался убить сразу двух зайцев.              Мо Жань аккуратно убрал руки от Учителя и, укрыв его одеялом, повернулся в сторону двери и прикрыл глаза, делая вид, что спит. Легкие, медленные шаги неизвестного нервировали, но Тасянь-Цзюнь старался не выдавать себя.              В комнату вошли. Мо Жань не шевелился даже когда чья-то рука прикоснулась к его груди, вливая духовную энергию.              Ши Мэй нахмурился, когда не обнаружил и толики своей демонической крови внутри Мо Жаня. А в следующий момент его горло крепко сжали, лишая воздуха. Другая рука Тасянь-Цзюня, пылающая алым пламенем, направилась прямиком в его грудь, причиняя резкую, кинжальную боль.              Хуа Бинань даже не успел понять, что произошло: осев на пол, он растерял все свои силы вмиг. И самое ужасное: он не ощущал духовных каналов, как если бы у него не было золотого ядра. Его зрачки сжались до точки, когда он понял, что произошло.              Мо Жань, поднявшись с постели, зажег с помощью духовных сил все свечи в комнате. Чу Ваньнин, с трудом разлепив глаза, сонно приподнялся, не понимая, что произошло.              Хуа Бинань, не издавший до этого ни звука, вдруг коснулся рукой области сердца, а потом опустил взгляд на окровавленную руку, очертания которой расплывались перед глазами. Ему поплохело.              — Хах… Что?..              Измененная внешность Хуа Бинаня исчезла — иллюзия не подпитывалась духовной силой, поэтому Ши Мэй больше не мог скрывать свою личность.              Мо Жань перевел взгляд на испуганного Учителя, который, хлопая глазами, не мог поверить в то, что видел. Он знал, что Мо Жань подозревал Ши Мэя, но он отказывался верить в это до самого конца.              — И как я мог воспитать в тебе столь ужасного человека? — тихо спросил Чу Ваньнин, также поднимаясь с постели, становясь рядом с Мо Жанем.              Хуа Бинань рассмеялся: кажется, никто не был удивлен его присутствию, а его личность не подвергалась сомнению. Значит, он попался в ловушку. Значит, это конец.              — Понятно… Вы ждали моего прихода. Вот только как вы узнали? Вы не могли узнать…              Мо Жань тяжело вздохнул.              — Вы не могли избавиться от цветка! Никак не могли! Уже слишком поздно, так как?!              — Это все, что тебя интересует, Хуа Бинань?              Ши Мэй безумно улыбнулся, когда услышал из уст Мо Жаня свое настоящее имя.              — Потрясающе… Просто потрясающе. Но как? Я действительно не понимаю. Меня кто-то предал из моих последователей?              Мо Жань покачал головой. Хуа Бинань был и правда безумен: его идеи и привели его к столь печальному концу. Чу Ваньнин в отвращении прикрыл глаза, не веря, что это и тот самый Ши Мэй, невинный и добрый ребенок, погибший много лет ради других. Теперь перед ним был долговязый, с безумными персиковыми глазами, уродливый из-за озлобленной и мстительной улыбки злодей Хуа Бинань, готовый уничтожить целый мир, лишь бы создать кровавый мост из тел людей, чтобы дать возможность костяным бабочкам вернуться к истокам.              — Тебя никто не предавал. Я узнал об этом из будущего. Там у тебя тоже ничего не получилось, потому что твоя кровь не чиста. Все твои идеи с самого начала были обречены на провал, Хуа Бинань.              Ши Мэй ощутил, как по его щекам стекают слезы.              — Что?.. Как это возможно?..              Чу Ваньнин перевел взгляд на Мо Жаня: он впервые услышал от него, что тот пришел из будущего. Теперь-то все недостающие пазлы собрались воедино.              Мо Жань громко выкрикнул:              — Евнух Лю! Стража! Слуги!              Чу Ваньнин встал за спину мужа и недовольно нахмурился, кутаясь в нижний халат поплотннее — только сейчас он понял, в каком безобразном виде предстал перед Ши Мэем, точнее Хуа Бинанем — к этому имени ему было очень трудно привыкнуть.              — Киньте его в темницу, не давать ни еды, ни воды. Евнух Лю, передай все бумаги по делу Хуа Бинаня в суд. Они находятся в рабочем кабинете этого достопочтенного. Необходимо, чтобы все узнали правду.              Мо Жань тяжело вздохнул и перевел взгляд на разбитого от осознания собственной никчемности Хуа Бинаня: теперь-то он понял, что Тасянь-Цзюнь имел в виду, говоря о его происхождении; теперь-то он понял, что у него и правда ничего бы не вышло и все жертвы, на которые он пошел, были зря.              Хуа Бинаня увели, евнух Лю скрылся за дверьми. Остались только трое служанок.              — Вытрите пол от крови.              Мо Жань повернулся к Ваньнину и протянул ему руку.              — Идем в мой дворец. Там будет поспокойнее.              Чу Ваньнин медленно вложил прохладную руку в горячую ладонь супруга.              

***

             Теплые объятия Мо Жаня не расслабляли, как обычно: Чу Ваньнин никак не мог перестать думать о том, что произошло этой ночью. Сон никак не шел и Ваньнин уже не мог сдерживаться: повернувшись к Мо Жаню, он посмотрел в его темные глаза, облегченно выдыхая, когда понял, что тот тоже не спит.              — Значит, ты из будущего?              Мо Жань медленно кивнул. Что ж, теперь ему и правда не избежать этого разговора.              — Что произошло в том будущем?              Тасянь-Цзюнь на мгновение побледнел. Опустив взгляд, он в конце-концов прикрыл глаза.              — Многие умерли.              Чу Ваньнин видел, насколько тяжело ему даётся разговор, однако он правда хотел обо всем знать, чтобы лучше понимать Мо Жаня.              — Я тоже умер? — решил уточнить Ваньнин, прикасаясь ладонью к фарфоровой щеке императора.              — Да. По моей вине. Я сам сгубил тебя… — пробормотал Мо Жань, словно каялся в своих преступлениях; теперь, когда плотина была прорвана, его нельзя было остановить: — Я не понимал тогда своей любви к тебе, я не помнил ничего хорошего, я забыл свою маму, я… Я сошел с ума окончательно, а когда ты оставил меня, я не мог найти себе места в этом мире. Я не знал никого, с кем можно было бы поговорить о былых временах, не было никого, кто мог бы разделить со мной чашу вина или кто мог бы согреть мою постель; не было человека, который мог бы указать мне на мои ошибки; не было тебя… Я поддерживал твое тело в нетленном состоянии, но каждый раз, видя тебя, только сильнее сходил с ума от боли, что потерял тебя. Я думал, я искренне думал, что ненавижу тебя, но это была отнюдь не ненависть…              Мо Жань замолчал. Его горячие слезы вытирали большие пальцы Чу Ваньнина, который ни говорил ни слова, слушая исповедь Мо Жаня в абсолютной тишине предрассветного утра.              — Мо Жань, я уверен, что не винил тебя ни в чем… В моей смерти ты был не виноват. Это… стечение обстоятельств. И именно ты страдал больше всего, именно тебе пришлось тяжелее всего.              Тасянь-Цзюнь нервно поджал губы, глядя на нежное лицо Чу Ваньнина, обычно строгое и холодное, сейчас оно казалось теплым и ласковым, словно солнышко.              — И как ты… как ты можешь быть таким? Как ты можешь не меняться?.. — еле слышно пробормотал Мо Жань, а в голове набатом отдавались последние слова Ваньнина:              « — В жизни и смерти я не буду винить тебя…»              Тасянь-Цзюнь до сих испытывал нестерпимую боль от слов Учителя; до сих пор его преследовали кошмары событий прошлого по ночам. Мо Жань до ужаса боялся повторения трагичного финала и сейчас, когда, казалось бы, Хуа Бинань обезврежен, можно было бы расслабиться, если бы не одно но: Ваньнин не имел золотого ядра.              Мо Жань нежно прижал Учителя к своей груди и, поцеловав в макушку, тихо пробормотал:              — Пожалуйста, давай не будем говорить об этом? Сейчас я правда хочу забыть о том, что мне пришлось пережить.              Чу Ваньнин промолчал. Он вслушивался в мерное дыхание мужчины, прижимаясь щекой к теплой груди. Узнать о большем так и не получилось, кажется, некоторые вещи Мо Жань собирался скрывать от него до самого конца, но он совсем не хотел настаивать на своем: что-то подсказывало ему, что лучше бы ему было не знать о тех вещах, которые от него пытались скрыть.              Мо Жань прожигал мрачным взглядом потолок, чувствуя, как слезы невольно собираются в уголках глаз.              «Теперь, когда Хуа Бинань схвачен…» — Мо Жань даже не хотел заканчивать мысль. Понимание, что скоро его жизнь оборвется, причиняло ему боль, но он понимал, что только так сможет исправить все свои ошибки, хотя отчасти в нем просто-напросто взыграл эгоизм: он не хотел снова видеть смерть Учителя, поэтому предпочитал уйти сам. Он прекрасно знал, что Чу Ваньнин со всем справится, но также он знал, что это, несомненно, причинит ему боль.              «Было бы лучше, если бы я вернулся в самое начало, как и планировалось… Сейчас, когда с моего правления прошло столько лет… было бессмысленно нам воссоединяться. Я понял это слишком поздно…»              Мо Жань слышал умиротворенное сопение Учителя и его сердце сжалось от боли. Как же сильно он любил его! Никто в этом мире не мог знать, насколько сильна была любовь Мо Жаня и на что он готов был ради Ваньнина, раз смог разрезать пространство и время, дабы воссоединиться с Учителем. Причем с Учителем именно из этой реальности, где его «никто и никогда не любил»; где он из раза в раз страдал; где умер ужасной смертью на руках любимого человека, который его ненавидел.              Мо Жань закрыл глаза. По щекам потекли слезы. И все же, как же он любил его, как же сильно он его любил… Но был при этом всем не достоин.              «Ваньнин, надеюсь, ты сможешь найти силы забыть меня», — подумал он, продолжая вслушиваться в тихое дыхание спящего Учителя.