Идут ноги по дороге

      Количество абитуриентов — уже студентов — Арсения раздражает. Оно раздражает его в целом практически каждый год, но в этот раз особенно: они все со стеклянными глазами поднимаются по лестнице, явно даже не уверенные, что идут в нужном направлении. Он в очередной раз радуется своему росту, хотя и не сильно — да, он выше среднестатистических омег, но не самый высокий человек на свете.       Первокурсники толпятся на парадной лестнице, мешая проходу, и Арсений краем уха в общем гомоне ловит ругательства старших курсов, перемешанные с поспешными приветствиями. В целом он с этим согласен, но преподавательская этика не позволяет признать это вслух. На парах она разве что вынуждает его о ней же сообщать перед какой-нибудь неуставной информацией. Хорошо, что он работает только со старшими курсами.       От кураторства он сознательно отказывается стабильно каждый год, и этот семестр единственный, когда ему даже не приходится ничего объяснять на кафедре — заведующий только хмыкает и сам освобождает его от этой ноши.       Арсений не то чтобы не рад — он на самом деле даже счастлив отсутствию лишней ответственности, которая отвлекала бы его от важных дел. Вот только что-то от этого всего внутри неприятно скребётся, вынуждая поджимать губы и отшучиваться.       Большинство преподавателей на его кафедре его же самого и учили, и он с начала дня, оказавшись в баллистическом центре, уже поймал несколько относительно приятных шуток на тему завершения его исследовательской карьеры и начала карьеры омежьей. Разумеется, Арсений ещё со времён собственного студенчества знает, что за люди здесь работают, но от немного колющей дурацкой обиды это его не спасает.       Он бы в целом с радостью огрызнулся, но, во-первых, портить отношения с коллегами не хочется, а во-вторых — он правда хотел этого ребёнка, а если вступит в спор, то придётся объяснять разницу между «хочу жить ради детей» и «готов к ребёнку морально и финансово и хочу». Это ж надо опять приводить аргументы, а у Арсения нет моральных сил спорить ещё и на эту тему.       Антон сегодня допоздна на работе — Арсений уже даже не пытается выяснять, почему дедлайн вдруг оказался сразу же после только что сданного проекта. Это почти смешно — поначалу Арсений и правда цеплялся за воспоминания и пытался наладить отношения. Тогда, в июле, казалось, что это временное, что его парень не может сделать что-то настолько глупое и болезненное для него.       Они ведь с Козополянским встречаются не пару месяцев, даже не пару лет — Арсений достаточно сильно вплавился в этого человека, чтобы неосознанно причислять его к своей семье, хотя женаты они не были. Антон ему сразу понравился — немного лопоухий, смешливый. Красивый до замирания сердца, а ещё умный. Арсений слушал, как тот рассказывал о своих проектах, и каждый раз будто заново влюблялся.       Они познакомились каким-то абсолютно идиотским образом, хотя и на весьма солидном мероприятии — ну, это арсеньевские коллеги любят любому мероприятию, где присутствует хоть какое-то начальство, присуждать звание «солидного». О той конференции жужжали все, кто особенно любил слушать нудные лекции и тренироваться в вытаскивании из литров воды полезной информации. От выступлений, в которых полезной информации не было вовсе, серьёзность конференции никого не спасла, поэтому парочку депутатов всё же пришлось выслушать, однако само по себе мероприятие было довольно любопытным.       Арсений, хоть и был весьма увлечён докладами участников, совершенно неожиданно для себя увлёкся ещё и одним из участников. Антон волновался перед началом ощутимо — было заметно даже Арсению, на тот момент не знавшему об Антоне ничего.       Он подошёл из чистейшей вежливости — узнать, всё ли в порядке, и предложить воды. Конференция проходила в их вузе, так что быстро и с малыми потерями обеспечить человеку какой-нибудь удобный диванчик и чашку чая Арсений мог бы с лёгкостью.       А затем они разговорились, так что едва не пропустили момент, когда Антона вызвали читать его доклад — Арсений смотрел из зала на кудрявую чёлку и думал, что, наверное, вляпался.       По-дурацки познакомились, думается Арсению, по-дурацки же и расстанутся. Антон заметно старается задерживаться на работе, берёт даже что-то на дом — и Арсений бы поверил, что тот такой трудоголик, но Козополянский очевидно просто от Арса устал.       В обычной ситуации, если бы это была их рядовая ссора, Арсений бы знал, что делать, хотя бы примерно представлял бы. Но Антон избегает любых разговоров, выворачивается из объятий и отодвигается на край кровати, лишь бы Арсения не коснуться.       А ведь поначалу Антон даже был рад.       Арсений, сидя на приветственном концерте первого сентября, на сцену не смотрит почти — там сменяются яркие вспышки, люди читают стихи, конферансье заигрывает с девушками из студсовета. Это всё происходит каждый год, но сегодня у Арсения пары только с трёх часов, и на них скорее всего придёт три человека от силы, и он зачем-то припёрся на пятый этаж в актовый зал.       Вот и сидит, невидящим взглядом сверлит в полутьме собственные ладони, пытаясь собрать мысли в кучу. Кресла у них в актовом удобнее стульев в аудиториях в разы, но Арсению на третьем месяце уже немного сложновато, хотя он изо всех сил это игнорирует — как будто если он не признает, что ему тяжело, то сможет избежать всех радостей беременности.       Динамики здесь ни к чёрту, немного звенят и отдают низами прямо в сердце, Арсений запоздало думает, что это не очень хорошо, но встать и выйти ему просто так дадут вряд ли. Мероприятие снимается на камеру, а конферансье обращает внимание на каждого, кто поднимается с места — даже с учётом того, что сидит он в самом конце зала, не заметить его будет сложно. Возможно, его положение и станет аргументом, но становиться объектом для вопросов в духе «А чего это вы уходите так рано?» Арсу не очень хочется.       Он вздрагивает от очередного резкого звука микрофона — как раз на сцену вываливается кафедра физкультуры со списками по разным направлениям. Арсений ненадолго успокаивается — эти с микрофонами работать не умеют совсем, и ему в конце зала слышно будет едва ли четверть всего, что они скажут.       Арсений снова погружается в анализ прошедших месяцев — знает, что это может ему настроение до конца дня испортить, но, как ни крути, это необходимо. Он помнит, как принёс Антону тест на беременность — помнит оглушающий шок, непонимание, что делать, страх. А ещё помнит, как подумал, что не хочет избавляться от ребёнка ни при каких обстоятельствах.       Он ведь давно об этом думал — задолго до самой беременности думал, что, возможно, они с Антоном могут стать семьёй не только по ощущениям, но и официально. Арсений никогда не придавал этому такого большого значения, как его родители, до сих пор капающие на мозги относительно их отношений. Он бы вполне был доволен жизнью с Антоном и без официального брака, если бы и Антону так было нормально — можно же воспитывать ребёнка и без штампа в паспорте.       Арсений был уверен, что Антон его поддержит — они столько всего прошли, ему казалось, что свадьба всего лишь формальность, тем более, когда они об этом говорили, Антон так его и успокаивал. А потом Арсений принёс ему тест.       Он помнит, как лицо Антона почти побелело — Арсений тогда заметил не сразу, поглощённый собственными переживаниями и мыслями, но Антон слишком долго молчал, чтобы не обратить на это внимание. Арсений бормотал что-то почти не осознанно, будто оправдываясь, о том, что нужно ещё сходить к врачу, что это не точно, что может быть ошибка, хотя сам сильно сомневался, что тест врёт.       Как это могло быть не точно, если случилось прямо после течки, Арсений не знает до сих пор, но почти испуганные глаза Антона, который очевидно пытался скрыть страх, помнит очень хорошо. Арсений тогда подумал, что Антону просто нужно время.       Время вроде как прошло — много прошло, Арсений третий месяц старается игнорировать постепенное отстранение Антона. С каждым днём игнорировать выходит всё сложнее.       Телефон в руках вибрирует, и Арсений, поспешно уменьшая яркость, смотрит уведомления. снова задержусь прости, работа       Арсений давит разочарованный вздох и уже даже не старается придумывать отмазки для Антона в своей голове. Тот явно просто не хочет появляться дома. У Арсения сдают нервы. хорошо       Он хочет написать, что ищет квартиру, чтобы съехать, что устал и хочет либо выгнать Антона, либо уйти сам. Он хочет написать, что, если Антон его не любит, то лучше бы сразу сказал об этом, а не трепал нервы молчанием. Хочет написать, что времени прошло достаточно, чтобы определиться, нужен он Козополянскому или нет.       Арсению мучительно хочется написать, что им надо серьёзно поговорить.       Он ничего из этого не пишет, потому что такие вещи надо говорить лично, а не по переписке и даже не по телефону, а пугать человека предстоящими разборами полётов в высшей степени неразумно. Он блокирует экран, поднимая взгляд.       Перед глазами вместо чёткой картинки мутные круги и пятна, а под веками неприятно жжёт.

***

      Когда мероприятие заканчивается, у Арсения побаливает голова — ещё не критично, но уже ощутимо, — и, когда он идёт по коридору, минуя возбуждённых первокурсников и усталых, но отвратительно радостных активистов, все звуки кажутся слишком громкими. Он касается прохладной из-за открытого окна стены, пока спускается по лестнице, и мучительно хочет на эту стену лечь — плевать, что вертикально.       А ещё организм начинает требовать еды, и кроме сэндвича с рыбой хочется ещё айс-кофе, потому что на улице плюс двадцать и ветра, как назло, совсем нет. Арсений тяжело вздыхает и надеется, что его не настигнет тошнота сразу после съеденного.       За картой приходится зайти на кафедру, потому что джинсы не располагают достаточно вместительными карманами для визитницы — и он мысленно очень радуется открытым окнам в пустом зале. Мимо шлёпают редкие старшекурсники — у кого-то пары, кто-то по делам в отдел кадров летит, — Арсений автоматически кивает в ответ на приветствия, думая о своём.       Очередной студент проходит слишком близко, Арсению даже приходится немного развернуться, чтобы не толкнуть плечом, но он не оборачивается. Только дышит чуть глубже — и едва не запинается о собственные ноги.       Странное ощущение лёгкости во всём теле на мгновение обескураживает — такое же чувство, как и в первый раз несколько лет назад, как и каждый последующий. Арсений выравнивает походку и сжимает кулак, чтобы не дать себе обернуться посмотреть, не обернулся ли он.       Он спускается на кафедру, ловя отголоски чужого запаха по дороге, — это уже больше обманка, Шастун явно сюда не заходил, это даже не его выпускающая кафедра, но Арсений всё равно активно дышит, надеясь, что не закружится голова.       Зато в преподавательской запаха нет точно — тут даже людей особо нет, только помощница разбирает оставшуюся макулатуру, которую благополучно оставляли в мае на сентябрь. Арсений роется в сумке, вытаскивая визитницу с карточками, и меланхолично думает, не забрать ли сумку с собой сразу. До его пары ещё примерно сорок минут, он как раз успеет дойти до пекарни и вернуться, но после пар спускаться сюда нет желания совершенно.       В конце концов, всегда можно пары отменить, думается ему, пока он возвращает визитницу на место и подхватывает сумку. В дверях Арсений сталкивается с Выграновским, который выразительно косит глазами на ящик водки в своих руках. — Настолько радостное первое сентября? — вскидывает бровь Арсений, отходя в сторону. — Там фуршет будут накрывать, — Эд ставит коробку на пол и ногой толкает её под стол, выдыхая — Арсений залипает на его руках. — А ты чё? С нами? Там Михал Сергеич ещё сока тащит, за мной шёл.       Арсений выглядывает из преподавательской, осматривая узкое помещение кафедры всего с двумя учебными кабинетами. — Потерялся где-то, — жмёт он плечами. — Да опять небось шкериться пытается, — хмыкает Эд, потягиваясь. — Он всегда так выразительно шкерится, что все студенты считают его клоуном. — Так он клоун и есть, — Выграновский довольно щурится, разглядывая Арсения с ног до головы. — Ты чё, лекции его не помнишь? — Помню, — со вздохом он поправляет сумку на плече и нерешительно поворачивается в сторону двери. — Так чё, Арс? — доносится ему вслед. — Посидим культурно. Тебе чайку нальём. С пирожными. — У меня пары, — отзывается Арсений, ведя плечом и кусая губу. — Ты не отменил свои, что ли? — Эд действительно изумляется, глядя на него, а Арсению становится смешно. — Не отменил, — он мотает головой. — Знаешь, если студенты тянутся к знаниям, грех им это запрещать. — Грех — это Панфилова не сдать на третьем курсе, а к тебе они, кажется, как на курорт ходят. — А ты, Эдик, не завидуй, — Арсений уже более решительно шагает к порогу. — Чаще преподавать будешь — больше знакомых студентов найдёшь. И студенток тоже. И не придётся к одним и тем же в буфете подсаживаться и вызнавать, как дела. Увидимся.       Он слышит, как Выграновский смеётся, и с улыбкой выходит с кафедры. Они почти ровесники, и на своей кафедре оба ходят белыми воронами — потому что оба ещё не потеряли желания объяснять и объяснять что-то до посинения. Только вот Эдик не преподавал последние лет пять, и ему в этом семестре из-за нехватки кадров подсыпали третий курс по взрывчатым веществам на лабы. Арсений даже немного сочувствует — он знает тягу Эда к эффектным жестам, но им так давно запретили проводить эксперименты в лабораториях с любыми взрывчатыми веществами, что придётся показывать студентам исключительно картинки в презентациях.       Впрочем, там и опыты из разряда «возьмите десять навесок пороха и ёбните по ним кувалдой, проведите опыт три раза с разной высотой» — студентам бы понравилось, а вот университет бы разорился всему факультету вещества на три лабы каждому обеспечивать. Зато в теории можно рассмотреть сразу несколько установок.       Возвращение Эда к преподаванию заставляет Арсения снова вспомнить о том, как забавно соотносить в голове внешность этого серьёзного человека со студенческим «а вы не знаете, где Эдуард Александрович?». Как его пять лет назад выносило с этого контраста, так он до сих пор хихикает и иногда для острастки обращается к Эду на вы. Тот беззлобно периодически щиплет его за жопу в отместку, пока никто не видит, и они в целом на этом сходятся.       В коридоре второго этажа Арсений встречает Михаила Сергеевича, который, строя максимально палевную физиономию, деловито несёт большую картонную коробку с несколькими тетрапаками мимо кабинета ректора. Арс даже останавливается, приваливаясь к колонне и наблюдая за одним из самых жёстких преподов их кафедры.       Он помнит, как сам сдавал ему физику взрыва в начале третьего курса — та ещё была лотерея «сдохни или умри». При всей комичности поведения Михаил Сергеевич был действительно умным и требовал от студентов максимум. Арсений сам сейчас старается в чём-то подражать ему, даже вопросы похожие на защите задаёт, но до того жестяка не скатывается — и очень надеется, что студенты это ценят. Хотя, конечно, ситуация, вскрывшаяся буквально пару лет назад, заставляют Арсения напряжённо следить за действиями Кукоты, он с ним не ссорится. Мало ли, к чему это может привести. — О, Арсе-е-ений, — тон слишком радостный для коллеги первого сентября, но Арсений улыбается и жмёт руку. — А ты что, домой? С нами не посидишь? — Нет, Михал Сергеич, у меня две пары ещё, а потом домой поеду, — он, наверное, никогда не отвыкнет от этой вбитой в подкорку субординации, даже когда на него смотрят с мягким осуждением, тем более что от перехода на "ты" до преступления может быть буквально один шаг. — Понимаю, — важно кивает Кукота, перехватывая коробку поудобнее, но его глаза внезапно загораются азартом, и Арсений хмурится. — А ты сок любишь? — Я сейчас сам не знаю, что люблю, — осторожно шутит Арсений, наблюдая, как тот уже ставит коробку на пол. — А у нас тут апельсиновый, — Михаил Сергеевич ловким движением раскрывает полиэтилен, в который коробка была запакована, и вытаскивает литровый тетрапак. — На-ка, тебе полезно будет. — Да вы чего, — Арсений судорожно думает, хочет ли он переть это домой, но ему явно не оставляют выбора, он даже возмутиться не успевает. — Бери-бери, раз с нами не посидишь, так может хоть с альфой своим вечером выпьешь, — Кукота подхватывает снова коробку и, сверкая напоследок улыбкой, шагает дальше. — Первое сентября всё-таки. — Ну, да, действительно, — бормочет Арсений себе под нос, опуская взгляд на коробочку «Доброго» в руках.       Он даже не знает, что стоит думать по этому поводу — поэтому решает подумать в другой раз и решительно разворачивается в сторону баллистического центра. Кофе и сэндвича уже совершенно не хочется, а пока организм не просит верблюжатины с бананами, он может с чистой совестью посидеть в тишине за своим столом. Пары всё равно будут там же в аудитории, а, если припрёт, поесть сходит между ними.       В БЦ народу больше, чем на кафедре — в основном, потому что только здесь у них есть непосредственные рабочие места, а там всего лишь диванчик с парой кресел для уютного проёбывания собственных пар. Арсений здоровается с лаборантом прямо на узкой лестнице, флегматично наблюдая, как краснеют у того щёки и бегает взгляд. Это забавно, в целом, — то, как некоторые молодые альфы ведут себя при виде беременного омеги, даже если срок сравнительно ещё небольшой.       Арсений уже ждёт, как на парах некоторые студенты снова будут вполголоса пытаться угадать, на каком он месяце или насколько удобно ему в таких штанах. Это даже не злит, больше умиляет — никаких агрессии, пренебрежения или излишнего любопытства интересующиеся обычно не проявляют, больше просто рассуждают вслух, а Арсений и не препятствует, лишь изредка вставляя свои комментарии. Зато теперь подобное станет ещё веселее, чем обычно.       На пару четвёртый курс четвёртой кафедры приходит полным составом, Арсений даже застывает в дверях, не удерживаясь от наигранно-испуганного: — Вас зачем так много? Первое сентября, вы чё тут делаете… Все нормальные люди прогуливают.       Группа дружно хихикает, знакомые с прошлого семестра лица успокаивают сознание — не придётся запоминать новых. Ну, кроме тех, кто в прошлом не появился ни на одной лекции — этих Арсений дёргает всю пару, пока рассказывает про различие сильных и слабых ударных волн в газах. Студенты явно врубаются в происходящее медленно, и Арсений, закончив объяснение умными терминами, переходит на простые слова.       К концу занятия Арсений и сам выдыхает — всё-таки, если с самого утра не было настроя на прогрессивную работу мозга, то любая задача даётся тяжело. Группа нестройно прощается с ним, пока он стирает с доски следы маркера и расписывается в журнале старосты, и в голове мелькает мысль действительно отменить следующую пару.       Потом, правда, он представляет, как его возненавидят, и решает всё-таки мучить людей до конца, чтобы прослыть мразью окончательно.       Снова появляется голод, и Арсений, глянув на часы, пишет старосте следующей группы, что он задержится на десять-пятнадцать минут, и выплывает из аудитории в холл баллистического центра.       Уже на пороге он замечает привычно непривычный запах, заставляющий и без того периодически летающие гормоны сделать очередной вираж. На подлокотнике длинного диванчика сидит Антон, уткнувшись в телефон, но, как только Арсений появляется на пороге, сразу гасит экран и поднимается.       А Арсений не знает, как реагировать и что говорить. В голову приходит глупая мысль, что они и не общались толком никогда — только на парах да на защите, когда Антон нещадно тупил, а Арсений с садистским удовольствием мучил его вопросами посложнее. У него в каждой группе был такой человек, на котором он отрывался, но Антона забыть в череде других было просто нереально. — Арсений Сергеевич, — Шастун улыбается ему, и Арсений выдавливает какую-то кривую пародию в ответ, уже берясь за ручку двери в преподавательскую. — А я вас искал. — Зачем же, — сипло выдыхает Арсений, разглядывая студента.       Тот как будто бы стал ещё выше, хотя Арсений догадывается, что дело не в этом. Но вот то, что Антон наконец нормально постригся и перестал пытаться сделать вид, что волосы у него не вьются совсем, Арсению определённо нравится. Не то чтобы он оценивал в студенте что-то, кроме его знаний по предмету. — Хотел с вами поговорить о теме своего диплома, — голос у Антона тихий, а оттого низкий, почти рычащий, и Арсений хмурится, стараясь запихнуть умирающую от этого часть себя поглубже. — А ваш дипломник? — Уволился этим летом, — жмёт плечами Антон. — Хочу с вами поговорить. Вы бы согласились? — Ваша кафедра разрешила? — только спрашивает он, стараясь незаметно вытереть ладонь о бедро. — Да, — кивает Антон, разглядывая его в ответ, и в Арсении от нарастающего напряжения поднимается дурость. — Хочу поработать над кумулятивным эффектом. — Это практически не ваш профиль. — Вы мне отказываете?       Его спокойствие отчего-то начинает Арсения раздражать, а прямота вопроса, напротив, неожиданно окатывает холодом. Он будто смотрит на Антона по-новому. Это тот же студент, который спокойно принял его отказ тогда, в аудитории, но перед вопросом мялся, точно школьник. Этот же студент сейчас прямо просит отказать или согласиться без увёрток. Арсений не понимает, почему его от этого прошибает. Возможно, дело в другом Антоне и его привычке ублюдски молчать. — Я не отказываю, — осторожно говорит он. — Я уточняю, не будет ли вам скучно заниматься не тем, на что вы учились всё это время. Вы же специалист обработки металла. — Вы не знаете, что мне скучно на самом деле, — всё так же спокойно говорит Шастун, и Арсений пытается заставить свою фантазию не дорисовывать льдинки в чужих глазах. — И я могу вам объяснить, в чём именно мне нужна будет ваша помощь. Так вы поможете мне с дипломом?       Арсений думает всего мгновение. — Если вы сейчас сходите со мной за кофе, — он говорит это раньше, чем успевает проанализировать это приглашение. — Заодно и обсудим ваш диплом. Совместим приятное с полезным.       Дверь с другой стороны открывают, и Арсений, уже забывший, что схватился за ручку в начале разговора, едва не летит носом в пол, но его перехватывают осторожно за плечи и отодвигают в сторону. Чужой запах становится ярче, окутывает будто с ног до головы, и Арсений не может удержаться от глубокого вдоха, слыша тихую усмешку рядом.       Мимо проходит Кукота, и, пока Арсений пытается разом проанализировать последние три минуты своей жизни, Антон почти над ухом приглушённо здоровается с преподавателем. Шастун почти сразу отпускает его, и плечи неожиданно сильно холодит через два слоя ткани — в холле снова становится тихо.       Арсений оборачивается, стараясь сохранить спокойствие, будто не произошло ничего. Лицо Антона оказывается ближе, чем он ожидал, но студент тут же делает широкий шаг назад, на его губах мелькает улыбка, а Арсений пытается унять скачущие гормоны. Ещё ведь непонятно, что на них влияет больше — присутствие истинного так близко или присутствие нового почти-человека в его теле. — Кофе, — как-то странно тянет Шастун, очень тихо, будто пробует на вкус само слово, а затем решительно мотает головой. — Нет, Арсений Сергеевич. Давайте вы лучше скажете мне, когда я смогу к вам зайти — в часы консультации или в окно между парами, чтобы обсудить детали. Или я могу вам тему написать и свои наработки прислать, а вы мне литературу скинете, так тоже можно. — А вы, однако, стали наглее, — не удерживается Арсений от шпильки, но даже не улыбается, говорит как-то сдавленно.       Антон усмехается и всё так же ожидающе на него глядит, а у Арсения внутри непонятная мешанина из эмоций. Вообще вся эта ситуация выглядит максимально идиотской, более того, он бы не должен в таких ситуациях оказываться и уж тем более их провоцировать.       Но вот он здесь, смотрит на студента, которого хочется узнать, — Арсений ловит себя на том, как представляет себе их поход в соседний ларёк за кофе. Картинка дурацкая, совершенно романтизированная, и он это прекрасно понимает, но тормознуть ничего не может.       А вечером ждёт разговор с Антоном — другим и одновременно так похожим на этого. Арсений не в первый раз про себя отмечает, что когда-то запал на парня, являющегося точной копией его истинного, но теперь эта мысль отдаёт горечью на языке — его-то Антон от него бегает последние два месяца.       Арсений трёт глаза под вопросительным и совсем немного настороженным взглядом, приваливаясь к стене. Он чувствует, как на него наваливаются его решения тяжестью, тянут вниз. Думается, что, если бы Антон сейчас с радостью согласился пойти выпить с ним кофе, Арсений бы обязательно наделал глупостей, а потом ругал себя за то, какая он фантастическая мразь. — Почему отказываешься? — без эмоций почти выдавливает Арсений, поднимая взгляд, — он правда даже не обижен, не на что обижаться, ему лишь хочется знать. — Арсений Сергеевич, — он почти вздрагивает от тона Шастуна, тот смотрит как-то совсем странно, будто холодно. — При нашем последнем подобном разговоре вы весьма чётко обозначили, кем мы с вами являемся. И то, что вы уже не мой преподаватель, не освобождает ни меня, ни вас от ответственности, а мне такой славы для вас в стенах университета не хочется. Вы хороший специалист, действительно хороший, потому я к вам и пришёл. За помощью, а не… — Не за чем? — Арсений искренне не хочет ни язвить, ни ругаться, но выходит так себе, судя по мрачному тяжёлому взгляду Антона. — Я бы не хотел решать вопросы где-то вне рабочей обстановки, — уже более дружелюбно, но всё ещё отстранённо говорит студент. — Так я скину вам свои вопросы на почту? Или лично прийти? — Скидывай, — машет рукой Арсений, отлепляясь от стены и наконец открывая дверь в преподавательскую. — Хорошо. До свидания, — слышит он вслед.       Дверь у них хорошая, металлическая. Даже со звукоизоляцией. Она отрезает его от Антона, от его голоса и запаха, и Арсений падает в своё кресло.       Он поднимает голову и долго вглядывается в потолок, думая, что уже не хочется ни на улицу, ни на пару. Хочется сидеть вот так миллион лет, ни о чём не думая. И особенно — не анализируя тот факт, что он всерьёз позвал сейчас на кофе своего истинного, про которого успешно старался не думать последние четыре с половиной года.

***

      Домой Арсений возвращается вымотанный и морально, и физически — ноги гудят, хочется есть и лечь, а ещё любви, но последнее Арсений заталкивает поглубже, сосредотачиваясь на приземлённых желаниях. Он успевает приготовить ужин, сходить в душ, поесть и даже час позалипать в тик-токе, потягивая апельсиновый сок из красивого вычурного бокала, который достаёт только по праздникам, а Антон домой так и не возвращается.       Зато Козополянский приходит в момент, когда Арсений смотрит варианты съёмной квартиры и пишет одному из арендодателей с вопросами. В коридоре звенят ключи, раздаются тяжёлый вздох и шаркание ног. Арсений даже не поднимается с места, продолжая печатать сообщение, и, только отправив, смотрит на дверной проём.       На полу виднеется тонкая полоска света из ванной, пока там шумит вода, и Арсений концентрируется на этой полоске, абстрагируясь от окружающей его реальности.       Снова хлопает дверь, но уже в квартире, затем раздаются шаги. Антон в спальню даже не заглядывает, шагая прямо на кухню. Арсений мелочно горько думает, что по привычке продолжает готовить на две порции, если есть время.       Разговор завести всё-таки надо, и лучше сделать это сразу на кухне, чтобы в случае чего иметь возможность занять руки — Арс себя не обманывает, знает, что он нервный временами.       В кухню он входит под удивлённым взглядом своего пока ещё парня — тот отвлекается от телефона и кивает ему. Арсений старается не думать о том, что раньше они не могли не обнимать друг друга при встрече. Ему и сейчас хотелось бы Антона обнять, но между ними как будто выросла стеклянная преграда, которую он пробить в одиночку не в состоянии. — Как дела на работе? — интересуется Арсений, включая чайник по привычке — тот уже горячий, так что кнопка щёлкает почти сразу. — Нормально, — спокойно отзывается Антон, и Арсений ждёт, что тот сейчас спросит в ответ, но этого не происходит, и ему снова приходится искать тему. — Вы же вроде только-только проект сдали, разве нет? — он на Антона не смотрит, пока заваривает себе чай. — Мгм, — неопределённо мычит Антон за его спиной. — Да, большая была работа. — Но у тебя снова так много всего, — Арсений позволяет тоске просочиться в голос, размешивая сахар в чашке, и слышит позади стук телефона о стол. — Арсений, что случилось?       В голосе Антона какое-то раздражение, и Арс поворачивается, прячась за кружкой, смотрит на него. Антон не выглядит особенно рассерженным, но смотрит как будто с вызовом. В Арсении поднимается что-то странное — он же обо всём подумал ещё днём, он пришёл-таки к решению сказать, что хочет расстаться, что им нет смысла что-то продолжать. Но смотрит на Антона и думает: а вдруг ещё можно что-то решить? Ну, они же никогда не говорили напрямую о том, что Арсению одному плохо, вдруг сейчас что-то изменится?       Арсений игнорирует голос в голове, который благим матом орёт, что их случай ремонту не подлежит. — Ничего, — тихо говорит Арсений. — Я просто… Подумал, может, на выходных сходим куда-нибудь? Погулять или в кино, например.       Антон смотрит на него хмуро, и Арсений вдруг очень чётко понимает: он придумывает, как отмазаться. Вместе с этим пониманием приходит такая сильная горечь, что его почти пробивает — он чувствует, как слёзы подкатывают к глазам, но дышит ровно, удерживая себя от проявления сильных эмоций. Кажется, по привычке. — Хотя, нет, знаешь, — поспешно бормочет он и с болью видит в чужих глазах облегчение. — Не надо, я лучше дома посижу, отдохну. У меня сегодня новый дипломник появился… — Да, да, активности сейчас могут быть вредны, — кивает Антон, и Арсений отворачивается.       Тот ведь даже не попытался, правда? Арсению начинает казаться, что его одного что-то не устраивает.       Он медленными глотками пьёт чай, всё так же стоя у кухонного гарнитура и глядя в окно. Там в тёмной серости идут редкие прохожие и накрапывает лёгкий дождь, и Арсений следит взглядом за каплями на асфальте и в лужах. Скрип табуретки привлекает его внимание, и, когда Антон уже почти выходит с кухни, Арсений набирается смелости выпалить: — Я ищу квартиру, — он замолкает, глядя на человека, с которым прожил последние несколько лет, пока тот сверлит его ответным взглядом. — В ближайшие несколько дней схожу посмотрю варианты и, наверное, через пару недель съеду.       Антон всё также молчит, медленно кивает, и Арсений не видит в его глазах ничего. Вообще ничего, только холодное спокойствие. Становится ещё более неуютно, чем было до этого — он ведь подсознательно ждал хоть какой-то реакции, ждал, что не ему одному будет от этого больно. — Тебе всё-таки плевать, да? — шёпотом спрашивает Арсений, ловя каждое движение взглядом. — Прости, — едва выдавливает из себя Антон, и Арсений отворачивается.       Ему хочется одновременно выгнать Антона и уйти самому, хлопнув дверью, потому что находиться вместе в квартире кажется слишком сложным. А ещё хочется разрыдаться — по-детски совершенно, в голос, от несправедливости и боли.       Вот только идти ему самому некуда, а ещё, если он уйдёт на одну ночь, то больше сюда не вернётся, а на отель денег не напасёшься. А Антон… А про Антона он не знает, может, тому и есть, куда идти, может, тот давно куда-нибудь да ходит, не просто же так он пару раз домой не возвращался ночевать. — Тебе есть, к кому пойти? — повышает он голос, стараясь контролировать его. — Если есть, уходи. Хотя бы сегодня. — Нету, — раздаётся голос всё так же от двери, и Арсений очень рад, что не ближе, потому что, возможно, он бы что-нибудь бросил. — Но я могу уйти на ночь, если тебе нужно.       Надо же, какая забота, едко звучит в голове Арсения, пока он тяжело сглатывает и прикрывает глаза. — Иди.       Слово падает камнем между ними, как кажется Арсению. Хотя на самом деле между ними уже давно огромная пропасть, и всё это время Арсений безуспешно пытался построить хотя бы хлипенький мостик.       Он Антона не провожает, всё так же стоит на кухне, глядя в окно — больше на своё отражение, потому что, кроме фонаря и редких теней, на улице ничего больше не видно. В комнате шуршит сумка, в прихожей звенят ключи.       Вместе с хлопком двери Арсений ставит на стол кружку, тяжело сглатывая комок в горле. Опираясь на столешницу, он разглядывает свои пальцы и уже немного выступающий под футболкой живот — отчего-то переходить на свободные оверсайзные вещи он не стремится. Невыносимо хочется расплакаться — и чтобы кто-то пожалел, погладил по голове и сказал, что всё обязательно будет хорошо.       У Арсения не подгибаются колени, сердце не рвётся из груди, даже руки не дрожат почти. Он смотрит на единственное кольцо на пальце, подаренное Антоном, и не понимает, в какой момент его жизнь превратилась в это.       Поясницу начинает тянуть, плечи уже ноют, но Арсений будто примораживается к столешнице. Предметы теряют чёткие очертания — появляются размытые цветные пятна, а затем он моргает и прояснившимся взглядом обнаруживает на светлой ткани несколько тёмных пятен.       Это отрезвляет. Арс делает глубокий вдох, медленно выпрямляясь. Без Антона квартира будто бы не потеряла ничего — вещи лежат на своих местах, всё как всегда. Арсению кажется, что эта квартира без Антона жить уже привыкла.       Он всё-таки идёт в комнату, снова открывает сайты со сдаваемыми квартирами, просматривает уже триста раз просмотренные варианты — просто бессмысленно мотает список туда-сюда, проскальзывая взглядом и не осознавая.       Его накрывает ночью. Это, наверное, совершенно отвратительно для ребёнка, да и самому Арсению от этих эмоциональных качелей легче нихуя не становится, но он лежит в кровати на своей половине, не чувствуя в себе сил сходить и прочистить нос, чтобы иметь возможность дышать.       Ближе к трём часам истерика сходит на нет, оставляя после себя стылую пустоту. Арсений уже без ненависти и даже без тоски смотрит на соседнюю половину кровати, идёт умываться, затем даже меняет наволочку на подушке, потому что та сырая вся и лежать на ней некомфортно.       Проваливается в сон он тяжело, едва не забыв поставить будильник, и как-то рефлекторно поглаживает живот, не особенно анализируя. Монотонные размеренные движения успокаивают сознание, позволяя забыть о чешущихся глазах и лёгком покалывании в лёгких.

***

      Съезжает он от Антона через неделю, которую они живут скорее как соседи во взаимном нейтралитете — Арсений даже не пытается скрыть, что хочет поскорее убраться из их в прошлом общей квартиры, а Антон, кажется, даже не думает ему возражать. В целом с одинаковой вероятностью Арсений бы послал его нахуй и согласился, что это просто гормоны, а значит, решение необдуманное — он прекрасно знает, как им бывает легко манипулировать.       Зато Антон ему даже помогает — нанимает машину за свои деньги и сам вместе с водителем переносит арсовы вещи сначала до грузовика, затем до новой квартиры. Арсений поначалу хочет гордо отказаться, но затем решает, что ребёнок всё-таки важнее принципиальности. Если бы не беременность, Арс бы сам справился.       Вероятность того, что, если бы не беременность, они бы не расстались, Арсений старательно не рассматривает, потому что если его парень потерял к нему интерес, то обвинять во всём ещё не родившегося ребёнка максимально глупо. Они расстались, потому что расстались — как там говорят, характерами не сошлись. Членом с жопой сошлись, правда, но эту часть Арсений считает радостной.       Новую квартиру Арсений искал сразу с мебелью, хотя для этого и пришлось немного взять из отложенных на чёрный день денег — подушка безопасности была нужна, так что на всякий случай Арсений понемногу переводил на отдельный счёт каждый месяц, вот только покупку нормальной квартиры всё откладывал. Всё думалось, что ещё будет время, пока они жили с Антоном в съёмной — хозяйка была хорошей, им не докучала, и Арсений расслабился. А потом как снег на голову свалилась беременность, и снова стало не до квартиры — почему-то сразу после новости о ребёнке Арсений не стал тормошить парня на тему своего жилья. А потом и поздно стало.       Что теперь делать, Арсений понимает весьма смутно — достаточно скоро грянет декрет и отпуск по уходу за ребёнком, Арсений по опыту знает, как быстро пролетают месяцы. А там — да и до этого тоже — куча врачей, проверки, осторожность. На Арсения крайне медленно начинает сваливаться осознание, во что он влип.       Антон, конечно, на прощание сказал обращаться к нему, если нужна будет помощь, но Арсений в ответ только хмыкнул.       Пока он стабильно ходит на работу, проверяет лабораторные, пишет отчёты и ведёт лекции, всё кажется таким привычно стабильным. Боли в спине приходят постепенно, каждая мышца начинает всё явственнее ощущаться, а временами тело будто отвергает его самого в качестве хозяина. В такие моменты Арсений думает, что не справится.       А затем берёт себя в руки и топает на очередную пару, где разгоняет анекдоты и похоронные шутки на грани, которые особенно сильно нравятся студентам. Возвращаясь в квартиру, Арсений думает, что вполне в состоянии найти силы, чтобы поднять на ноги нового человека. Может быть, он будет делать это не в одиночку, но об этом он старается не думать, предпочитая вязнуть в ежедневных ритуалах.       Рутина существенно спасает — редкие пока походы к врачу его немного встряхивают, но он цепляется за привычную жизнь насколько может, лишь бы сохранить себя и не разныться из-за какой-нибудь неудачи.       Постепенно каждодневные трудности вытесняют даже тоскливо-болезненные мысли о Козополянском. Тот о себе не напоминает, а Арсений о нём почти не думает за исключением моментов, когда хочет свернуться в клубок и лежать в обнимку с кем-то.       Его ужасно штормит от одного к другому, и Арсений даже не шутит про тошноту от качающейся по утрам перед глазами картинки. Его штормит эмоционально — и это оказывается даже хуже физического недомогания. Где-то к ноябрю он думает о том, чтобы отменить свои пары, примерно дважды в неделю — как правило по четвергам и вторникам, потому что во вторник весь день забит, а в четверг у него не только пары, но и приём должников, над которыми уже даже неинтересно издеваться.       Те в большинстве своём к нему толком и не ходили, лекции не слушали, а работы делали наугад, так что каждый такой приём у Арсения начинался за здравие, а заканчивался за упокой его и студенческих нервов. Но он же не виноват, что они даже про кумуляцию рассказать ничего не могут.       Зато в череде бестолковых расчётно-графических работ и лабораторок, сделанных кем-то со старших курсов, он может устроить примерно полчаса-час дипломников. Во-первых, это интереснее — к нему приходят всего несколько человек, остальные, как и все нормальные люди, тянут до декабря, занятые личными делами и работой, но у этих нескольких в голове вопросы такие, что приходится лезть в литературу. Во-вторых, он может просто начать рассказывать что-нибудь пространное и продержать у себя выпускников подольше, лишь бы не видеть тех, кто ждёт его за дверью.       К нему приходят всего несколько, да, но один из них — Антон, и Арсений этому всерьёз был удивлён в первый раз. Почему-то Шаст никогда не производил впечатления прилежного студента, хотя его предмет закрыл хорошо, Арсений бы скорее решил, что тот всё будет скидывать в огне в последний день. Но нет — всего лишь середина ноября, а Шаст к нему уже заглянул как минимум пару раз, чтобы уточнить интересующую информацию и донести свои размышления.       Арсений вообще-то даже не против — тема у выпускника соседней кафедры и правда оказывается интересной, он даже пополняет свои знания в некоторых областях, хотя частенько и отмахивается вялым «это вы сами знаете лучше меня». Впрочем, Антон появляется у него реже, чем Арсению хочется, и в этом он не мог себе признаться долгий муторный месяц. В голову закрадываются дурацкие мысли о том, насколько он подвержен влечению к истинному, если хочет видеть его чаще, даже толком не зная.       С другой стороны, думается Арсению, когда вдруг встречаешь интересного человека, хочешь с ним взаимодействовать, невзирая на пол или какое-то там ваше совпадение. Вот и Арсений хочет просто чаще с Антоном разговаривать, потому что тот и правда выдаёт интересные мысли, при этом не нудятничая и — что подкупает Арсения больше всего, — доступно объясняя непонятные вещи. Как ни крути, а некоторые области знаний у Арсения пустоваты, и выспросить у выпускника детали оказывается весьма полезно.       Антон показывает ему модель, созданную в деформе, поясняя, что этот расчёт получился самым точным после тысячекратного внесения правок, затем почти сразу лезет в ансис, показать пересчёт с теми параметрами, которые они вывели в прошлый раз. Моделька на экране деформируется очень красиво, но не так, как им нужно, и Арсений со вздохом снова берёт карандаш и открывает маткад.       Программа расчёта настолько большая, что даже не сразу прогружается, и пока они ждут, когда маткад высчитает нужные цифры, чтобы их поменять и проверить, Арсений рассматривает Антона. Тот заколол непослушную пышную чёлку розовой заколкой, чтобы не лезла в глаза, и Арсений залипает на этой детали на долгие несколько секунд, не в силах оторваться.       Шастун зашёл в кабинет осторожно, будто уже успел в чём-то провиниться, но на закрытом ноутбуке всего лишь стоял красный стаканчик и лежал коричневый крафтовый пакет. Арсений потом удивлённо обнаружил, что в стаканчике ягодный чай, а в пакете клубничная булочка. Есть сразу не стал, опасаясь, что желудок откажется от обеда, но окинул выпускника пристальным взглядом. — Вы тут с утра сидите, — пожал тогда плечами Антон, усаживаясь на табуретку. — Наверняка же не поели.       Арсений даже тормознул на секунду — уставился на студента во все глаза, пока тот спокойно открывал и выводил из спящего режима ноутбук. Чай пах так притягательно, что у Арсения зачесалось в носу, но всё же это было не нормально. — Товарищ Шастун, у меня к вам вопрос, — Арсений на подъёме эмоций даже не заметил, как чуть повысил голос, будто лекцию в аудитории читал. — А вы зачем вот это всё делаете?       Они оба оглядели его стол, стаканчик с чаем и пакет рядом, как будто впервые увидели. Арсений разглядывал выпускника с интересом, стараясь не погружаться обратно в пучину тоскливых мыслей — знал, что это отразилось бы на его лице, а со скачущими гормонами, эмоций и вовсе стало бы чересчур много. — Просто так, Арсень Сергеич, — пожал плечами Антон, глядя в ответ. — Нельзя вам чай приносить? Вы же любите. — Обычно студенты чаи преподавателям не носят, — язвительно бросил Арсений, откидываясь в кресле. — Ну, вы не мой преподаватель, — Арсений чуть прищурился, думая, как его уже бесит эта фраза. — Зато вы мой истинный. Я принёс еду, чтобы просто вас накормить.       Взгляд Арсения остекленел на мгновение. Все мысли, съедавшие его всё это время в пустой съёмной однушке, яркими вспышками дразнили сознание. Он ведь так не хотел думать о пресловутых инстинктах, которыми пичкают массы из каждого утюга, искренне надеялся, что его это всё обойдёт стороной. Каждый раз, когда задумывался об Антоне, отчаянно искал причины, по которым тот может быть реально ему интересен — и ведь находил. Находил в нём умного молодого человека, красивого и сообразительного, готового работать. Даже его пресловутый чай этот был проявлением заботы, и Арсений бы сказал, что это его тоже в Антоне привлекает — заботливость.       Но эта ебучая фраза про истинность. Арсений перечитал достаточно книжек и слышал достаточно историй, чтобы понимать, что истинность не панацея. Да, они идеально должны подходить друг другу, но этого не будет просто так. Антон не должен относиться к нему по-особенному просто потому, что они истинные. — Антон, я всё прекрасно понимаю, — медленно сказал он буквально полчаса назад. — Правда. Но давайте мы не будем пытаться делать вид, что вы мне что-то должны. И уж тем более, что мы больше, чем знакомые. Я не беспомощный котёнок, и мой режим питания уж никак не ваша забота. Я взрослый человек, Антон. Хоть и омега. И я в состоянии о себе позаботиться.       Антон выглядел таким растерянным, что Арсений на секунду даже пожалел о том, что сказал. Ведь какова вероятность, что Шастун не собирался на него давить? Очень большая. Скорее всего, тот просто действительно подумал, что Арсений может не пообедать — он ведь и правда не пообедал. Так что по всему выходило, что Антон был прав в своём решении, однако такое нарушение личных границ Арсения отчего-то почти мгновенно разозлило.       Сейчас он глядит на профиль Антона и думает. Думает сразу обо всём — дурацкая привычка прокручивать в голове миллион вариантов развития событий.       Возможно, Антон уже жалеет, что ему достался вот такой вот Арсений. Взбалмошный сам по себе, ещё и беременный, агрессивно отстаивающий личные границы истинный. Старше на восемь лет. Арсений бы от себя сбежал, честно говоря. Но ведь Антон и не обязан с ним возиться. В конце концов, что значит — достался. Шастун не обязан оставаться всю жизнь исключительно рядом с Арсом по причине совпадения на генетическом уровне.       А может, у них когда-нибудь что-нибудь получится? Арсений, проглядывая мельком этот утрированно романтичный вариант, думает, что это возможно, только если он сам избавится от дурацких принципов и установок в голове. А пока он не может даже спокойно чай принять в качестве жеста заботы.       Он старается дышать чуть глубже, пока думает о том, как могут сложиться ближайшие лет десять. Картинка скачет от утопической до трагичной, и Арсений чувствует, как перед глазами немного мутнеет. — Может, вам воды дать? — Антон разворачивается на табуретке к нему всем корпусом, обеспокоенно заглядывая в глаза. — Нет, спасибо, — сквозь зубы цедит Арсений, выпрямляясь и выравнивая дыхание. — Арсений Сергеевич, — Антон хмурится, и Арсений прикрывает глаза. — Всё в порядке? — Да, — Арсений прочёсывает волосы пальцами, сглатывая, и снова смотрит в монитор. — Да, всё хорошо. Давайте попробуем запустить расчёт с новыми параметрами. Пересчитайте с изменённым коэффициентом, попробуем взять ВВ немного помощнее, но увеличить пластичность металла. Навеску менять пока не будем, иначе масса изменится, будем менять вещество. А с пластичностью уже сами решите, это будет на вашей совести. Возможно, что-то и получится. — Хорошо, — кивает Антон и уже собирается подобрать ноутбук и выйти.       Арсений понимает, что, как только выйдет Шастун, к нему завалится очередной студент, а он к этому пока морально совершенно не готов. Он хватает Антона за предплечье, тормозя не донесённую до ноутбука руку, и тихо выдыхает, глядя прямо в глаза. — Погоди. Те, — он тут же отдёргивает пальцы, будто обжёгшись, и мысленно благодарит Шастуна за то, что тот это не комментирует. — Посиди тут немного. Можешь пока формулы поменять для расчёта.       Антон медленно кивает снова, устраивает ноутбук ближе к себе, и Арсений подмечает, как он краем глаза следит за его движениями.       Зрение нормализуется, дыхание выравнивается, но Арсений выгонять Антона не торопится, просто наблюдает, как чужие пальцы порхают по клавиатуре, меняя цифры, и бессознательно тянется к стакану с чаем.       Арсений успевает заметить лёгкую улыбку на чужих губах, прежде чем Шастун демонстрирует ему готовые параметры. — Расчёт будет часов десять длиться, — говорит Антон, и в его глазах почему-то Арсений не может распознать эмоцию. — Я дома поставлю считаться, да? — Да, — он отставляет стаканчик и вздыхает. — Шагай. И следующего зови. — Как скажете.       Арсений принимает уже третьего подряд студента, но не может перестать думать о том, как Антон красиво улыбается.