Идут ноги по дороге

      Где-то к декабрю Антон начинает чувствовать, как подгорает жопа. Пока только в фигуральном смысле, но всё равно приятных ощущений мало. Он вроде бы над дипломом начал работать ещё в конце пятого курса, причём весьма продуктивно, но предзащита уже через месяц, а такое ощущение, будто впереди ещё работы непочатый край.       Забавен тот факт, что Арсений его при этом умудряется успокаивать. Каждый раз, когда Антон к нему приходит с очередными вопросами или готовыми разделами, Арсений умудряется сразу и пожурить за ошибки, и предложить вариант или направление решения, и поддержать морально. А ведь Антон всего один раз где-то в ноябре шутливо пожаловался, что помрёт за этой ВКР.       Он от истины был не так далёк — работа съедает массу свободного времени, так что даже на консультации к Попову он может выбраться не всегда, радует только, что у их курса в последнем семестре предметов никаких нет. Антону это всё ещё кажется странным, но он справедливо считает, что лучше радоваться — хватает и предстоящей аттестации, чтобы глаза на жопу натянули. Во всей этой преддипломной вакханалии меньшее, что его волнует, это диплом — они с Арсением Сергеевичем за это время разобрали практически весь необходимый материал, и теперь Антону остаются только мелкие правки, которые хоть и бесят, но всё же не тянут на полный провал на защите. Правда всё чаще последнее время Шаст ловит на себе изучающие взгляды — Арсений ничего не говорит, а самостоятельно идентифицировать выражение его лица у Антона не выходит никак.       После того, как Арсений Сергеевич отчитал его за попытку накормить, Антон ему чай больше не носит, хотя и хочется нестерпимо. Причём хочется не только накормить, а ещё просто порадовать — в памяти ещё живо воспоминание, как Арсений прикрывает глаза и коротко мягко улыбается, делая глоток из стаканчика.       Вот, сегодня, например, погода на редкость паршивая, и Антон сам бы не отказался от стаканчика с чем-нибудь горячим даже в относительно тёплом помещении. Он опять сидит в холле БЦ на подлокотнике диванчика, пока рядом студенты обсуждают лабораторную. У тех скоро пара — как раз Поповская — и Антон тихо прислушивается к разговорам, пока ждёт своей очереди шагать в преподавательскую.       Ещё не конец семестра, так что Арсений особенно о текущих студентах явно не парится, но от должников избавиться не может — у него как раз сейчас сидит один такой. Журавль всего на год младше Антона, они даже успели поболтать, пока ждали Попова с пары, вот только сидит он у Арсения уже слишком давно. Кажется, Арсений над ним там вовсю измывается — возможно, даже с Эдуардом Александровичем на пару.       Есть у них такой прикол — Шастун два года назад его ненавидел и любил одновременно. Если они принимают лабы в преподавательской, то обсуждают всё вместе, вместе же над студентами ржут, подначивая и подкалывая. Это добавляет плюс миллион к неловкости и ощущению собственной тупости — хотя и приятно разбавляет атмосферу. Чувствуешь себя дебилом, но почему-то не обижаешься, когда мимо проходит Выграновский, наклоняется к твоей работе и бормочет что-нибудь в духе «Ну-ка, мне тожа интересно, шо там Арсеньсергеич научил. Уууу, как всё запущено… Скорость на десять в девятой степени, это вы далековато собрались, конечно».       Выграновский у Антона ничего никогда не вёл, но Шаст недавно попал на защиту у него — и даже позавидовал, что у них теорию энергетических материалов преподавал не он. Нет, у них тоже можно было переводить всё в шутку и сдавать на волне юмора предмет, однако до сдачи, сидя на столе, не докатился никто. А Выграновский будто не замечал — спокойно задавал вопросы, шутил, подкалывал, пока четверо человек сгрудились вокруг него, сидящего за одной из парт.       Дима выходит из преподавательской хмурый и с листочками в руках — кажется, Арсений его послал думать над вопросом, судя по исчёрканной ручкой изнанке листа. Антон уже поднимается, чтобы идти, но Журавль толкает его в плечо, усаживая обратно. — Сиди, он сказал подождать, — голос у Журавля больше злой, чем расстроенный, он садится рядом, чуть толкая ребят, чтобы получить место за столом. — Что он спросил? — интересуется Шаст, заглядывая в его листки, пока Дима раздражённо лезет в электронную методичку. — Куда направлена осевая скорость, — бурчит тот. — Скорость чего? — уточняет Антон, уже зная ответ — ему просто интересно, насколько сильно тупил Дима, от этого ведь напрямую зависит, как долго Попов будет мучить его в следующий раз. — В душе не ебу, — ладно, он ожидал другого ответа.       Антон уже хочет помочь, как дверь в преподавательскую распахивается, и на пороге показывается Арсений. Тот уже одет и явно намерен куда-то съебаться.       Он тормозит прямо на маленькой лесенке, только захлопнув за собой дверь, и оглядывает всех студентов. Задерживает взгляд на Антоне, так и не поднявшемся с места, затем глядит на Диму, спрятавшегося за шастуновской спиной. — А вы, товарищ Шастун, не помогайте ему, — грозит Арсений пальцем, а Антон усмехается. — Арсень Сергеич, с каких пор? — он вскидывает брови, осознавая, насколько нагло себя ведёт, но почему-то раздражение истинного вызвать совсем не боится. — С тех самых, Шастун, с тех самых, — бормочет Арсений, бестолково шаря по карманам, а Антон думает, почему тот не уходит, как явно планировал. — А вы все ко мне, что ли?       Группа рядом одобрительно гудит, а Антон едва сдерживает смех, глядя, как Арсений наигранно куксится. — Да, блин, я хотел от вас сбежать, — раздосадованно произносит он, поправляя непривычную для него толстовку. — Специально поставил пару на кафедре, надеялся тут спрятаться. А вы, блин, сюда пришли… — он ерошит волосы слитым движением, пока ребята хихикают.       О, эти слова Антон от Арсения слышал так часто за своё обучение, что они накрепко слились с чисто арсеньевскими интонациями.       Антон помнит, как Арсений любит переносить или отменять пары — он всегда делал это так, будто преподавание было игрой. Арсений всегда старался сделать себе поменьше работы — переставлял пары, предлагал их не проводить. Вот только его стиль преподавания не оставлял ни шанса — все часы восполнялись уже по инициативе студентов.       Хотя и пренебрежительностью Арсений — вслух пока ещё всё-таки Сергеевич — не страдал. Антон прекрасно запомнил момент где-то в мае, когда он вёл у их группы последний семестр проектирования почти полтора года назад. У них пропало чудовищное количество пар, и не только арсеньевских, даже пришлось доставлять занятия в больших перерывах, чтобы успеть сдать лабораторные.       И в один из таких разов, когда до сессии оставалось от силы недели две, во время их пары на кафедре было совещание. Они всей группой толпились у баллистического центра на улице, потому что внутрь их попросту не пускали, и ждали, когда Арсений высунулся из-за железной двери. Он тогда быстрым взглядом окинул двор, заприметил их и тут же широким шагом подошёл. Вид у Арсения Сергеевича был одновременно виноватый и озорной. — Так, а вы прям все сдавать? — спросил он, теребя рукав расстёгнутого синего пиджака. — Сегодня не получится пару провести, к сожалению. Там невероятно важное совещание, без меня прям вообще никуда, сами видите.       Антон помнит, как забавно Арсений скривил физиономию, потому что старался смотреть исключительно в лицо, а не разглядывать омежью ладную фигуру. Цвет расстёгнутого пиджака в сочетании с белой рубашкой делал его глаза ещё более яркими. — Давайте в другой раз проведём, — сложно было сказать, рад был Арсений, что пара пропала, или нет. — Предлагаю, скажем… Завтра на большом перерыве. У вас там в три часа пара есть? — Нету, — за всех ответил Шаст, стоявший прямо перед Арсением и сжимающий стаканчик с кофе. — Вот, на большом перерыве, — Арсений ткнул пальцем в пространство, будто ставя точку, и уже развернулся и двинулся обратно к двери, когда его окликнули. — А третья лабораторная? — возмущённо спросил тогда Игорь, и Антон, встрепенувшись, поддакнул, хотя, признаться, совсем забыл, зачем они вообще сегодня приходили. — Ну, делайте, — пожал плечами обернувшийся Арсений и улыбнулся. — Да вы что, она же самая простая. О чём она там у нас? — Проникновение, — подал голос Игорь, чем тут же вызвал насмешливый взгляд Арсения Сергеевича. — Проникновение, товарищ Бобков, — Антон поймал секундный взгляд Арсения Сергеевича, когда тот замялся. — Это вражеского шпиона в тыл. А у нас проникание снаряда в преграду. — Вы нам её объяснить должны были, — Шаст всё же подал голос, стараясь не смеяться: Арсений и правда хотел сказать что-то пожёстче. — Я? — голос у Арсения аж подпрыгнул, будто они были в мультике, он театрально ткнул в себя пальцем, пока группа одобрительно загудела. — Мы сегодня должны были как раз на паре разобрать, — кивнул Антон, встречаясь с Арсением Сергеевичем взглядом. — А я вам её, что ли, не объяснял? — как-то уж очень оторопело удивился тогда Арсений Сергеевич, но тут же махнул рукой. — Ну и ладно! Она же лёгкая, чего вы, сами, что ли, не разберётесь? — Ну на всякий случай, Арсений Сергеевич, — протянул тогда Антон, понимая, что остальные предоставили ему честь вести переговоры в отсутствие старосты. — Нам её ещё сдавать, а вы нам обещали. У нас уже так много пар пропало, мы соскучились. — А я по вам нет, — радостно сообщил тогда Арсений, но тут же задумался, прикусывая губу.       Разумеется, они и пару восполнили, и Антон даже успел тогда сдать нужный материал до экзамена. Однако воспоминания об этой ситуации так прочно засели в голове, что забыть было нереально.       Вот и сейчас Шастун глядит, как Арсений устало вздыхает и явно мысленно прикидывает, как можно от пары-таки откосить. Мимо пролетает Выграновский, так что Попову приходится подвинуться, пропуская его, и эта минутная заминка происходит в тишине — студенты за антоновской спиной тоже молчат, глядя на преподавателя. Арсений Сергеевич некоторое время просто смотрит на них. — Арсений Сергеевич, а мы с вами успеем поговорить до пары? — всё-таки подаёт Антон голос.       Будет обидно, если придётся ещё полтора часа ждать следующего перерыва — на работу снова идти сегодня уже нет смысла, но и проебать день впустую совершенно не хочется. А так как дел у него больше нет никаких, в ВУЗе он планирует торчать до последнего, пока не разберётся с вопросами по диплому.       Арсений смотрит на него будто бы более осознанным взглядом, в его глазах мелькает какая-то непонятная эмоция, но Антон не может сказать, какая именно. Тот хмурится, кусает губу, а затем встряхивает головой и обращается к группе позади Шаста. — Вы готовы вообще мне что-то сдавать? Прямо сейчас? — те нестройно и немного неуверенно соглашаются, и Арсений смотрит уже на Антона, но будто бы нерешительно. — Отлично, значит, ну её, эту кафедру, проведём пару прямо здесь. По одному буду вас мучить. В таком случае, товарищ Шастун, я вас немного поэксплуатирую. Буду безмерно вам благодарен и даже не выгоню из кабинета по истечении пяти минут, если вы принесёте мне кофе.       Антон смотрит в светлые глаза несколько мгновений, слыша только шум крови в ушах и почти не осознавая тишины, повисшей в совсем небольшом помещении. Обдумать он себе времени не даёт, просто кивает и подхватывает куртку, слыша уже за спиной, как Арсений зовёт первого в преподавательскую — пара ещё вообще-то не началась, но логику Арсения Сергеевича понимать всегда было сложно.       Уже подходя к киоску, он понимает, что не спросил, какой именно кофе Арсению принести, а с учётом его положения, единственное, что Шаст может сказать точно — объём стаканчика будет маленьким.       Примерно в эту секунду у него вибрирует уведомлением телефон, который он вертит в пальцах, пока стоит в очереди. возьми с каким нибудь ягодным сиропом и сэндвич с рыбой и номер карты скинь       Антон глазеет на сообщения в их диалоге, где кроме этого исключительно вежливые разговоры о дате и времени консультаций — все материалы Антон кидает на корпоративную почту. Причём до этого Арсений писал исключительно по правилам русского языка, так что теперь ошибки и маленькие буквы в начале сообщений выглядят какими-то неестественными, будто кто-то спиздил арсеньевский телефон.       Антон печатает в ответ простое «понял» и никак не комментирует последнюю просьбу. Он не миллионер, разумеется, любые деньги — это деньги, а кофе по дороге на работу — главный убийца любого бюджета, но отчего-то ему кажется, что они с Арсением на самом деле в похожих финансовых ситуациях. Эти рассуждения не подкреплены ничем, кроме того факта, что Арсений почти перестал пахнуть другим альфой — теперь это исключительно лёгкая примесь к его собственному запаху, скорее всего, из-за беременности. Антон не особенно этим интересовался, но такой вывод выглядит логичным. Вряд ли преподавание приносит невероятно большой доход, даже в университете Петербурга. Особенно преподавателю, чей предмет нельзя купить.       Хочется принести это всё Арсению просто так — Антон же и раньше хотел, просто раз ему в первый раз запретили, было логично больше так не делать. Забирая заказ, Антон задумывается — возможно, и правда не стоит этого делать. Возможно, лучше скинуть номер, как Арсений попросил — злить или обижать его нет никакого желания. А он вполне может воспринять нежелание Антона брать с него денег за настойчивость — и ведь не объяснишь, что Шасту просто хочется сделать приятное. Да, это просьба, да, Арсений видит в ней исключительно курьерский подтекст. Антон бы с радостью помог ему и просто так.       Он заходит в преподавательскую, лишь пару раз ударив по двери. Арсений сидит, откинувшись в кресле, и глядит прямо на него — Антон опять не может прочитать его эмоции. Рядом на табуретке мнётся студент, пока остальная группа сидит всё так же в холле. Антон бедолаге третьекурснику даже сочувствует, мельком глянув на нарисованную Арсением на листе схему детонации с двумя пластинками. Расчётка по физике взрыва. — Спасибо, — он тут же отвлекается на мягкую улыбку и не может не улыбнуться в ответ. — Подожди… те за дверью. Вклинитесь в очередь, от них не убудет. Скажете, таково моё царское желание.       Антон молча кивает и выходит, поймав напоследок прищуренный взгляд Эдуарда Александровича. Тот чуть хмурится, но никак не комментирует.       Сам Шаст коротко бросает группе, что следующим идёт он, опускается на диванчик и прикрывает глаза. Они с Арсением всё ещё не особенно знакомы, но тот постоянно перескакивает с «вы» на «ты», и это сбивает с толку. Так делают вообще-то многие преподаватели, но от Арсения это почему-то воспринимается иначе — Антон ни разу не слышал, чтобы Арсений Сергеевич к кому-то ещё так обращался. Сам Шаст так не может — кажется, если он так сделает, то что-то точно пойдёт по пизде.       А ещё Арсений эти перескоки позволяет себе, только когда рядом никого нет — сейчас был первый раз, когда он так ошибся при ком-то. Не то чтобы Антона это парило.       Шаст встряхивается и всё-таки лезет за телефоном, открывая их с Арсением диалог. Он вбивает номер, к которому привязана карта, но зависает над самолётиком — непонятное чувство внутри всё ещё скребётся.       С другой стороны, Арсений ясно дал понять, что ему не нравится, когда к нему подобным образом лезут, и хотя бы этой ошибки Антон хочет избежать. Арсению очевидно неприятно быть кому-то должным — это чувство Антон понимает. И даже пускай он сам не считал бы такую мелочь к чему-то обязывающей, в голову к Арсению Сергеевичу он залезть не может никак, чтобы его тоже в этом убедить. Да и в любом случае, это было бы неправильно.       Он всё-таки скидывает номер — и ровно в этот момент открывается дверь и оттуда выходит довольный студент. Похоже, Арсений Сергеевич устал его мучить. Или не захотел больше видеть.       Когда Антон заходит и закрывает за собой дверь, тот как раз делает глоток из стаканчика, прикрыв глаза, и едва слышно мычит — даже скорее выдыхает. Шаст опять ловит взгляд Выграновского поверх головы Арсения и только автоматически кивает, здороваясь. Тот кивает в ответ и всё-таки отворачивается. — Надеюсь, угадал, — тихо произносит Антон, присаживаясь на ту самую табуретку, и смотрит, как Арсений Сергеевич рядом ведёт плечом, улыбаясь. — Да, спасибо, — кивает тот, и Антон не может не реагировать на то, как теплеет его голос в сравнении с обычным, а затем Арсений задумчиво тычет пальцем в упаковку сендвича. — Знаешь, я рыбу вообще-то ненавижу.       Антон подвисает и хмурится, ловит арсеньевский взгляд и видит в чужих глазах искорки смешинок. Не понимает ещё сильнее. — Вы же вроде сами просили, — очень тихо говорит он, вскидывая брови. — Да, — Арсений кивает, всё ещё улыбаясь. — Сегодня вот захотелось. А ты принёс. Кстати! Номер. — Я сбросил, — Антон кивает на лежащий на столе арсеньевский телефон и старается не давать себе времени залипнуть на чужих ресницах и проявляющемся румянце. — Я пересчитал по тем значениям, которые вы предлагали. Получилось, конечно, но получилось что-то страшное, если честно. — Ну, раз страшное… — Арсений Сергеевич мягко смеётся и придвигается ближе, так, что Антон чувствует его запах ещё сильнее. — Показывай.

***

      Как и всегда, пиздец подкрадывается незаметно. Шаст, и без того занятой одновременно и работой, и дипломом, смотрит на план итоговой аттестации и обнаруживает, что совершенно ни к чему не готов.       Это не паника, но волнение невероятной силы — вроде и комиссия не должна быть особенно строгой, все же свои, да и материал он, как ни крути, должен знать, но вероятность, что попадётся то, на что он благополучно забил курсе эдак на третьем, стремится к бесконечности. Какая-нибудь теория резания, которую он слушал через слово и помнит только то, что резцы выглядят как клинья со скошенным краем.       Антон встряхивается, сидя в тишине Маяковской библиотеки, и с силой трёт глаза. Приходится отпрашиваться с работы, чтобы хоть как-то прогнать материал, а кроме этого надо ещё диплом дописывать. У Антона под кожей усиленно зудит ощущение, что он Арсения заебал своими нервными движениями. На последней консультации тот со вздохом перехватил его мечущиеся пальцы одной рукой и, заглянув в глаза, заверил, что Антон всё сможет.       Не то чтобы это сильно помогало прямо сейчас, но тогда Шаст действительно успокоился. Непонятно, что именно этому поспособствовало — прикосновение, запах Арсения так близко или его вера в самого Антона, плескавшаяся в светлых глазах.       Он снова смотрит в экран ноутбука. Нежелание что-либо вообще делать накрывает с головой каждый раз, когда он хоть немного позволяет себе отвлечься и подумать о чём-то ещё.       Вода в канале несколько дней назад затянулась слоем льда и теперь поблёскивает в тусклом солнце, даже через плотно закрытые оконные рамы то и дело доносятся звуки с улицы — не такие громкие, как летом, когда к привычному дорожному гулу примешиваются водные экскурсии с теплоходов. Полчаса назад закончился снег с дождём, и теперь на окне прямо перед антоновским носом мерцают капли то ли ещё воды, то ли уже льда.       Тишина в библиотеке навевает тоску и заставляет держать спину ровно в несходящем напряжении. Комфортно воспринимать информацию в таком состоянии весьма проблематично, однако всё равно это лучше, чем сидеть дома. Дома Антон по привычке отвлекается на что угодно в любую секунду, а ему просто необходимо хоть немного освежить память.       Что, к слову, получается непозволительно медленно — как это всё провернуть, Антон себе представляет весьма слабо, хотя основную часть материала он и знает относительно неплохо. Волнение, как правило, съедает половину информации в голове — вспомнить её обычно получается, когда обсуждаешь с одногруппниками, но не когда сдаёшь что-то преподавателю.       Зато тишина в библиотеке не мешает думать о своём; у Шаста последние несколько лет своё — это мысли об Арсении Сергеевиче. И это даже было бы жалко в какой-то степени, если бы не было так странно общаться с ним последние четыре месяца.       Хотя даже четыре месяца не заставили его привыкнуть к тому, что у Арсения скоро будет ребёнок. Его собственный, сын или дочка — ребёнок. Такие вещи до сих пор бьют Шаста по голове, хотя порядочная часть его одногруппников уже женилась — или вышла замуж — и уже кто-то даже планирует детей, а у кого-то они уже есть.       Для самого Антона дети — это племяшка или младший брат друга; сложно думать о том, что вот эти бородатые дяди его ровесники. На заводе, в целом, об этом тоже сложно думать — там у людей старше него всего-то на три-четыре года уже жёны и мужья беременные либо родившие. Антон никогда особенно комфортно в этом себя не чувствовал, но не от страха ответственности или нежелания заводить семью.       Просто как-то так получалось, что ему о семье думать особо было некогда. Кто-то вступал в брак ещё в универе — на четвёртом курсе Шаст внезапно обнаружил, что двое пацанов женаты, отходил от этой новости ещё неделю. Потом узнал, что у одного из них жена уже ждёт ребёнка. А ему самому было сначала не до отношений, потому что всё время со школы съедали либо учёба, либо отдых от неё, а потом появился Арсений.       И хотя жизнь Антона не закончилась на моменте, когда он почувствовал чужой запах на преподавателе, и даже когда ему отказал его истинный, он всё же отложил мысли о серьёзных отношениях на неопределённое время. Встречаться с кем-то в течение последних полутора лет было проблематично — количество нагрузки по учёбе резко возросло, а потом и работа добавилась. Антону вполне хватало редких встреч исключительно для секса, а о большем даже думать было как-то муторно и сложно.       И всё-таки последние четыре месяца Шаст регулярно появляется на консультациях Попова — и никак не может соотнести воспоминания из своего четвёртого курса с реальной картинкой.       Арсений изменился — и дело не только в том, что теперь он улыбается Антону вполне искренне и периодически гоняет до киоска с кофе (а потом ворчит, что Антон принёс ему слишком маленькую порцию или чай вместо кофе с сиропом). Дело даже не в том, что он поменял стиль одежды, и теперь вместо рубашек и классических брюк всё чаще ходит в мягких толстовках и свободных штанах. Это всё тоже приятные неожиданности, которым Антон удивляется как в первый раз.       Однако кроме всего этого Арсений стал будто бы более рассеянным — иногда Антон искренне боится за него, когда замечает, как тот случайно вмазывается в дверной косяк плечом. Арсений теперь забывает какие-то мелочи вроде телефона на столе или ручки за ухом, хотя такого никогда не было, а вспомнить может только через два-три часа.       Это всё настораживает и беспокоит, но Антон по-прежнему старается сохранять дистанцию, которую сам Арсений Сергеевич обозначил — давно, да, но с тех пор он словами Шасту не сказал, что поменял мнение. Что бы там Антону ни казалось, он предпринимать что-то, что может показаться слишком настойчивым, не планирует.       Кроме всего прочего, теперь Арсений свои лекции, которые у него ещё остались, проводит сидя — это непривычно настолько, что, оказавшись случайно на такой, Антон не мог отвести от него взгляда. Это была даже не столько лекция, сколько консультация — примерно такую Арсений проводил для них перед экзаменом по проектированию.       В этот раз Арсений Сергеевич точно так же притащил зажёванный листик, торжествующе продемонстрировав его всем в начале пары. Антон тихо улыбается, вспоминая задорный голос Попова, когда тот объявлял: — Итак, в этом семестре допущены к экзамену почти все, что меня несказанно огорчает. Однако, я тут нашёл на кафедре листик, тут какие-то вопросы. Давайте вот по ним пробежимся, возможно, я их буду задавать.       Шаста он перед началом предупредил, что нужно будет подождать, потому что у группы экзамен буквально через пять дней, и они уже находились в аудитории, и выгонять его Арсений почему-то не стал. Так что никто и ничто не мешало Антону залипать на подвижные пальцы преподавателя, пока тот расписывал, что он хочет услышать на экзамене.       Арсению явно было неудобно давать материал сидя — Антон не помнит ни разу, когда Попов бы не расхаживал туда-сюда по аудитории. А в тот раз вместо активных хождений по линолеуму Арсений сидел за столом и пытался на пальцах объяснить материал, чтобы не рисовать на доске.       Где-то к середине он-таки не выдержал и пошёл показывать дисбалансы масс на огромной указке, держа её на вытянутых руках, чтобы не задеть живот при вращении. Антон, сидя сейчас в библиотеке, думает о том, как очаровательно тот выглядел.       Уже потом, когда группа разбежалась, а Антон подошёл к Арсению с ноутбуком, тот со вздохом пожаловался: — Ненавижу так вести пары, — Арсений тогда взъерошил волосы одним движением, и Антону нестерпимо захотелось поправить выбившуюся прядь. — Никакого понимания, даже наглядно ничего не покажешь. — Я думаю, вы в течение семестра им много показали, — Антон очень старался не засмеяться от собственной формулировки, но хмурый взгляд Арсения этому не способствовал. — Надеюсь, для экзамена им хватит, — пробурчал тот, двигаясь в сторону. — Тащи стул, щас будем разбираться, что там не работает.       Программу они тогда и правда переписали, теперь Шасту нужно только поправить чертежи, довести до ума оформление и дописать некоторые вещи. Звучит как работа на пару дней, конечно.       В читальном зале кто-то очень громко чихает, и Антон вздрагивает, дёргаясь на стуле. Минус искусственной тишины в том, что заметно абсолютно любое движение — даже отодвигание стула от стола и шумное дыхание после лестницы. Антон никогда не любил такую тишину — она отчего-то казалась мёртвой, а не сосредоточенной.       Где-то в этот момент Антон всё-таки решает уползти в другой отдел библиотеки, где общий зал на этажи разделён только стеклянной лестницей. Там немного более шумно, да и работать всё-таки удобнее. Отчего-то под тихие разговоры и редкий механический голос автомата для регистрации книг работается не в пример удобнее.       Он поднимается по лестнице на третий этаж, где стоят стеллажи с научной литературой, и устраивается около стеклянных перил на пуфике, отставляя ноутбук на низкий столик. Мельком ему думается о том, что даже в этом разделе книг нет тех, которые ему нужны, но эта мысль быстро упархивает.       Люди вокруг стараются вести себя тише, но шаги и шелест страниц создают непередаваемую атмосферу, и несколько секунд Антон просто смотрит вниз, скользит взглядом по полкам с художкой на первом этаже, по людям за библиотечными компьютерами, по высоким, почти до потолка окнам. До третьего этажа свет оттуда не добирается, и это самое идеальное, что только может быть.       Он заходит в беседу группы, где Лёня уже жалуется на количество информации в формате стендапа — сразу на всех и в голосовом. Антон даже подключает наушники — такие шедевры слушать действительно стоит. Однако уже через несколько секунд он усиленно сдерживает смех, и это кажется пыткой. В голове мелькает мысль, что стоит рассказать Арсению в следующий раз, каких чудесных юмористов проёбывает страна, запихивая их в инженерные ВУЗы.       Всё это время Шаст старается не думать о том, что, чтобы прийти к Арсению, старается писать диплом не особенно быстро и наиболее небрежно. Он ответственный, правда, но какие-то вещи в проге специально не указывает, чтобы прийти и показать Арсению. Потому что прийти к нему и показать верную работу означает получить скептичный взгляд и закономерное «и чё пришёл тогда?».       Тупым казаться очень не хочется, но если не казаться тупым, то получится меньше видеться. Антон где-то глубоко в голове думает, что если Арсений за тупость на него не орёт и даже просит задержаться подольше в преподавательской, значит, тоже не хочет, чтобы Шаст быстро со всем разобрался и ушёл. Это радует какую-то очень эгоистично-дебильную часть его мозга.       Сейчас, сидя в библиотеке в специально выделенное для этого время, Антон по-дурацки думает, можно ли заявиться к Попову с просьбой помочь подготовиться к аттестации. Против кричит буквально всё — от чужой занятости до собственной, не говоря уже о том, что Арсений вообще-то даже с другой кафедры. А вот ребёнок внутри Антона подначивает, просит увидеть Арсения снова, почувствовать запах истинного, может быть даже принести ему снова булочку, которую тот любит в пекарне рядом больше всего.       Антон мотает головой, откидывая непрошенные глупые мысли, и возвращается к ноутбуку, игнорируя голос в голове, который шепчет, что совсем скоро Антон попрощается с Поповым в последний раз и больше его не увидит.       Что с этим голосом делать, Антон тоже не особенно представляет. Более того, каких-то полтора года назад он бы совершенно однозначно затолкал бы его поглубже, точно зная, что Арсению Сергеевичу это не надо, а он, Антон, может думать что угодно.       Сейчас же он не может перестать анализировать. В голову постоянно лезут мысли о том, как Арсений к нему обращается, как смотрит — Антон всегда ненавидел тех, кто решает за других, но просто не может прекратить думать о том, что что-то могло измениться.       Кажется, что отношение Арсения к нему на самом деле стало другим — и Антон честно очень долгое время убеждал себя, что дело просто в более частом общении, чем раньше. Но с каждым разом, когда Арсений Сергеевич обращается к нему на «ты», когда проводит ладонью по спине, придвигаясь ближе и глядя в ноутбук, когда, едва заметно розовея щеками, просит сходить за кофе в конкретную кофейню, а не в ту, что ближе, Антону всё сложнее сопротивляться соблазну попробовать снова.       Это глупо, говорит он сам себе. Это очень глупо, Арсений наверняка из-за скакнувших гормонов немного поменялся, это не значит, что он поменял отношение конкретно к Шастуну.       Самое дурацкое, что Антон варится в этих мыслях не первый месяц и всё больше путается — Арсений ему ничего не говорит, он ничего не говорит Арсению, и они оба живут в какой-то неизвестности. В одну минуту Антон убеждает себя в том, что он Арсению нахуй не сдался, а в другую думает, что решает за Арсения, и тут же корит себя за это.       Узнать нестерпимо хочется — как Арсений Сергеевич к нему относится, что думает, чего хочет. И в момент, когда Антон для себя формулирует конкретные вопросы, просыпается страх — неизвестности, отказа, более жёстких слов, чем в прошлый раз. Это же получится, что он придёт снова, как будто не понимает слова «нет». А если Арсений и правда изменил своё решение, но не говорит, потому что Антон не спрашивает?       Мысли крутятся в голове бесконечным волчком, и Антон уже сам теряется — и в них, и в себе. В конце концов, внутреннее раздражение на самого себя заставляет мять пальцы и ковырять ногти, злясь на ситуацию. Какой из него альфа, если он сидит и яйца мнёт вместо того, чтобы пойти и спросить.       Но пойти и спросить может выглядеть излишней настойчивостью, потому что ему уже однажды отказали.       Антон жмурится и сдерживает желание вслух зарычать от мыслей, переполняющих голову. Хочется затрясти головой, чтобы там стало пусто и чисто, выкинуть всё ненужное, найти решение и не ебать себе больше мозг.       Телефон в руке кажется слишком тяжёлым, неподъёмным почти. Антон смотрит на время. Четыре часа дня. Сегодня вторник, Арсений должен быть в университете.       Сначала Шаст думает написать — идеальный способ, если не можешь сформулироваться или боишься, что пошлют. По крайней мере, по переписке не втащат. Только почему-то писать кажется неправильным — хотя нутро разъедает решимость, до которой Антон себя докрутил, и кажется, что если он не сделает что-нибудь прямо сейчас, то что-нибудь обязательно упустит.       Он несколько секунд гипнотизирует диалог с Арсением в телеге. У того на аватарке забавная фотография с котом, но Шаст уже знает, что раньше там стояла совместная фотка с каким-то парнем — в каком-то дурацком порыве посмотрел, когда они только начали переписываться. Видимо, это и был тот, с кем Арсений раньше встречался, но Шаст старается не думать об этом, иначе накрутит себя ещё сильнее, и будет хуже. здравствуйте, у вас сегодня консультации есть?       Он сжимает корпус телефона, отчего-то сердце заходится стуком, ладони немного потеют, а в толстовке становится жарко. Он буквально чувствует, какой напряжённой становится спина, но не может заставить себя успокоиться. Он уже тысячу раз задавал этот вопрос, но сейчас кажется, что именно сегодня Арсений увидит сквозь буквы, что Антон интересуется не из-за диплома. Как он это увидит, Антон не знает, но странное чувство пробирается мурашками вдоль позвоночника.       Арсений в сети не появлялся с двух часов дня — видимо, большой перерыв был загруженным. Антон снова думает, какова вероятность, что к пяти часам Арсений Сергеевич будет выжатым лимоном, но где-то в этот момент в его руках вибрирует телефон. через полчаса закончу. если ты хотел прийти, то вряд ли успеешь, тут четвёртый курс       Шаст кусает губы, глядит на часы и подрывается с места, не давая себе возможности обдумать. Он старается не суетиться, но всё равно не сразу застёгивает молнию на рюкзаке. Если Арсений говорит, что уйдёт через полчаса, значит либо ему срочно куда-то надо, и он задержится максимум на десять минут, либо он просто заебался и сможет задержаться ещё на час, пока у него не начнут закрываться глаза. В любом случае, лучше не тормозить, вдруг получится поговорить. завтра с двух до трёх в перерыв можешь подойти, если срочно надо. или в часы консультаций       Антон читает сообщения, уже выходя из библиотеки. Внутри всю дорогу до университета плещется странное ощущение, которое он никак не может идентифицировать. Его снова накрывает мыслями, что Арсению это всё ну совершенно не нужно, и Шаст сейчас только разозлит истинного неуместным вопросом и очередной попыткой приблизиться к человеку, который этого не хочет.       Давить эти мысли внутри тяжело, не помогает даже безапелляционное «не попробуешь — не попробуешь», и к универу Шаст подходит уже весь на нервах и с едва заметно трясущимися пальцами. Подкурить сигарету выходит не с первого раза, но он упорно стоит напротив выхода, морозя пальцы и рассматривая студентов. Антон смотрит на часы — половина пятого, пара только-только закончилась. Счастливые едут домой, усердные грустно курят и ждут следующую пару.       Он автоматически здоровается с некоторыми преподавателями, даже перекидывается парой слов с особенно молодыми и любопытными относительно диплома и последующего возможного преподавания. Антон, в целом, был бы за, если бы умел объяснять и не ненавидел бумажную волокиту — так что особенно настойчивому преподавателю он вежливо объясняет причины отказа, стараясь не смотреть ему в глаза.       Арсений появляется в дверях, когда Антон тушит третью подряд сигарету — даже не заметил, как выкурил, хотя это не особенно успокоило. Сейчас, глядя в спину шагающему к метро Арсению, Антон думает, что зря не остановился на одной, тем более что сердце снова подпрыгивает к горлу.       Студентов вокруг уже намного меньше — пятая пара началась уже минут пятнадцать как, все расползлись кто куда. Арсений даже со спины выглядит уставшим, хотя и идёт довольно быстро — видимо, привычка, от которой даже во время беременности избавиться проблематично. Шаст шагает следом, борясь с собой, и почему-то не может заставить себя ускориться, чтобы догнать, только разглядывает капюшон тёмной куртки.       До светофора остаётся буквально десяток метров, когда Антон всё же решается и догоняет преподавателя, легко касаясь рукава. Тот чуть дёргается, разворачиваясь, и едва не сбивает идущую рядом девушку. А он бы и сбил, если бы Антон второй рукой не успел ухватиться за его талию. Через плотную куртку касание, скорее всего, практически не заметное, такое, какому обычно не придают значения, но Антона всё равно прошивает.       Арсений сбрасывает капюшон, и Антон удивлённо вскидывает брови, разглядывая кислотно-розовую шапку, едва скрывающую уши. Ветра впервые за неделю нет, и Шаст мелочно этому радуется, пока Арсений удивлённо его разглядывает.       Мимо идут люди, и только, когда его недвусмысленно двигают, Антон додумывается, что стоять посреди дороги не лучшая идея. Он почти автоматически, не задумываясь, перехватывает преподавателя за плечи и немного отталкивает в сторону, чтобы никому не мешать — и только потом понимает, что сделал. — Извините, — он отдёргивает руки, пряча их в карманы и тупя взгляд. — Было бы за что, конечно, — Арсений улыбается, и Антон, слыша это по голосу, не может не вскинуть взгляд. — Только вы, Антон, зря всё-таки пришли. Я же написал, что ухожу. — Да, я знаю, — выпаливает Шаст, вдруг понимая, что в голове ни одной мысли. — Я не поэтому… — А почему же? — Арсений разглядывает его лицо с мягким прищуром.       Он такой в этот момент красивый, что Антон тяжело сглатывает, просто разглядывая. Он почти никогда себе этого не разрешает, а если и разрешает, то почти сразу корит себя за несдержанность. И вот сейчас, в полутьме, в желтоватом свете фонарей, заметно уставший, но улыбающийся, Арсений такой красивый, что слова в голове, кроме этих, просто растворяются. Антон понимает, что должен сказать — но не может, просто не находит, разглядывая, как блики от фар мелькают в светлых глазах напротив.       Арсений почему-то тоже смотрит. Антон понимает это резко и одним махом — Арсений не торопит его и сам никуда отчего-то не спешит, обрывая разговор. Смотрит. Рассматривает. Шаст кусает губу. — Антон? — голос у преподавателя становится взволнованным, но в его глазах мелькает какое-то понимание, и Шаст думает, что лучше что-то сказать сейчас. — Да, я, — он всё равно запинается, не зная, как сформулировать лучше. — Я хотел спросить. Может, я в следующий раз вам кофе не в преподавательскую принесу?       Арсений вскидывает брови в удивлении, а Антон даже не думает о том, как тупо всё прозвучало — всё равно другие варианты были ещё более тупыми. Хотя мозг тут же достраивает примерно пять пошлых шуток, и становится немного стыдно, но Арсений рассерженным не выглядит, и это всё, о чём может думать Антон. — Я вот вроде и могу представить альтернативное место, но мне интересно услышать, что подразумевали под «не преподавательской» вы, — в мягком голосе слышен смех, и у Антона медленно отлегает от сердца, хотя напряжение не уходит полностью. — Можем, конечно, в парке перекусить, но, боюсь, тогда я подпорчу студентам вашу роспись на лабораторках, — Шаст тоже улыбается, не может не.       Арсений в ответ смеётся — совсем негромко, тихонько так, и Антон ловит каждую смешинку, думая, как ему повезло, что его истинным оказался такой человек. Он понимает, что это идеализация, но подумает об этом вечером, когда будет лежать и загоняться из-за того, что сейчас скажет что-нибудь не то. — Давайте в следующий раз и решим? — предлагает Арсений, зачем-то перехватывая его руку за предплечье. — Вот как придёшь, так и придумаем что-нибудь. — Хорошо, — Шаст чуть заторможенно кивает, но руку вытащить не пытается.       Арсений легко сжимает пальцы — через плотный рукав ощущается как едва заметное давление — и разворачивается, чтобы уйти, но замирает. Антон так и смотрит на него, чуть хмурясь. Когда Арсений оборачивается, его глаза кажутся совсем тёмными. — Антон, — зовёт он, дожидаясь, когда Шаст посмотрит в глаза. — Я не отказываю. Ну, если ты вдруг так подумал. — Я понял, — он снова кивает, подозрительно ощущая себя идиотом.       Антон перестаёт крутить этот разговор в голове, только когда ложится спать. Из головы всё не идёт мягкий арсов смех — хотя куда сильнее Антон в ахуе от полученного согласия.       У него, конечно, примерно ноль идей, что делать и куда омегу вести, но сам факт того, что Арсений его не послал, не врезал, да даже не отказал… Самое смешное — и понимает Шаст это, уже дожёвывая ужин, — это что Арсений не просто дал согласие, а фактически сам позвал Антона. Причём так уверенно, будто не на кофе соглашался, а консультацию дополнительную назначил. Вообще это отдаёт внутри противоречивыми эмоциями. С одной стороны, это забавно, и нет поводов для паники, это лишь значит, что Арсений не против, а Антон просто слишком разволновался. Но с другой Антону думается о том, насколько Арсений привык брать всё в свои руки и держать под контролем.       Может, разумеется, он ошибается. Антон не уверен, что он хотел бы ошибаться, но он может ошибаться. Арсений же взрослый человек, было бы странно, если бы он по жизни был робкой ромашкой — особенно с теми чертами характера, которые Антону знакомы. К тому же, Арсений достаточно давно популярно объяснил, что он не хрупкий цветочек и не развалится. Антон практически ощущает, как в голове трескаются стены стереотипов, которые, как оказалось, всё-таки в голове у него были. Это не больно, даже не неприятно, больше забавно — Антон будто всегда такие вещи знал, но осознал, только когда столкнулся в жизни, словно раньше они были лишь картинкой.       В сон Антон проваливается на удивление быстро — возможно, если бы Арсений ему отказал, то Шаст ещё сутки бы ходил и думал о том, что сделал не так, и почему вообще решился спросить, если было всё и так очевидно. Но после нудного дня и эмоционального вечера засыпается действительно быстро.

***

      Всю следующую неделю Арсений старается не думать о том, как повёл себя с Антоном — и, как итог, думает постоянно. Отвлечься удаётся только во время объяснения материала, но таких пар у него становится всё меньше и меньше, а во время приёма лабораторных студенты так нещадно тупят, что мысли невольно уплывают в сторону. И в такие моменты хочется зарыться с головой в асфальт, исчезнуть с планеты, лишь бы не чувствовать, как изнутри обжигает противоречивыми эмоциями.       Он вроде и понимает, что ничего особенного не произошло, но на фоне его скачущих гормонов, дурацких желаний и необъяснимой необходимости фамильярничать с истинным, ситуация приобретает иной смысл. Больше всего Арсения сбивает с толку то, что его к Антону стало притягивать именно во время беременности. Это раздражает, пугает, нервирует и интригует одновременно. В голове в общей каше мыслей то и дело вспыхивает вероятность того, что это продиктовано его взбесившимся организмом.       Это то, чего Арсений, на самом деле, больше всего боялся всегда — что однажды он начнёт руководствоваться не рассудком и искренними эмоциями, а чем-то самому себе необъяснимым, мистическим. До этого он всё мог проанализировать — или хотя бы попытаться это сделать. Но теперь он просит своего дипломника таскать ему кофе и булочки даже тогда, когда успевает поесть, садится ближе к нему, чем стоило бы, и постоянно ищет контакта. Арсению от самого себя тошно.       Антон с завидной регулярностью выглядит сбитым с толку его действиями или словами — и иногда Арсения это глубоко внутри греет, например, когда Антон секунду тормозит, а затем явно старается не слишком громко смеяться с его каламбуров, но иногда ему хочется уйти под землю, чтобы больше никогда на Антона не смотреть и не видеть, как тот недоумённо хмурит брови и записывает себе в заметки его просьбу. Однако Шастун ещё ни разу не отказался, не послал его — и Арсений топит глубоко внутри мысль о том, что тот попросту боится Арсению перечить из-за статуса.       Звучит это всё слишком забавно — статус! «Преподаватель в университете» ощущается скорее как клеймо, хотя Арсению и нравится по большей части. И всё же Антон для него студент, хотя и истинный, и это тоже нельзя игнорировать — пускай Арсений и пытается.       Он уверен, что Антон всё замечает. Возможно, даже считает Арсения слишком странным — и, может быть, поэтому больше не предпринимает никаких попыток сблизиться. Это, надо сказать, Арсения тоже неслабо беспокоит, хотя и не должно бы. Во-первых, потому что он сам Антону отказал, причём не один раз. Во-вторых, потому что, как ни крути, а их знания друг о друге ограничены университетскими делами и редкими арсеньевскими жалобами на глупых студентов, когда уж совсем хорошее настроение. В-третьих, Антон его дипломник, его студент, они ещё на защите не отмучились. В-четвёртых, Арсений старше, пускай и не намного, но разница всё равно есть, и даже если Арсений не так сильно зависим от чужого мнения, это всё равно странно и неловко. А ещё Арсений не уверен, что Антона бы это не волновало — они же, чёрт, не разговаривают, откуда бы ему знать.       Всё это изрядно портит настроение почти ежедневно. Ещё и организм будто срывается — слабость накатывает всё чаще, и пока он вполне в состоянии подниматься по лестнице, это не так заметно, но Арсений уже чувствует, что скоро даже на свой второй этаж в съёмке будет ездить на лифте. А пока получается только проводить пары сидя, выжидать утром полчаса после еды, не зная, примет организм завтрак или нет, и выгадывать окошки, чтобы сходить в консультацию.       Силы планомерно заканчиваются, и Арсению начинает казаться, что он не вывезет, всё чаще, но он позволяет себе думать об этом только вечером, а в остальное время загружается делами, сосредотачиваясь на задачах по очереди. Начинают проявляться неприятные детали вроде забывчивости и рассеянности, которые его раздражают неимоверно, но врач говорит, что это пока не критично и со временем должно пройти, и Арсений, чтобы не нервничать ещё и из-за этого, верит. Просто потому что иначе начнёт переживать сильнее.       В какой-то момент он обнаруживает, что в те полчаса, что он сидит над шастуновским дипломом, он чувствует себя в разы лучше, чем во время отдыха в выходные, когда ни о чём не надо думать. Это обескураживает и немного пугает — так было с тем, другим Антоном, после знакомства, когда они только начинали встречаться, но ещё не жили вместе. Тогда было такое же ощущение лёгкости и спокойствия, будто в плед заворачивали и целовали в макушку одним взглядом. Арсений вдруг понимает, что этого чувства боится.       Боится — и вместе с тем хочет. Просто теперь этого хочется иначе — тогда всё было в новинку, тогда были почти мгновенная влюблённость и восхищение без остатка, тогда было непонимание, как строить отношения, куда двигаться и что делать, были и ревность, и желание вплавиться под кожу, и неутолимая жажда внимания.       Теперь Арсений смотрит на Шаста, когда принимает из его рук стаканчик с кофе, и думает, что на этот раз всё ощущается одновременно слабее и сильнее. Нет стремления лететь вперёд, нет розовых очков — да и сам Арсений за годы отношений, закончившихся безразличием, изменился. Но ураган в голове будто сильнее — кажется, опыт не принёс знаний, а принёс только сомнения и беспокойство.       За месяц Арсений умудряется настолько сильно устать от собственных мыслей, что принимает решение делать так, как захочется в данную секунду. Разумеется, почти сразу же терпит поражение, потому что привыкший к анализу мозг продолжает высчитывать варианты различных поведенческих линий, и Арсений уже не знает, что из этого будет его, а что будет попыткой подстроиться. Однако когда Антон догоняет его после одной из консультаций, у него впервые получается не слушать голову.       Сознание орёт благим матом, что ничего хорошего из этого не получится, что Арсений уже строил отношения, которые развалились из-за того, что человек от него устал, так зачем он пытается лезть в новые, что они, в конце концов, преподаватель и студент.       Арсений только смотрит в глаза Антона и соглашается.       Уже потом, в вагоне метро, его накрывает размышлениями о том, насколько наглым выглядело его фактическое согласие. Тут же всплывают вбитые в детстве установки того, как должен вести себя омега, когда его куда-то приглашают — Арсений отмахивается, но мозг услужливо подсказывает злые мемы из интернета на тему сильных и независимых, которых никто не любит.       Воевать со своей головой слишком сложно, особенно, если твой организм регулярно восстаёт против тебя.       Подъезжая к своей станции, Арсений понимает, что в глазах стоят слёзы — так долго сидел, уставившись в пространство, что не заметил, а тут поднял глаза на схему метро. Вроде и ситуация дурацкая, но почему-то очень хочется уткнуться в подушку и разреветься — в голове вертятся жёсткие слова о том, что он ведёт себя слишком смело и слишком уж не по-омежьи. Чего он вообще хочет этим добиться.       А Арсений всю жизнь так себя вёл — а чё ждать, встал и пошёл. И теперь сработала привычка — Антону явно было сложно даже просто предложить, а Арсений на секунду так этому обрадовался, а через мгновение так испугался, что взял всё под контроль. Так всегда было спокойнее, потому что нервов будет истрёпано гораздо меньше, если он обозначит все интересующие его детали.       Зато теперь, сидя за столом и допивая сок, он не может перестать думать о том, как Антон вообще отнесётся к этой его черте характера. Арсений не идиот, прекрасно знает, что с теми, кто пытается многое контролировать, общаться сложно. А Антон, хоть и его истинный, тоже человек. Истинность вообще не панацея.       И следующие несколько дней он ждёт — каждый раз, приходя на работу, ждёт, что вот сегодня появится Антон, особенно, если есть часы консультаций. И когда он заходит в аудиторию и видит студентов разных курсов, других дипломников, но не Шастуна, внутри ёкает червячок. В голове в такие моменты мелькает мысль, что если Антон вот-вот придёт, то надо будет как-нибудь поскорее избавиться от этой толпы народа, так что консультации он всегда начинает с песочными часами и просьбой поторопиться.       Но Антон не приходит. Писать ему Арсений, откровенно говоря, боится — сам не знает, чего, просто что-то неуютное не даёт спросить, как дела. Они же только в арсеньевской голове уже сблизились, в реальности до этого ещё жить и жить — или не до этого. Арсению страшно сразу всё — отвлечь Антона от важной работы, разбудить, навязываться, получить отказ, узнать, что Антон перехотел вообще с ним связываться и нашёл себе нового научника.       Неделя заканчивается в муторном ожидании, выходные забиваются врачами и даже встречей с Эдом — тот в пятницу подкатывается на своём кресле и громко шепчет на ухо, что хочет нажраться. — Мне пить нельзя, идиот, — бурчит в ответ Арсений, не поворачиваясь. — А кто сказал, шо ты будешь, — в голосе Эда звучит реальное удивление, Арсений даже смотрит на него, прищурившись. — Ну реально, дядь, ты выглядишь заёбанным трупом. Это при том, шо никто тя не ебёт. Или уже…? — Эдь, — Арсений трёт переносицу, приподнимая очки, и думает, как хорошо, что в преподавательской нет даже лаборанта. — Шо Эдь, — его хлопают по плечу. — Давай, с меня жратва, с тебя хата.       В этот момент в дверь стучат, и они оба смотрят на рыжего студента, осторожно озирающегося по сторонам. — Вы по какому вопросу, молодой человек? — тут же меняет интонацию Выграновский, отчего Арсений сдержанно хрюкает в кулак. — А я Михаила Сергеича ищу, — парень чешет нос и неловко улыбается. — Вы не знаете, где он? — Знаем, но вам не скажем, — бурчит Арсений, пихая Эда незаметно под столом, чтобы не ржал. — Идите ищите на кафедре. — О! Спасибо, — дверь почти закрывается, но тут же открывается снова. — Эдуард Александрович, пока вы тут. Скажите, когда у вас консультации есть? Чтобы лабы сдать.       Арсений буквально слышит, как скрипит Эдов мозг в попытке откосить от настырных должников, но у того пар в неделе меньше, чем у Арсения предметов для преподавания, так что деваться Выграновскому некуда. — Во вторник с двух до трёх, — недовольно выдыхает тот. — А в какой аудитории? — А вот вы мне скажите, — Эд раздражённо машет рукой. — Мы заняты. Пусть староста мне потом напишет, решим.       Дверь закрывается, а Арсений откидывается в кресле и цокает. — Нехорошо, нехорошо, — на манер их заведующего тянет он, подпирая ладонью подбородок. — Как вы так безответственно относитесь к студентам, Эдуард Александрович. Мальчик, может, к знаниям тянется. — К тройке он тянется, — фыркает Эд и щурится. — Ты лучше зацени, как я лёгким движением языка увеличил сплетни о тебе в два раза. Это месть. — Месть должна быть сладкой только для одной стороны, а ты мне веселье увеличил. Раньше они ежегодно приписывали мне беременность, теперь будут гадать, от тебя или нет. Знаешь, как это весело слушать. — Ты с темы не съезжай давай. Воскресенье у тя свободно? — И как ты только умудряешься обладать мозгом доцента и речью восьмиклассника, — Арсений наигранно вздыхает. — Да, свободно пока, вроде. — Вот и забились.       Арсений практически уверен, что Эд до него доебался, чтобы узнать, почему он внезапно стал выделять кого-то из студентов настолько сильно — допрос на тему того, кто кого ебёт явно не закончен. Это не хорошо и не плохо — они с Эдом не то чтобы друзья, но достаточно близкие приятели, а Арсений слишком устал, чтобы что-то придумывать и выворачиваться.       В субботу он выходит от врача с новым списком поддерживающих витаминов и чего-то ещё, что никак не может прочитать с листочка, а в аптеке фармацевт смотрит на него с таким унылым лицом, что он решает ограничиться одной упаковкой компливита, а листочек с рекомендациями складывает в обложку паспорта. Такое отношение к себе может обернуться чем-нибудь нехорошим, и обязательно наступит день, когда Арсений пойдёт и купит всё, что будет нужно. Но пока нет ни возможности, ни особого желания.       В воскресенье Арсений умудряется проспать приход Эда. Он вообще-то жаворонок, но, видимо, не во время беременности, потому что когда Выграновский уже звонит в дверь, Арсений только выползает из ванной, ещё не до конца проснувшийся. Несколько мгновений он думает прикинуться мёртвым и не открывать, но из-за двери доносятся сбивчивый мат и весёлые оскорбления, и Арсений решает, что хотя бы с Эдом может марафет не наводить. Он не уверен, чем продиктовано это решение — просто Эд отчего-то кажется своим в доску, перед ним почему-то и в растянутых трениках и огромной заляпанной футболке не стыдно.       Эд приносит с собой мороз с улицы, маленький кусочек торта, фрукты и пару бутылок пива, и Арсений громко фыркает на этот набор, когда на кухне разбирает пакет, отправив Эда в ванную. Раньше, когда Эд чаще преподавал, они как будто бы даже были ближе. Арсений морщится, убирая пиво в холодильник — сознание щекочет дурацкое «ближе», как будто он вообще когда-то задумывался об Эде в романтическом плане.       Такие посиделки для них в целом не впервые, но особенно важными никогда не были — началось всё с того, что Арсению было одиноко, а Эду нехуй делать. Сейчас вспоминать время до встречи с Козополянским Арсению странно — не больно, не грустно даже, а именно странно. Кажется, и он сам был другим человеком, и было это всё будто не чуть больше пяти лет назад, а в прошлом веке.       На целое долгое мгновение сердце скребёт виной и тоской. Снова вспоминается, как было круто возвращаться домой к Антону, когда ещё всё было хорошо. Арсений так и замирает перед открытой дверцой холодильника, стискивая пластик ручки — найти в себе силы отцепиться просто не получается. Он и сам не всегда понимает, из-за чего на него так накатывает — ладно, догадывается, но думать об этом кажется таким сложным и не предвещающим ничего хорошего, что он каждый такой раз сбегает от мыслей.       Вот и теперь Эд входит на кухню, на ходу комментируя всратое мыло в форме медведя в ванной — Арсений выдыхает и наконец закрывает дверцу холодильника. Эд ведёт себя так, будто ничего совсем не замечает, никаких странностей — кроме тех, которые вызваны беременностью, потому что уж их он комментирует громко и так, чтобы Арсений точно понял, что Эд заметил. Это и правда оказывается хорошим способом сбросить немного напряжение — Арс буквально чувствует, как разжижается мозг и даже немного перестаёт ныть поясница, пока они с Выграновским перекидываются тупыми видео из тик-тока, игнорируя включённый стрим, зато обсуждая вслух падение котов в коробках с холодильников.       Эд выдувает обе бутылки пива в одну харю долгие два часа — в основном потому что дразнит Арсения, хотя тот никогда особенно пиво и не любил — зато спустя эти два часа, кажется, решает, что довёл их обоих до нужной кондиции, потому что наконец задаёт вопрос, который, кажется, вертелся у него в голове последние три дня. — Арсюх, а шо за птенчик к те постоянно на консы бегает? — Эдик шумно тянет через трубочку сок из стакана, который Арсений ему притащил вместо пива, чтобы тот поменьше болтал. — Я чёт всё смотрю на вас, жду, када ты его либо того, либо этого, а ты всё мнёшься. — Ко мне много кто ходит вообще-то, — Арсений не отрывает глаз от экрана ноутбука, как будто прохождение, которое он видел по меньшей мере семь раз, это что-то нереально увлекательное. — Не, — ему даже оборачиваться не надо, чтобы знать, что Эд выгнул пальцы неебическим веером. — Знаешь, бывает ходят по делу, там, лаба, расчётка, тыры-пыры в мозге дыры, а бывает ходят как в зоопарк, шоб поглазеть на павлина в загоне. — Ничё я не в загоне, — бурчит Арсений. — Пиздишь, — глубокомысленно изрекает Эд и снова присасывается к трубочке. — Про павлина, значит, согласен. — Блять, ты мой личный психолог, что ли, — он чувствует, как внутри начинает подниматься раздражение, но оно пока что слишком слабое. — Не кипишуй, дядь, — голос Выграновского как-то неуловимо меняется, будто он наконец решает не играть долбоёба. — Я как бы всёк, шо он твой дипломник, но как будто он не выглядит тупым. — Я пока не улавливаю связи, — честно признаётся Арс, поворачиваясь к Эду лицом. — Он и не тупой, с чего вообще такой вывод? — В том-то и дело, Арс, — тот чешет отросшую щетину, которую, на взгляд Арсения, сбрить бы, но это его субъективное мнение, которое никого не должно волновать. — Он тупым не выглядит, а я его видел у тебя, кажется, чаще, чем всех остальных вместе взятых. Да к тебе четырёхсотки так часто не ходят, а у них так-то целый семестр у нас на кафедре, они мне уже глаза намозолили своими мордасами. Когда у этого твоего предзащита? — Через месяц, в середине января.       Эд молчит некоторое время, пока Арсений невольно задумывается. Почему-то он всегда упускал этот момент — так увлёкся борьбой со своим каждодневным желанием увидеть Шастуна, что совершенно не подумал о том, что это желание с удивительной частотой сбывалось. А ведь Антон и правда умный — он бы мог всю работу по сути написать сам, лишь приходя изредка за консультациями и проверкой содержаний разделов. Но вместо этого таскался к Арсению с завидной регулярностью и какими-то идиотскими ошибками вроде пропущенной буквы в маткаде или нового чертежа, откопанного в книжке за шестидесятый год. — Вот я как бы могу щас чё-нить сказать, — Арсений промаргивается и снова смотрит на Эда. — Ну, типа, как альфа и как человек. Но тебе оно мож нахуй не надо, сам разберёшься. — Да чё там, скажи, — вздыхает Арс, догадываясь, что Выграновский скажет. — Мне интересно, как это выглядит. — Не, про выглядит я ничё говорить не буду, выглядеть оно может как угодно, пушто выглядеть это про домыслы и предрассудки. В смысле норм не норм — это не мне решать. Просто есть чувство, шо он к те яйца катит, а ты то ли не видишь, то ли не против. — Мгм, — тянет Арсений сдержанно, ни с чем конкретно не соглашаясь. — Ну? — Шо ну, бля. — Эдь, давай по-нормальному. Что ты хочешь сказать. — Та я уже сказал, в целом. Ты либо искру дай, либо воздух выкачивай, а то от времени и перепадов температур чё-нить сдетонирует. Или устанет и сваляется. Как селитра в мешках. А мне Питер слишком нравится, чтобы его взрывом сносило.       Арсений сжимает губы, чтобы не улыбнуться, а потом думает, что стесняться некого, и всё-таки хихикает. Если их с Антоном.. что-то всё-таки сляжется и сплавится до состояния селитры на воздухе, то и правда хуёво будет, когда они попытаются это растрясти. — А что, хорошее было бы удобрение, — фыркает он. — И удобрение, и разрыхление, так сказать, почвы. — Отношения это те чеснок, что ли, бля, — Эд тоже смеётся. — Шоб им землю рыхлить детонациями. — Да я уже… — Арсений чуть откидывается на спинку дивана, прикрывая глаза; желание рассказать Эду кусочек происходящего цепляется внутри. — Он мой истинный, Эдь.       На большее почему-то сил не хватает — Арсений так и сидит, запрокинув голову, вслушивается в шумное дыхание рядом. Эд молчит, даже как-то не шевелится. Арсений бы и сам охуел, если бы ему такое рассказали, и вроде как надо бы пояснить хоть что-то, но слова не идут, он просто ждёт реакции. Хоть какой-нибудь. — Ебать, — глубокомысленно выдаёт Эд. — И чё, и давно ты знаешь? — Давно, — он всё-таки садится обратно, выдыхая усталость вместе с воздухом и смотрит в распахнутые светлые глаза. — Я ещё с парнем встречался, когда узнал… Хули ты ржёшь, блять. — Да не, — Эд жмурится, падая на диван. — Ты просто, бля, слышал вообще? «С парнем встречался», господи. Знаешь, после двадцати пяти эта фраза уже охуеть всрато звучит. Как будто в школу откидывает, класс в одиннадцатый. — Ну, а как ещё сказать-то. — Да никак, я ж ничё не возникаю. Но звучит угар, — Эд встряхивается, садится ровнее и даже подаётся вперёд, демонстрируя готовность слушать. — Шо дальше-то? — Да ничего особенного… — Арсений чешет затылок, второй рукой как-то механически поглаживая живот. — Он моим студентом был, а я с… Ну, ты понял. Сначала просто делали вид, что ничего нету, потом он ко мне подошёл. Ну, я отказал, и всё. Он же даже не наш, он четырёхсотка. Как у них наши предметы закончились, так больше и не виделись. А тут он ко мне припёрся первого сентября, попросил с дипломом поработать. Не отказывать же. — Почему не отказывать-то? Можно. — Можно, — Арсений снова кусает губу, глядя перед собой. — Но не хотелось. Не знаю, почему. Давно его не видел, подумал, всё равно же нечасто будем встречаться. — Додумался, чё, — фыркает Эд. — Додумался, — эхом повторяет Арсений. — Не знаю, что теперь с ним делать, конечно. — А шо делать, — голос Выграновского даже подскакивает немного. — Всё ж ясно. Либо да, либо нет, хули думать-то? Он чай не ребёнок, разница у вас не то чтобы для педофилии. Я как бы не указываю и не учу, дело твоё, но не понимаю, с хуя ты загоняешься. — Как у тебя всё просто… — А тут нихуя сложного, на самом-то деле. — Эд ставит стакан на стол, тормозит всё это время негромко идущее видео и придвигается ближе, наклоняясь к Арсению. — Либо он тебе нравится, и вы пытаетесь. Либо нет, и вы расходитесь после его защиты. Скорее всего навсегда. Это не попытка прогнозировать поведение снаряда в реальных условиях без испытаний, тут всё более точно и конкретно, если язык в жопу не засовывать. — Что, совсем нельзя? — улыбается Арс, почему-то не чувствуя дискомфорта от нарушения личного пространства. — Не, если вам норм, то хоть язык в жопу, хоть яйца три года мять, — милостиво разрешает Эд, морща нос. — А если серьёзно, то попиздеть — лучшее лекарство. — Попиздеть — и от язвы, и от возможности сидеть, — бормочет Арсений, наблюдая, как дрожат губы Эда в сдерживаемом ржаче. — Я понял, правда. Он вообще меня на кофе позвал на днях. — О, — Выграновский моргает пару раз. — Тада я ваще не втыкаю, чё ты меньжуешься. — Да там даже не столько он меня позвал, сколько я его перед фактом поставил. — Какая разница, — недоумевает Эд. — Тебе бы понравилось, если бы омега тебя оборвал на полуслове и фактически сам… — Стопэ-стопэ, — его прерывают на полуслове, и Арсений тупит взгляд, ощущая себя не почти тридцатилетним взрослым человеком, а неразумным ребёнком. — Так тебя это всё это время парило? — Не только, но суть же… — Суть, бля, в том, что ты с ним не говорил нихуя, а сам придумал, что он тя нахуй пошлёт, я правильно понял? — Ну, — Арсений смотрит на него, не зная, какую эмоцию лучше выдать. — Наверное… Нет… Не знаю. Блин, Эд, ну он же всё равно не пришёл, а неделя прошла, что мне думать-то. — Так он, насколько я понял, ещё и работает. — Ну, да. — У тебя-то самого есть время где-то, кроме универа шароёбиться? Он, может, придумывает реально, что те предложить. Ты бы на его месте как себя чувствовал? Уверенно? Я не к тому, шо надо думать за него, но хоть представить, что он не в потолок харкает. — Да я думал об этом, — обиженно поджимает губы Арсений, чувствуя, что разговор вообще зашёл не туда. — Я не такой тупой, я в курсе всего. Но просто же, ну… — Но просто ты павлин в загоне, — припечатывает Эд, и Арсений тяжело вздыхает. — Но просто я беременный, Эд, — он поджимает губы, ковыряя пальцы. — Даже если всё так, как ты это видишь, беременность разговором не решить, она не пройдёт, так сказать, бесследно. — Мне кажется, он в курсе. — Знать это одно, быть готовым — другое, — упрямо тянет Арсений. — Думаешь, у него настолько башки нет? — Да даже я до сих пор в ахуе! — Арс делает попытку резво подскочить на ноги, но получается только аккуратно колобком подняться, опираясь на подлокотник. — Я сам ещё не осознал ничего, а уже больше двадцати недель. А он так вообще видит меня раз в две недели, а то и реже, с чего бы ему быть готовым к этому. — Он вроде тебя ещё не замуж позвал, а только на кофе, — спокойствие Эда начинает бесить ещё сильнее. — Эд, — Арсений пытается выразить всё, о чём думал долгие дни, но слов не находится совершенно, и он просто смотрит. — Арс, вы взрослые люди, — воспоминания неприятно скребут черепную коробку, и Арсений морщится. — Вы можете поговорить. Антон же уже знает о беременности, значит, шока от этого факта не будет. А если захочешь с ним правда встречаться, всегда можно словами через рот. Ты не в вакууме, не в изоляторе, если сказать, человек услышит. Ну, в шестидесяти процентах случаев.       Нет, вообще-то Эд не так далёк от правды, но признавать это вслух как-то слишком слишком. Арсений думает об этом, пока Эд обувается, смешно оттопырив задницу, пока делает чай в двенадцать ночи, пока полулежит и листает тик-ток. Думается как-то чересчур много и долго, рефлексия догоняет в самые неприятные и несвоевременные моменты — завтра понедельник, надо на работу, а там опять две лекции и практика, плюс надо решить вопрос с НПО, потому что декрет декретом, но там пока не в курсе, что он как специалист в ближайшие два года будет сложнодоступен физически.       Как итог засыпает Арсений с трудом и только в три часа ночи, потому что ещё час пытается игнорировать тянущую боль во всём теле и избавиться от тяжести в ногах, которая почему-то ощущается даже лёжа. Арсению как человеку науки это категорически не нравится. Разумеется, утром его догоняет тошнота, и приходится срочно переносить пару третьему курсу, потому что лишние полчаса он сидит полуодетый и ждёт возможных новых приступов.       Мимолётно в такие моменты ему удаётся порадоваться тому, что студенты к нему в большинстве своём относятся с пониманием — по крайней мере, в глаза или вполголоса в коридоре ему ещё гадостей не говорили, и он считает это успехом. К двум часам дня ноги начинают гудеть, кажется, в три раза сильнее обычного, а предстоящий на следующей неделе поход на УЗИ почему-то начинает волновать сильнее необходимого. Он дозаполняет журнал, краем уха вслушиваясь в разговор Эда с их лаборантом, и почему-то чувствует, как сердце немного ускоряет ритм от мысли о клинике. Причин для этого нет, никаких патологий быть не должно, даже сам он чувствует себя лучше, чем ожидал от беременности, но что-то внутри всё равно подрагивает. Арсений выдыхает, прикрывая глаза, и одними губами просит себя успокоиться.       Телефон на столе вибрирует, и он почти мгновенно отвлекается — уведомления стоят только на личные диалоги в телеге, в остальном он везде всё поотключал, потому что если будет очень надо, позвонят. На экране прямо под красноречивым «14:36» красуется сообщение от Шастуна. Арсений смотрит на забавную миниатюру аватарки, не читая текст, пока экран снова не гаснет. Приходится всё-таки сосредоточиться. Арсений Сергеевич, разрешите украсть вас у работы?       Мозг загружается тяжело, кажется, что кто-то просто отобрал у Шастуна телефон, и всё это не по-настоящему. Арсений хмурится, думая, что не должен так реагировать, но не может сдержать улыбки. а вы, товарищ Шастун, оказывается, преступник?       Сообщение прочитано мгновенно, и Арсений прикусывает губу и наклоняется, почти утыкаясь в телефон носом. Нутро жжёт приятное чувство, как когда совершил пакость, но никто не знает, что это ты. Одновременно с этим просыпается какая-то лёгкость — флирт отчего-то даётся ему так, будто он только им и общался всё это время. сдамся без боя, если поймаете с поличным       Уже поймал, думается глупая мысль. Арсений её не развивает, вместо этого тянется выключить компьютер и печатает ответ. у меня закончились пары, так что я свободен. но, с твоего позволения, предложил бы не гулять, а где-нибудь сесть       Арсений подхватывает куртку, надеясь, что не замёрзнет за те пять метров, что придётся пройти от БЦ до корпуса, и выходит из преподавательской, но тут же замирает. Губы против воли растягиваются в дебильную улыбку, когда он аккуратно прикрывает за собой дверь и пытается не ёбнуться на двух маленьких ступеньках, не отрывая взгляда от ждущего его на подлокотнике дивана Антона.       Тот выглядит взъерошенным воробьём, даже куртку не снял. Телефон в его пальцах опасно покачивается, и Арсений замечает там открытый диалог и буквы в строке сообщения, которое Антон не успел дописать. В аудитории рядом Михаил Сергеевич громко рассказывает что-то про гексоген, а Арсений кусает губу, не зная внезапно, что сказать.       Антон находится первым — поднимается, поправляя на себе куртку, и подходит ближе, протягивая руку. Арсений на автомате вкладывает свои пальцы в чужую раскрытую ладонь, и его немного тянут в сторону. — Мне на кафедре сказали, что вы опять от студентов прячетесь, — Антон улыбается, а Арсений почему-то залипает, слушая негромкий голос. — Я не прячусь, я эффективно расходую своё время и берегу его от беспечной растраты на неразумные головы, — он наконец приходит в себя, вспоминая про куртку и думая, как не хочется её на себя натягивать.       Антон неожиданно тянется поправить ему капюшон худи, чтобы тот не мешался, даже ловит выпавшую из рукава шапку — и при этом смотрит так мягко и завораживающе, что Арсений теряется. Ощущение нереальности начинает душить, и он встряхивается, направляясь к узкой лестнице на улицу.       Шастун шагает за ним следом, и Арсений буквально ощущает на себе чужой пристальный взгляд, пока ползёт вниз, вглядываясь в ступени, чтобы случайно не запнуться. Здесь и обычно-то навернуться легко, а зимой, да ещё и беременным шансы возрастают в геометрической прогрессии.       У самого входа в БЦ как всегда ледяная корка, и вот тут Арсений едва не поскальзывается, спасают своя реакция и реакция уже твёрдо стоящего на снегу рядом Антона. Тот умудряется подхватить его как-то так, что это даже не причиняет боли, и только осадок от мгновенной вспышки страха укладывается дольше, чем Арсений понимает, что продолжает держать студента за руку, уже пройдя опасный участок.       Как раз в этот момент они заходят в здание корпуса, и Арсений отходит на пару шагов — здесь уже лестница широкая, ведёт сразу на его кафедру, и нужно всё-таки держать лицо. Антон рядом едва слышно фыркает и покашливает. — Антон, — зовёт он, перекатывая привычное имя на языке, как будто произносит его впервые. — М-м? — тянет тот, поворачиваясь и заглядывая в глаза. — Куда пойдём? — отчего-то Арсению и самому собственный вопрос кажется дурацким, но поговорить хочется нестерпимо, а все темы отчего-то не подходят. — Тут в паре кварталов есть пекарня, — говорит Антон. — Не шибко близко, но отсюда студенты туда не ходят, — он вдруг осекается и глядит как-то исподлобья. — Если вы об этом вдруг переживаете. Я просто подумал, на всякий случай, ну... Вдруг. Мне-то не так важно, у меня репутации особо нет, да и выпущусь скоро, но вам, может, важно. — Анто-он, — тянет Арсений, тормозя его за локоть на повороте в коридор кафедры; никого на лестнице нет, и он надеется, что это не просто видимость. — Спасибо. Что подумал об этом. Я, признаться, сам не задумывался. Но ты прав, это может быть хорошей идеей. Просто на всякий случай.       Антон немного выше, и Арсений, глядя снизу вверх, чувствует странное удовлетворение — к этому примешивается понимание того, что Антон волнуется не меньше его самого. Реальность происходящего обрушивается на сознание, и Арсений вдруг чувствует в себе силы на принятие решений и даже на разговоры об эмоциях. Понимание, что не он один в ахуе от ситуации в целом, удивительным образом делает его более смелым.       Арсений опять кусает губу и, не давая себе передумать, опускает руку с антонова локтя, коротко сжимая чужие пальцы. Антон будто весь встряхивается, смотрит остановившимся взглядом, и Арсений сам улыбается. — Пойдём, — он отпускает руку Антона и шагает к выходу.       Количество лестниц в университете Арсения иногда просто убивает — чтобы попасть от главного входа в преподавательскую в баллистическом центре, ему нужно пройти четыре лестницы, причём не только вверх. Радует только, что три из них позволяют идти рядом и при этом ещё держаться за перила, но даже так Арсению каждый раз кажется, что он занимает в пять раз больше пространства, чем обычно. В такие моменты он скучает по тому, каким был до беременности.       Антон же, кажется, решает быть сверх осторожным, потому что Арсений даже сквозь слой куртки ощущает, как тот поддерживает его под спину. И это почему-то начинает раздражать — ну в самом деле, он не беспомощный. — Ты сам-то совсем не боишься стать объектом сплетен? — всё-таки спрашивает Арсений, потому что не спросить не может, у него дурацкое ощущение, что тему прервали, не обсудив. — Так я ж говорю, — хмыкает Антон. — Я отсюда исчезну совсем скоро, мало ли, что будут про меня говорить. А вот про вас… — На самом деле, мне кажется, это не так важно, что про меня будут говорить. — Ну, — тянет Шастун задумчиво. — Институт репутации у нас, конечно, не на высоте, но, я думаю, мало приятного в шепотках за спиной. — А что, ты знаешь много преподов, про которых не ходит никаких слухов? — Арсений не может удержаться от смешка, потому что он лично не знает ни одного. — Тем более о том, как они пристают к студентам. — Не то чтобы я ваш студент вообще-то, — Антон кидает на него взгляд. — Ты просто студент, этого достаточно, — фыркает Арсений. — Буду потом слушать через третьи уши, как приставал к тебе и заставил творить непристойности. — Да ладно, как будто вас это не порадует, — Антон широко улыбается и едва не спотыкается о порожек при выходе из зала. — Будете смаковать, небось, удивительные подробности. Ещё станете звездой университетских закоулков. — Ох, это вряд ли. Нашу местную звезду мне не переплюнуть. Только если ты не планируешь мне это обеспечить, — он щурится, глядя на антонов профиль. — Было бы весело, — беспечно жмёт плечами Антон. — Но боюсь, что на такое мне фантазии не хватит. У вас она побогаче будет, если захотите пустить слухи — сами справитесь. — Красота какая, полное самообслуживание, даже в сплетнях о себе любимом, — Арсений кусает губы. — Но про Михаила Сергеевича это вряд ли фантазия, кстати.       Антон мрачнеет на глазах, и у Арсения холодок бежит вдоль позвоночника, но Шаст не начинает ругаться, даже не защищает никого, как можно было бы ждать от альфы. Просто стирает с губ улыбку и вздыхает. — Он же вроде даже женат, — бормочет Антон себе под нос, но не даёт Арсению ответить. — Не уверен, что хочу знать подробности. Хоть и надеюсь, что там нет такой жести, которую я слышал. Иначе мне будет слишком мерзко от воспоминаний о его парах.       В груди у Арсения ёкает и теплеет. Он только теперь понимает, что действительно напряжённо ждал ответа. Если бы Шастун начал сейчас оправдывать альфу, говорить, что это точно не может быть правдой, сто процентов слухи, скорее всего, Арсений бы сразу ушёл. Потому что да, в их случае это были слухи. Да, за давностью произошедшего никто не понёс никакого наказания, да и подтверждения не сочли весомыми, потому что, кроме слов омеги, не было ничего. Но Арсений сам с тех пор в компании коллег не пил ни разу, даже стакан сока не выпускал из виду и не оставлял еду в преподавательской.       Ровно в этот момент, когда они проходят последние ступеньки последней лестницы, его организм напоминает, что он всё-таки хрустальная ваза. Он так увлёкся новыми ощущениями, что совсем забыл, как полчаса назад ныл Эду о боли в ногах. Зато теперь за путь от лестницы до пекарни испытывает весь спектр эмоций, и, оказавшись внутри, скидывает куртку и тут же опускается на стул за дальним столиком.       Арсений прикрывает глаза, чуть вытягивая ноги, а затем ловит немного обеспокоенный вопросительный взгляд Антона. Тот выглядит не сильно сбитым с толку, потому что явно многое понимает, но, кажется, не может не уточнить хотя бы так, всё ли в порядке. Наверное, думается Арсению, это потому, что он практически всю дорогу молчал, только слушая забавные истории из шастуновской жизни. — Всё хорошо, — кивает он немного неловко. — Иди пока заказ сделай, я после пойду, чтобы вещи не оставлять. — Я могу сразу на двоих взять, — предлагает искренне, это видно, и Арсений мгновение борется с собой. — А кофе мне возьмёшь? — он старается сделать просительный взгляд и с каким-то детским восторгом смотрит, как Антон трескается. — Разве что кофе без кофеина, — он смеётся, и Арсений замечает, как Антон прячет руки в карманы, будто хочет что-то сделать, но не позволяет себе. — Они тут вкусно делают. — Хорошо, согласен, давай, — секунду думает, прислушиваясь к себе. — И что-нибудь сладкое, но не очень. С кислинкой.       Антон кивает и уходит, всё также с улыбкой, а Арсений выдыхает, глядя ему вслед. Всё происходящее ощущается реально нереальным. Арсений правда был уверен, что их совместный поход за кофе будет неловким и молчаливым, но пока что даже с учётом того, что он сам ничего не рассказал Антону о себе, даже разговор поддерживал слабо, тот не выглядит как человек, желающий сбежать. Арсений ставит мысленную галочку, чтобы об этом спросить, пока открывает приложение банка.       Оказывается, что в некоторых вопросах Шастун очень даже принципиальный — он ни под каким предлогом не раскалывается, сколько Арсений ему должен, аргументируя тем, что в этот раз у них не курьерско-клиентские отношения, а свидание. Вообще между ними впервые звучит чёткое определение характера встречи, и это странным образом переворачивает что-то в животе. Арсению чешется спросить, что мешает ему платить за себя, но Антон так улыбается и изворачивается, что даже злиться не очень получается. На мгновение вскидывает голову раздражение, зародившееся ещё на лестнице, однако кофе и правда вкусный, и Арсений решает оставить деньги на оплату квартиры.       Ему думается, что даже с такими шероховатостями свидание проходит уж подозрительно гладко — даже в его прошлых отношениях такого не было, а там всё начиналось восхитительно радужно. Шастун, оказывается, может болтать без умолку — обо всём и ни о чём сразу. Возможно, дело в том, что сам Арсений не особенно много рассказывает, в основном слушает, но он сам себя оправдывает тем, что Антона слушать удивительно интересно — и даже не врёт. Тот рассказывает живо, разными голосами и эмоциями, людям в историях даёт короткие и ёмкие характеристики, и когда заговаривает о том, что на первом курсе хотел уйти в стендап, Арсений не выдерживает. — Если бы ушёл, был бы Чеховым в мире современного юмора, знаешь, — бормочет он, но, видя сложное лицо Антона, хихикает. — Пояснять не буду, оставлю твоей фантазии. — Зря, у меня она слишком хорошая, — Шастун усмехается так нагло, что Арсений смеётся почти в голос. — Интересно, что такого можно выдумать из ассоциации про Чехова, конечно. — Дуэт толстый и тонкий на красном полу. — Почему на красном? — Цвет страсти, — практически шепчет Антон, глядя из-под ресниц, и Арс честно держится три секунды прежде, чем заржать. — Боже, никогда так не делай, я же старый человек, — он утыкается в собственные ладони, кусая губы. — А что, перебор с соблазнительностью? — Ты скорее очарователен.       Арс смотрит снизу вверх, оперевшись подбородком на скрещенные запястья, как Антон прикусывает губу. Становится немного жаль, что свет в пекарне приглушённый, а вывеска даёт красноватые блики — Арсений почти уверен, что щёки Антона стали чуть розовее. Хочется пообещать себе когда-нибудь это увидеть. — Только и всего? — вроде бы в шутку спрашивает Антон, но Арсу отчего-то кажется, что вопрос куда серьёзнее — а ещё, что Антон не хотел, чтобы звучало так. — Я пока не понял, — честно отвечает Арсений, опуская взгляд. — Но ты достаточно очарователен, чтобы я ушёл в туалет и вернулся, а не выпрыгнул в окно. — Здесь в туалете нет окна. — Вот видишь, шансы увеличиваются, — произносит Арсений, поднимаясь с места.       Антонов взгляд в секунду становится немного встревоженным, но Арс только коротко мотает головой, запоминая код от двери, и старается не думать о том, что Шастун дёрнулся, чтобы ему помочь. Код он вводит со второго раза, замечая краем глаза, что Антон на него смотрит, пока за ним не закрывается дверь. Арсений не может понять, мило это или жутко, но отражение в зеркале говорит о том, что напугать скорее может кого-то он. И как только Антон не сбежал до сих пор?       Он проводит в туалете меньше времени, чем нужно, чтобы метафорически перевести дыхание, и оттягивает момент выхода до последнего, умываясь и разглядывая своё отражение. У двери с другой стороны кто-то вводит код, но щеколда удерживает её от открытия, и Арсений понимает, что дольше сидеть уже как-то невежливо. Да и вообще это больше похоже на детский сад — всё же было замечательно, что его заставляет сейчас стоять в крохотном пространстве и бояться выходить.       Антон за столиком всё ещё сидит, и Арсений корит себя за то, что ожидал его там не увидеть. Шаст кому-то что-то пишет, пока Арсений ползёт между столиков, но как только он оказывается рядом, Антон тут же вскидывает взгляд. Арсения пригвождает к месту.       Свет от вывески внутри пекарни падает как-то причудливо, делая антоновы глаза тёмными, и Арсений не может никак этот взгляд истолковать — как и не может перестать смотреть. Так и замирает у стула — и Антон никаких действий не предпринимает, только рассматривает его в ответ. Арсению думается, что его-то рассматривать в целом не имеет особого смысла, он последнее время не то чтобы наряжается — хорошо, если вообще вовремя на работу приходит. Организм стал слишком непредсказуемым, ребёнок вытягивает практически все соки, а периодические всплески эмоций без причины активно шатают его нервную систему, так что в том, что выглядит он скорее забавно, ну или просто сносно, чем симпатично, Арс не сомневается. Однако Антон почему-то смотрит безотрывно. — Посидим ещё? — голос у Шастуна чуть хрипловатый, негромкий совсем, но Арсения пробирает мурашками. — Или хочешь уйти? — Мне тут нравится, — говорит он, наконец отмирая и промаргиваясь. — Если ты не против. — Хорошо, — жмёт Антон плечами и улыбается, а Арсений наконец замечает. — Ты перестал выкать, — он немного щурится, а Антон кусает губы. — Я подумал, было бы глупо соблюдать субординацию в нашей ситуации, — молчит секунду и серьёзно добавляет: — Но могу передумать. — Да нет, — Арсений касается его пальцев, держащих стаканчик, но тут же убирает руку. — Всё правильно. Сам хотел предложить, а то как-то смешно прям. — А для кого-то это ролевые игры, — туманно выдаёт Антон. — Очень сочувствую этим людям, — фыркает Арсений. — Не могу отделаться от фантазии, где тот, кто решает сыграть преподавателя, играет его прям со всеми нюансами, и в результате приходит домой и просто ложится спать. — Чему ж тут сочувствовать, здоровый сон это важно. — Зато никакого секса. — А в аудитории? — Шумно, грязно, небезопасно и на душ нет ни времени, ни места. — А азарт?! — глаза Антона уже горят озорством, и Арсений смотрит на него с мягкой улыбкой, которую обычно позволяет себе лишь дома. — Никакой азарт не стоит репутации. — А если на ключ дверь закрыть? — Студенты, караулящие под дверью, будут бесконечно рады. — Звучишь так, будто пробовал, — Антон прищуривается. — А ты так, будто хочешь попробовать, — отбивает Арсений, делая глоток кофе, и только потом понимает, какой беспечной и приглашающей одновременно была его интонация. — Ну вообще не особенно, — морщится Антон со смехом, и, ладно, вот тут Арсений удивлён. — Ну, чего ты так смотришь. Это и правда грязно и неудобно, ещё следить, чтобы никто не вошёл… Бр-р. — Теоретически можно подготовиться, — Арс поднимает глаза к потолку. — Взять, например, какое-нибудь большое полотенце, одежду сменную на всякий случай. Никогда не знаешь, запачкаешься ли. — Ещё десять пачек влажных салфеток, чтобы не выглядеть так, будто с сеновала съехал, и возможные следы в аудитории убрать, — подхватывает Антон, ставя локти на стол. — Предусмотреть возможность порванного презерватива. Взять самую редко используемую аудиторию, закрывающуюся на ключ, и без больших окон на улицу. — Ну и, в целом, можно и жратвы взять в корзинке, всё равно вряд ли получится пройти через турникеты незамеченными с такой горой вещей. — Правильно, — важно кивает Арсений. — Вдруг проголодаетесь или пить захотите. Пятнадцать минут это всё-таки долго. — Пятнадцать минут? — Антон поджимает губы, чтобы не смеяться уж в открытую, а Арсений закатывает глаза. — Я округлил. — Ну-ну.       Разговаривать с Антоном так спокойно и легко, что Арсений только теперь задумывается, что редко, с кем раньше мог так свободно говорить о сексе даже в шутку. Почему-то даже к концу третьего десятка его раз за разом сковывали напряжение и смущение. Даже с бывшим они разговаривали не особенно много, и Арсения более или менее всё устраивало.       С Антоном же всё получается как-то просто — Арсению невольно думается, что где-то тут точно зарыт какой-то пиздец, потому что так не бывает. Ему всегда казалось, что если при знакомстве вы идеально совпадаете, значит, над отношениями работать придётся в пять раз больше, чем если бы вы спорили из-за каждой мелочи. Просто потому, что идеальность означает скрытые конфликты.       Хотя основной конфликт их даже сегодняшней прогулки Арсений бы определил как заботу. Нет, в целом забота ему очень даже приятна. Но.       Он пока не говорит Антону об этом — в основном потому, что ещё не знает, как сформулировать правильно, чтобы объяснить. Да и на пустом месте высказывать Шастуну что-то не хочется, он же явно не собирается ни обижать Арсения, ни как-либо на него давить — и всё равно Арсу кажется, что немножко давит.       Это ощущение совсем лёгкое, почти мимолётное, и Арс покусывает губы, думая, может, ему кажется. Не к месту приходит ещё одна странная мысль: может, они так хорошо вдруг ладят потому, что они истинные. Так вообще-то не должно быть, истинность не означает подходящие характеры, природа вообще редко учитывает индивидуальные моральные качества, больше интересуясь физиологическими. Скорее всего они с Антоном идеально подходят друг другу именно физически, а всё остальное лишь удачное стечение обстоятельств. Однако избавиться от этой мысли оказывается на удивление сложно.       Когда они уже неспешно бредут в сторону метро — потому что работники пекарни поглядывали на них каждые десять минут, и Арсения это жутко нервировало — погода немного портится. К привычному ветру добавляется понижение температуры, и Арсений даже порывается застегнуть куртку, боясь простудиться.       Антон в этот момент легко толкает его в сторону, скрывая от задувшего ветра, и сам осторожно застёгивает молнию. Он даже натягивает Арсу на голову капюшон и щёлкает кнопками — а затем смотрит в глаза.       Арсений несколько мгновений просто стоит. Ощущения непривычные, а оттого пугающие. Нет, бывший о нём и правда заботился, он тоже был нежным и внимательным. Но таких жестов в их быту не было — Арсений сам не позволял так нарушать своё личное пространство, а Козополянский как-то и не стремился.       И вот сейчас, глядя в свете фонарей на Шастуна, Арсений не может понять, что именно в нём вызывают все эти действия. Он крутит на ускорении в голове каждый подобный момент, и всё больше хмурится. Антон легонько тянет его за рукав. — Антон, погоди, — Арсений поджимает губы, заставляя себя смотреть прямо в зелёные глаза. — Я рад, что ты хочешь мне помочь, и я правда это очень ценю. Но, Антон, я не фарфоровый, — временами, ехидничает его сознание, но он не даёт себе сбиться с мысли. — Не надо со мной носиться как с писаной торбой. Я уже говорил — я не ребёнок. — Я помню, — Антон изламывает брови и прикусывает губу, но взгляда не отводит. — Извини, я не хотел тебя обидеть. Я иногда не совсем вижу грань, где ещё можно помочь, а где уже слишком настойчиво и неуместно. Но я постараюсь.       Он неловко улыбается, и Арсений замечает, как Шаст начинает крутить кольца на пальцах. Нервное, подмечает он автоматически, не заостряя своего внимания. — Просто помни, что какие-то вещи я вполне могу делать сам, а если мне нужна будет помощь, я попрошу. Для начала. Хорошо?       Антон кивает, а Арсений думает о том, что он сам себе иногда врёт — просить помощи он умеет так же, как Антон умеет отличать уместную помощь от неуместной, то есть через раз. Тут же в голову стучится мысль, что они могут с такими-то исходными данными далеко не уехать, но он гонит её прочь, потому что сейчас об этом думать слишком не к месту.       Они идут дальше, но повисает какое-то тягостное молчание, разбавляющееся машинным гулом. Арсению становится неловко — ну, правда, зачем он это сделал. Антон не хотел ничего плохого.       Он пытается разложить ощущения на составляющие, распознать эмоции, чтобы потом более конкретно понять, что именно его возмутило. Или напугало? Чёрт.       Он поворачивает голову, поправляя капюшон, и смотрит на профиль Антона. Тот идёт, глядя себе под ноги, но руки в карманы почему-то не убирает. Арсению думается, что это не просто так — и дело не в намёках, скорее всего, Антон просто не может решиться после такой отповеди что-либо сделать.       Арсений думает всего секунду, а затем всё-таки подцепляет чужие пальцы своими, уже не глядя на Антона. Тот будто оживает весь, осторожно сжимает его ладонь — Арсений чувствует холодную кожу — и даже смотрит. Возможно, удивлён, но Арсу хочется показать, что несмотря на эту шероховатость, он всё ещё не против… чего-нибудь.       Хочется что-нибудь спросить, мучительно хочется завязать диалог, чтобы Антон снова шёл и смеялся, рассказывал истории. Но Арсений не может найти такую тему, чтобы она не выглядела странно — если бы они до этого уже были настолько близко знакомы, всё было бы в разы проще.       Антон решает его дилемму раньше. Ждёт, когда поток машин иссякнет, и спрашивает. — Арс, а мы могли бы, — он делает паузу, будто думает, стоит ли, но Арсений уже смотрит выжидающе. — Встретиться в выходные, например? Можно не в эти, просто… Как-нибудь. На улице, конечно, не погуляешь, но можно найти где-нибудь, где не очень холодно. — Было бы здорово, — Арс смотрит, как лицо Антона светлеет. — Надо глянуть, какая погода будет. И там уже можно решить. — Хорошо. — Хорошо, — Арсений несколько секунд молчит, но всё-таки спрашивает: — Это из-за работы, да? — Мгм, — кивает Шаст, утыкаясь взглядом в землю. — Надо доделать чертежи, а то ещё выгонят. Грустно будет. — Не выгонят, — Арсений улыбается, мягко поглаживая замёрзшую ладонь Антона большим пальцем. — Извини, что не спросил раньше. Могли бы в другое время с дипломом работать. Не в будни.       Арсений в эту секунду не думает о том, что сам заёбывается в будни настолько, что по выходным работу видеть не хочет. Почему-то внутри сидит только одна мысль — Антон пропускает работу, и это как-то неправильно. Арсений прекрасно осознаёт, что эта жертвенность с обеих сторон до добра не доводит, но подумает он об этом дома, когда будет лежать в кровати без сна, ловя пока едва проявляющиеся пинки изнутри. — Арсений, — тянет Антон, мотая головой и улыбаясь. — Во-первых, это было бы нечестно по отношению к остальным. Не я же один работаю. — Остальные не приходят так часто, — ворчит Арсений негромко. — Ты заметил, — интонации Антона как-то неуловимо меняются, он будто разом становится грустнее. — Я вообще не планировал так. В смысле, когда первого сентября пришёл. Думал, поскорее разберусь, пару раз к тебе приду, и больше не встретимся. — И что случилось? — Арсений тянет его за руку, поворачивая на более тихую улицу, но Антон не возражает. — Ты, — жмёт он плечами. — Ну, то есть, ты-то всегда был. Просто в этот раз… Что-то пошло не так. Или так. И я… Захотел остаться.       Спрашивать дальше Арсений попросту боится — всё-таки у каждого есть лимит на откровенные разговоры. Поэтому он молчит, только идёт дальше, ощущая мягкие ответные поглаживания чужой ладони. Антон через какое-то время подаёт голос снова, и Арсений, не ожидавший этого, вздрагивает. — Арс, — он не смотрит, говорит будто в пустоту. — Я бы не хотел делать что-то, что тебе будет неприятно. Понятное дело, что без косяков совсем не выйдет, конечно. Но вот ты сегодня сказал, что в случае чего скажешь. Арсений, я очень надеюсь, что скажешь сразу. Если мы вообще что-то продолжим. Понимаешь? — Понимаю, — тихо отвечает Арсений, всё-таки глядя в зелёные глаза. — Только ты тоже говори. Потому что я не то чтобы лёгкий человек, знаешь. Со мной сложно, — он усмехается. — Особенно сейчас, когда я определённо тяжелее на пару кило, чем обычно. — Никто и не считает, что будет легко, — Антон наконец улыбается, и Арсению становится легче на сердце. — Особенно с человеком, который не любит о себе рассказывать. — Да я же, — Арсений смущённо отводит взгляд, хотя в голосе Антона нет осуждения. — Чего мне о себе рассказывать. Весёлые истории из жизни ты и на парах слышал, а остальное… Не так интересно. — Арс, ты, — Антон, кажется, задыхается, а его пальцы стискивают ладонь Арсения сильнее, но через секунду его голос выравнивается. — Я слышал, вы научку пишете с парой преподов с моей кафедры. — Да, есть там немного. От меня там всего полтора раздела по консультации баллистики и проектирования. Они изначально пришли к нам с проектом, как будто вообще это не изучали. Знаешь, бесконечный спор технолога и конструктора — вот у нас так же было. Не знаю уж, где они эту тему откопали, но пришлось переделывать весь проект, потому что теоретическая часть развалилась от пары фактов. — И что, когда представлять будете? — в чужом голосе вполне искренний интерес, и Арсений даже оживляется. — Вообще должны будем на следующей неделе. Но не уверен, что буду присутствовать. — Почему?       Арсений прикусывает губу и медлит с ответом. Внутри снова поднимает голову волнение. — Я в тот день на УЗИ иду. Оно примерно в одно время всё. Приходится выбирать.       Арсений говорит совсем тихо, отчего-то кажется, что Антону будет неприятно это обсуждать. Как будто это уже слишком — вбитые в голову установки, что альфе не обязательно знать обо всяких там омежьих делах. Головой Арс вроде и понимает, что это бред, но смущение никуда не денешь — а казалось бы, почти тридцать, пора бы уже успокоиться.       Козополянский не особенно любил о таком слушать — почти всегда отмахивался и только предлагал подвезти, не желая знать, что именно врачи будут делать. Арсений только пожимал плечами — никто ж не заставляет, это и правда не всегда приятно слушать.       Однако Антон смотрит на него некоторое время, коротко мычит и спрашивает: — Это в будни, да? — Нет, суббота, — Арсений хмурится. — А что? — Хочешь, с тобой съезжу? — Антон говорит осторожно, пытается заглянуть в глаза. — Я не настаиваю, только предлагаю. Если захочешь. И если никто уже с тобой не идёт. Тебе, кажется, волнительно.       Арсений хочет спросить, с чего Антон это взял, а потом вспоминает. Вспоминает, что они истинные, а истинные лучше чувствуют запахи друг друга. И скорее всего он правда начал волноваться слишком сильно, и Шаст это почувствовал.       А ещё Антон действительно предложил, а не настоял — от этого внутри радостно пульсирует ощущение равенства, потому что Арсений действительно не чувствует в себе сил идти туда опять одному, но и не ощущает себя ребёнком, которого передают с рук на руки, лишь бы одного не оставлять. — Спасибо, — он сжимает крепче чужую руку, не находя слов. — Я был бы рад, Антон, правда. Если только тебе удобно. — Это выходной, а у меня нет планов, так что об этом не беспокойся.       Антон так красиво улыбается, что Арсений с трудом дышит.