Перезагрузка

По утрам Женю всегда пробивает на размышления: она знает это, и каждый раз старается забить время максимально, чтобы возможности погрузиться в себя не было. По крайней мере, так с ней было раньше. «Почему я должна бояться их», - думает Женя, - «это мои мысли. Это я их создаю, не они меня» В этот раз Женя просыпается удивительно рано, и удивительно бодрой; и она вполне могла бы еще понежиться под теплым боком, если бы не знала, что он проснется нескоро, если бы не чувствовала, что ей неловко его будить, и если бы… На самом деле, то, что она планирует, трудно назвать авантюрой: Женя честно умеет готовить, не слишком хитрые вещи, не слишком круто, но тем не менее – она не беспомощна, она умеет удивлять, она… «Так у меня тоже не было», - всплывает у нее в голове гарантом ее умения удивлять, и Женя вздрагивает, отгоняя от себя ночные картины, потому что сейчас это не к месту, она, вообще-то, планировала заняться завтраком, и… «Так у него еще не было», - самодовольно подсказывает ей внутренний голос, - «вот это новость, а? А у него явно было побольше, чем он рассказывает, настолько, что это не повод для гордости» «Это не мое дело», - думает Женя, - «вот вообще не мое. Ни разу. Тем более…» «Тем более», - продолжает внутренний голос, - «так, как с тобой, не было, видимо, даже с «сосалкой» из Анапы» «Я не буду об этом думать», - думает Женя, - «не буду, не буду, не буду об этом думать» Ей стоит большого труда выбраться из под тяжелой руки, и честно говоря, не столько из-за тяжести, сколько из-за резко возросшего желания все же разбудить ее обладателя, и уточнить некоторые детали, но Женя еще не настолько лишилась достоинства, она совершенно точно никогда не станет расспрашивать его про каких-то прошмандовок, которые, с которыми… «Так нельзя», - говорит она себе, с хищным прищуром цепляя чужую явно огромную ей футболку, - «так нельзя думать о девушках, которых ты даже не знаешь. Тебе кажется, что ты выше их, но на самом деле между вами нет никакой разницы, это просто ревность…» В ванной Женя зависает с зубной щеткой во рту, рассматривая себя в зеркале, и думает, что это снова какой-то сюр: футболка доходит ей до середины бедра, и чуть свисает с плеча, в ней она выглядит еще меньше, чем есть на самом деле, и это внезапно заводит – ощущение собственной миниатюрности, тонкости, которое раньше было скорее неловким, будто она так и осталась жить в нелепом теле нелепого подростка, пока ровесницы вытягивались и обзаводились формами, пускай и в ущерб карьере. «У тебя такое тело, типа знаешь, будто тоже мое, вот специально, и снаружи, и внутри…» - всплывает у нее в голове, и Женя дергано промывает щетку, пытаясь перебить это, но не может, она ничего не может поделать с тем, что ее щеки начинают гореть, предплечья и бедра покрываются мурашками, а грудь тяжелеет. Это интересное предприятие – думать об этом, пока его нет рядом, анализировать его взгляд на себя, сравнивая с ее собственным, с чужими взглядами, подмечая сходства и различия, отмечая, насколько те, далекие, оставшиеся в прошлом чужие взгляды, на самом деле, подтачивали ее самолюбие, уверенность в себе, насколько далеко она ушла от самой себя, благодаря такой сомнительной услуге доброжелателей, и как тяжело было возвращаться… Женя смотрит на себя в зеркало, и видит, в принципе, то же, но уже не то, совсем не то, что видела так долго, но через настоящее самоощущение все еще пробивается призрак девочки, в которой никто не желал видеть то, что она сама в себе чувствовала… Женя вспоминает «Кармен», и ей становится тошно – есть такие вещи, которые срабатывают триггерами всегда и везде, как не привыкай, когда они всплывают в голове, ты моментально лишаешься рассудка; Женя вспоминает «Кармен», и ей становится жаль себя до слез. *** Это и сейчас остается одним из главных разочарований юности – суховатая насмешка в ответ на просьбу хотя бы попробовать, хотя бы примерить, удивление на лицах людей, чье мнение считалось авторитетным, единственно верным, истиной в последней инстанции, и терпеливое, но осторожное обоснование: ты не потянешь, это не твое, не твое амплуа, не твои эмоции, не твоя фактура; в тебе недостаточно нужных эмоций, недостаточно чувственности этого толка, ты что, хочешь выглядеть посмешищем, девочкой, которая влезла в туфли мамы? Ты ради этого пашешь едва ли не сутками – чтобы над тобой потешались? Женя всегда знала, что главный ее талант – умение пахать, наплевав на собственное «хочу», вооружившись железным «надо», а еще Женя знала еще один свой талант – знать свое место. «Какая тебе Кармен», - сказал тогда Даниил, - «это должна быть девочка другого сорта. Вон, Алинка чуть поднаберет, подрастет, и можно будет пробовать, да?» Этери Георгиевна, смерив Алинку придирчивым взглядом, чуть повела подбородком – согласилась, и Жене поставили «Жутко громко». Женя не спорила – должно быть, тема трагедии, человеческой боли, судьбы, висящей на волоске, была именно ее путеводной звездой, по мнению многих это даже было удачей, огромным талантом, не каждая смогла бы так филигранно отыгрывать эмоции, раскрывать такие пласты в человеческих сердцах, стать воплощением лирики и трагизма настолько, что воодушевленные, судьи переставали замечать шероховатости скольжения, моргали ребра… Судьи – что уж говорить о рядовом зрителе. Так Женю назвали Богиней. Рядом с ней, не по дням, а по часам, подрастала Алинка – «красивая слива», - как любила говорить Этери, - «удивительно гармоничная девочка, на редкость. Вот где талант. Даже в чувстве позы. Маленькая, а уже манкая» Глейхенгауз не то что не спорил – он уже определился со своими предпочтениями, отдав юному дарованию полноценную роль музы, и глядя на Алинку наметанным глазом, Женя видела, чего в ней нет – трагедии, боли, судьбы, преодоления, надлома, надрыва… Женя уже тогда понимала, что подрастающая красивая Алинка не станет Богиней, никогда. Но это – отчего-то – уже тогда в глубине души казалось Жене неоспоримым преимуществом. Женя знала, что Алинка станет кем-то другим, не прикладывая усилий, мальчишки уже сейчас смотрели на нее иначе, чем на саму Женю, а ведь она еще не поднабрала так, как этого хотел штаб, но и этого было достаточно: Алинка мягко, хрустально хихикала, смущенно поводила плечами, надувала и без того пухлые губы, хлопала глазами, и ей прощали все – и неразговорчивость, и некоторую замкнутость, местами даже неуверенность. В Алинке уже прослеживалась маленькая Кармен. Тогда-то Женя и решила брать другим, припомнив слова важного для нее человека: «ты такая худая. У тебя острые колени, как у ребенка. А еще ты совсем сухая, никакого желания. Как будто ты не женщина. Ты холодная, как рыба, в тебе нет огня. Но это не очень плохо. Зато у тебя есть характер» Женя однажды села, и сказала себе, что он попал в точку, и это стало ее поворотным моментом, ее характер – вот, на что она делала ставку, пока под боком в женщину, в которой есть огонь, превращалась хорошенькая соперница. Женя смирилась, и сделала ставку на другое, но эта ее часть, та, которая когда-то требовала выхода, так и не смогла сгнить в глубинах ее подсознания, не обратилась в прах; она жила с ней, в ней, искалеченная, изуродованная самыми близкими людьми, теми, чье слово имело наибольший вес, теми, чей авторитет был непререкаем. Женя сама перестала замечать, как стремление обойти соперницу из разряда гонки за медаль превратилось в нечто другое; Женя с маниакальным упорством давила в себе все то, что рвалось наружу, Женя говорила четче, громче, резче – чтобы ее слышали, чтобы ее запомнили, Женя показательно не обижалась на шутки и держала лицо, Женя училась больно отвечать, когда ее задевали за больное. Этери ликовала, и приписывала себе плоды воспитания, однажды назвав Женю лидером, недвусмысленно проведя параллель с собой – только многим позже Жене довелось понять, что на самом деле мнимым величием ее тренера двигала неуверенность, неудовлетворенность собой, желание самоутвердиться за счет других, реализоваться за счет других, нарастить внешнюю броню, чтобы защитить мягкое, ранимое, болезненное нутро, потому что там, где в сердцевине произрастает стальной стержень, броня не нужна, не нужна оборона. Особенно, оборона от самых близких. Этери никогда не была лидером – она была руководителем фабрики, сухим и бесстрастным. Женя тоже не была лидером – она была еще одним ее продуктом. Всю полноту жести ситуации она впервые прочувствовала в Канаде, когда у нее появилась возможность выбрать, и доказать всем, что на самом деле она может, что она – это не просто разрушенная мечта, не трагедия мирового масштаба, не чья-то дочка, страдающая от недуга, Женя получила возможность, но не смогла ровным счетом ничего. Ее первая самостоятельно выбранная короткая обернулась величайшим провалом, градом насмешек, только подтвердившим правоту предыдущего тренерского штаба: ты не потянешь, это не твое, не твое амплуа, не твои эмоции, не твоя фактура; в тебе недостаточно нужных эмоций, недостаточно чувственности этого толка, ты что, хочешь выглядеть посмешищем, девочкой, которая влезла в туфли мамы? Ты ради этого пашешь едва ли не сутками – чтобы над тобой потешались? В ней не было игривой сексапильности, а если и была – она давно была похоронена под слоем убеждений о том, что ее призвание состоит в другом. Женя провела сезон на волне преодоления, завершив его победным рыком, но было ли это победой в той мере, которая была ей необходима, знала только она сама. Ее призвание перетекало в жизнь, по мере взросления, ей слишком сильно хотелось вырвать из себя свою ущербную, по их мнению часть, и швырнуть им в лицо, но чем сильнее ей этого хотелось, тем искуснее она драпировала ее прикрытием из прохладной вежливости и сдержанного спокойствия, даже ее веселье в большой степени казалось весельем над собой, особенно после того как дружелюбная публика освистала ее очередную попытку показать, что она может не только рычать. Должно быть, для этого уже было слишком поздно. Под ненадежным щитом из самоиронии Женя читала парад мерзких комментариев в своем инстаграме, убеждая себя в том, что видит ожидаемое: «это не ее», «удивительно, в этой девочке совсем нет секса», «получилось мило, успокойтесь, ханжи, в Жене точно нет ничего про разврат», «Жене не стоит так опускаться, мы привыкли видеть ее в возвышенном амплуа, а это – земное, поэтому люди и возмущаются» Женя честно пыталась сделать вид, что не удивлена, она не была удивлена, совсем нет… На том же шоу уже не маленькая Алинка катала свою Кармен, и неприкрыто флиртовала с парнями, Женя держала себя в руках, изредка отпуская колкие шутки в адрес собственной фигуры. Пока не успели другие. Шутки становились жестче, броня крепла, Женя училась смотреть на парней иначе – она уже смирилась с тем, что из нее не выйдет Кармен, а годы тренировок под руководством женщины определенного склада не могли пройти даром; Женя однажды почуяла, что безопасно она чувствует себя только глядя на них сверху вниз, так, чтобы у них не было повода пробраться в нутро, и оценить ее, как это уже случилось, Женя испытала это, резкой насмешкой отшив флиртующего Нама на весь интернет, и ощутила себя всемогущей: она будет держать это в руках, она будет вести себя сама, она сумеет. Ее Саюри больше напоминала самурая – это отметили слишком многие; впрочем, программа не потеряла очарования, хотя и не обрела ярко-выраженного японского колорита, но вот это было ожидаемо. Неожиданно было другое: в глубине души, где-то очень, очень глубоко, Женю все же кольнуло сравнение с воином, очередная неудача в попытке проявить себя не завоевательницей, но соблазнительницей, и Женя испугалась – она искренне рассчитывала, что давным-давно оставила это в прошлом, свыклась с тем, что это не ее. Но это снова оказалось обманкой. Потом, на очередном своем вью, Женя уверенно, и кажется, вполне искренне объяснила, что пока не созрела для отношений; она старалась говорить разумные вещи, взрослые вещи, о том, что отношения – это работа, работа над собой, бесконечный труд, о том, что они как спорт, о том, что сначала ей нужно изменить себя… Она держалась хорошо, совсем как зрелая мудрая женщина, и такие же зрелые мудрые женщины это оценили – Женя все еще читала комментарии, все еще воспринимала интервью как возможность поделиться наболевшим, не как игру на публику. Потом пришли перемены: пандемия, закрытие границ, тяжелейшее решение в ее жизни, и острое, колкое осознание – это конец, вот теперь – это точно конец, больше ничего не будет, она сошла с дистанции. В этот период не свихнуться окончательно, не вздернуться, ей помогала только вера в свой тщательно выстроенный образ, ее броня. *** Женя смотрит на себя в зеркало, и понимает, что это бесполезно, это какая-то херня, это не поддается анализу, как он вообще сумел, как он смог за пару встреч подточить основы, а потом разрушить до основания все, что она возводила столько лет, закаляя потом и кровью, и кто? Лишенный детства мальчишка, не признающий никаких авторитетов, наплевавший на все ее регалии, первый в ее жизни человек, который не захотел смотреть на Богиню, из-за отсутствия привычной всем брезгливости не побоялся взглянуть на то самое, едва тлеющее, изуродованное и истоптанное, и почему-то искренне не понял, что там вообще было не так. Чего им всем не хватило. С какой стати они вообще решили, что имеют право решать, кому и кем нужно быть, как правильно, как положено. Женя закрывает глаза, и вспоминает все это детально: все эти дни, все их бесконечные разговоры обо всем, и ни о чем, которые по итогу перевернули в ее сознании больше, чем бесконечные нравоучения желающих казаться правыми, ночи, в которые не было правильно, мерзко, тихо и сухо - громкие, мокрые, горячие, живые, неправильные и неприличные, ставшие откровением, кажется, для них обоих; больше чем картонная прилизанная сериальная любовь, больше чем просто разовое удовлетворение потребности, какой-то уникальный симбиоз, животное притяжение, такое, каким его изначально задумывала природа, чистейшая похоть в лучшем значении этого слова, потому что нет ничего зазорного в том, чтобы там хотеть другого человека, чтобы так раскрываться… Женя открывает глаза, и снова смотрит на себя: она все еще та же, та же самая девочка, которой когда-то объяснили что она никогда не будет такой, какой вот-вот станет красивая манкая подружка, что она должна смириться и научиться искать плюсы в своем положении, должна научиться пользоваться своими преимуществами, не тратя время на раскрытие потенциала, которого у нее нет. Она все та же, но она уже не та – глаза не те, не те губы, не та шея, не то острое плечо в широком вырезе мужской футболки, терпко, остро, до ноющих спазмов между ног пахнущей смесью парфюма и пота – Женя воровато оглядывается на дверь, тянет выше ворот, зарываясь лицом, и тихо стонет, потому что желание накатывает на нее приливом, как волна на разогретый солнцем песок, подтачивает острые края ее подводных камней, сносит последние баррикады. Она все та же, но уже не та, и той больше никогда не станет, она уже никогда туда не вернется, потому что прошлое прошло, отболело, там осталось так многое, и это хорошо: там осталось соперничество с оказавшейся вдруг не совсем той, кого из нее старательно лепили тренера, Алиной, там остались они сами, с их не сложившимися жизнями и карьерами, с их травмами, комплексами и предрассудками, с их вседозволенностью, там остался человек, который не смог разбудить в ней женщину, чтобы ощутить себя мужчиной, и из ограниченной обиды, из эгоизма и отчаяния, налепивший на нее ярлык неполноценности, там остался проигрыш главного старта жизни, и там – главный старт перестал быть главным, все это вдруг потеряло такую острую значимость, а еще жизнь, как оказалось, не закончилась, и то, что ждало ее впереди, однозначно обещало быть еще более ярким и красочным. Хотя бы потому что теперь она была собой. Ей больше не нужно было держать чужое лицо – она медленно, но верно, училась любить свое. Несовершенное, неправильное, совсем не божественное. Но разве не в этом был смысл? «Завтрак», - довольно думает Женя, - «я хотела замутить завтрак» «Хозяюшка», - ехидненько хихикает внутренний мудак, и Женя мысленно хихикает вместе с ним. Потому что это орно. И это – тоже она.