Подчинись мне, шлюха

      В небесных глазах Накахары разгорается яркое пламя похоти, как только до слуха доходит сладкое мурчание Осаму, что отдавал всего себя в абсолютное подчинение. Чуя снисходительно поглаживает персиковую щёку, елейно улыбаясь, а после убирает от него руку и приглашающе хлопает по своим бёдрам, уже придумав развлечение на эту ночь. — Ляг на мои колени, — спокойной интонацией приказывает Накахара, глядя на довольное лицо младшего, который покорно поднялся с колен, пытаясь осторожно перебраться на чужие бёдра.       Дазай выполняет приказ, лёжа лицом вниз и открывая Чуе вид на пышную юбку костюма, что слегка задралась, оголяя внутренние стороны бёдер и светлое кружевное бельё. Накахара заинтересованно восхищается внешним видом Осаму, бесстыже протягивая руку, облачённую в бархатную перчатку, к упругой заднице, с наслаждением сжимая одну из ягодиц, оставляя белые полосы, а далее пальцами слегка оттягивая нижнее бельё, после же с тихим шлепком отпуская ткань, что впечатывается обратно в кожу, сопутствуя тихим выдохом, что вырвался из уст шатена. Тело Осаму покрывается мурашками, а сам он находится в предвкушении, слабо ухмыляясь, но ещё больше ему становится непримиримо интересно, когда он ощущает, как Накахара осторожно завязывает ему глаза красной повязкой, при этом напевая беспечную мелодию. Дазай сглатывает слюну, уже не видя перед собой света, ведь повязка была затянута туго, но не болезненно, даже с небольшим бантиком сзади. Чуя лишил его зрения ради того, чтобы ощущения были ярче и острее, ведь сегодня Накахара решил поучаствовать в «воспитательном процессе своей шлюхи».       Чуя зло улыбается, протягивая руку к прикроватной тумбочке и начиная нащупывать в ней тюбик лубриканта, небольшую коробочку с анальной цепочкой и алый кляп, ощущая, как на бёдрах заёрзал Осаму, уже явно не в силах терпеть, желая наконец узнать чем там теребит рыжеволосый. На это Накахара лишь беззлобно закатывает глаза, оставляя предметы на постели и поднося правую ладонь к своим губам, зубами подцепляя кончики пальцев и неспеша стягивая перчатку со своей руки, так же оставляя её на постели.       Накахара протягивает руку к подолу чужой юбки, забираясь под неё и начиная снимать кружевное белье, отбрасывая его на постель. Чуя прежде берёт в руки кляп и наклоняется к каштановой макушке, одевая на рот Дазая пластмассовый шарик алого оттенка, скрепляя ремешки на затылке. Осаму же позволяет закрыть себе рот, лишая и возможности говорить. Осталось лишь лишить его движения и получится идеальная секс кукла, которую можно трахать сколько душе угодно.       Чуя берёт в руки лубрикант, второй рукой окончательно задирая подол пышной юбки, оголяя прелестные ягодицы, на которых практически зажили еле заметные следы от их последней порки. Накахара выдавливает свыше достаточного количества на свои пальцы, ведь ему нравится, когда всё пошло хлюпает и нет дискомфорта, а после подносит их к розоватому колечку мышц, предупредительно поглаживая его, слыша, как Дазай подготовленно помыкивает, поджимая пальцы на ногах и рыжеволосый уже начинает аккуратно вставлять сразу два пальца, постепенно растягивая тело Осаму, что слабо дрожал, слегка жмурясь, но стараясь не мешать старшему растягивать себя. Умелым пальцам не нужно было много времени, чтобы отыскать простату. Чуя победно усмехается, задевая нужное место, глядя на то, как выгибается Осаму, сдавленно мыча в кляп, с которого стекала ниточка слюны до подбородка. Накахара набирает темп, начиная буквально трахать младшего собственными пальцами, не позволяя ему дёргаться, второй ладонью скрещивая его руки за спиной и крепко хватая запястья, так, что Дазаю оставалось лишь смиренно постанывать в кляп, опустив голову вниз, пока его глаза начинали слезиться.       Спустя достаточное количество времени Накахара вытаскивает свои пальцы с пошлым хлюпом из тела шатена под его печальное и неудовлетворённое мычание, ведь он остался с неприятной пустотой внутри, а пальцы Чуи были такими горячими… Дазай отдал бы всё, лишь бы Накахара вошёл в него своими пальцами вновь, нет, лучше членом.       Все мысли разом пропадают из головы, а коньячные глаза под повязкой распахиваются, как только Осаму ощущает у ануса непонятный силиконовый шарик небольшого размера. Он не застал тот момент, когда рыжеволосый успел распаковать и достать игрушку, но зато сейчас он красочно воспринимает, как в его тело входит один шарик под собственное мелодичное помыкивание. Нет, два шарика. Нет, их три… Чёрт, это же блядская анальная цепочка! По активной реакции Осаму Чуя понимает, что Дазай выяснил какая игрушка сейчас дразнит его. Это была действительно тёмная анальная цепочка с пятью небольшими силиконовыми шариками. Накахара прямо сейчас вставлял пятый, проталкивая шарики глубже, сильнее сжимая чужие запястья, не позволяя лишний раз дёргаться.       С садистским удовольствием Чуя резко вытаскивает из тела Осаму эту цепь, заставляя младшего судорожно выгнуться и довольно громко промычать в кляп от неожиданности и острых ощущений, пока его глаза, что не видели света, становились влажнее и краснее.       Накахара даёт время привыкнуть, после же вновь начиная вводить шарики в тело Дазая, только на этот раз, окончательно засунув все пять, он грубо ударяет его по ягодице, оставляя красноватый след, давая немой знак, чтобы Осаму справился сам. Дазай вздрагивает от подобного удара, пока его руки начинают постепенно затекать от мёртвой хватки руки рыжеволосого, но он быстро улавливает намёк и пытается собственными силами избавить себя от игрушки, что получается довольно хорошо. — Хороший мальчик, — благосклонно хвалит Чуя, протягивая свободную руку к чужой голове и умело избавляя шатена от кляпа, роняя его на плиточный пол, наконец позволяя Осаму сделать глоток воздуха, на что Дазай шепчет благодарство и жадно глотает воздух, пока Накахара оставляет использованную игрушку сзади себя.       Чуя избавил его от кляпа не из-за чистой души и жалости. На этот счёт у Накахары свои планы, поэтому он дожидается, пока шатен приведёт дыхание в порядок и левой рукой крепко стискивает его фиксированные запястья за спиной, правой рукой замахиваясь и резко ударяя младшего по упругой ягодице, вырывая из уст тошнотворно-болезненный вскрик неожиданности. — Начинай отсчёт, шлюха, — холодно приказывает рыжеволосый, надменно любуясь тем, как наливается кровью светлая кожа.

Дазай, нахуй, задыхается от этого ощущения.

      На его лице измученная, но безумная улыбка, он собирает все силы в кулак и подчиняется воле старшего, ожидая повторного удара. Накахара же вновь замахивается ладонью, на этот раз ударяя в разы хлёстче и грубее, ведь прежний удар был лишь предупреждением.       Осаму на это гортанно вопит, пытаясь хоть как-то пошевелиться, чтобы облегчить свои мучения, ощущая, как ягодица пульсирует, явно покраснев, ведь удары Чуи всегда самые тяжёлые, так же, как и его хватка, что не позволяла Дазаю даже дёргаться. — О-Один… — чуть с хрипотой шепчет младший, кусая губы в кровь, ожидая следующего удара.       Накахара похотливо ухмыляется, снова замахиваясь ладонью, что так же отдавала болью, но самое наслаждение было в причинение боли Дазаю, вновь с силой ударяя его уже по второй ягодице, замечая, как тот пытается вырваться, отчаянно вскрикивая цифру «два».       На глазах Осаму начинают образовываться рефлекторные слёзы от невыносимой боли, отчего ткань повязки становится влажной, но он не просит остановиться и даже не попросит, ведь именно из-за этой боли член Дазая давно стоит и сочится смазкой. И пока Осаму находится в абстракции, рыжеволосый замахивается уже для третьего удара, верно нанося его на покрасневшую ягодицу, вновь вырывая громкий вскрик цифры «три», помечая для себя, что останутся гематомы, которые нужно будет обязательно замазать. — Ч…четыре. — П-п…пять. — В…вос-семь… — Д-д…де…вять. — Де…с-сять..       Из последних сил хрипло шептал Осаму, на теле которого давно появилась испарина, уже на последний десятый удар он облегчённо, но без разрешения кончает, незатейливо пачкая простынь своей спермой, чуть ли не задыхаясь от ужасной боли, что заставяла тёмно-алые ягодицы неописуемо гореть от пульсирующего ощущения, полученного от тяжёлой руки Чуи, что чуть ли не довела до крови это чувствительное место.       Накахара же порол младшего в своё удовольствие, слушая эти истошные крики и хныки, что были словно бальзам на душу. Улыбка Чуи была самодовольной и гордой, пока состояние Дазая и его ягодиц оставляло желать лучшего. Рыжеволосый решает смиловаться и закончить на десятом ударе, протягивая руку сначала к тумбочке, доставая оттуда влажные салфетки, дабы убрать чужую сперму с простыни и откинуть грязную салфетку обратно на тумбочку, а после уже наконец развязать повязку на лице Осаму, позволяя ему увидеть свет, отчего тот сначала пару мгновений морщится от непривычки, а уже после разлепляет влажные глаза, шмыгая носом и оглядывая местоположение.       Дазай поджимает дрожащие губы и поворачивает голову к старшему, одновременно благодарно и стеклянно глядя на него. С одной стороны он кончил благодаря этой чудотворной агонии, что так сводила его с ума, что хотелось молить о продолжении, а с другой стороны ему всё же хотелось хотя бы малейшей ласки к себе. И Чуя это прекрасно понимает. Понимает и тёпло улыбается, поддаваясь вперёд, прикрывая глаза и с нежностью целуя младшего в губы, осторожно сминая их, чувствуя солоноватый привкус из-за слёз. — Ты мой самый лучший мальчик, Осамыш, — упоённо шепчет прямо в пухлые губы напротив Накахара, искренне улыбаясь, ведь его слова были правдивыми.       Дазай же отводит смущённый взгляд в сторону, пока кончики его ушей слегка багреют, а эти слова разливаются теплом по грудной клетке, что часто вздымалась. — Я… люблю тебя, Чуя… — боязливо шепчет Дазай, скованно улыбаясь, наблюдая за тем, как рыжеволосый достаёт из тумбочки аптечку, ища в ней мазь, но мгновенно останавливаясь.       Накахара действительно удивляется подобному приливу нежности Осаму, но решает не ломать его сердце и так же светло улыбнуться, начиная осторожно наносить обезораживающую мазь на ягодицы, на которых остались тёмные синяки. — И я люблю тебя, малыш мой, — тихо хихикнув, шепчет Чуя, бросая короткий взгляд на то, как на лице Дазая расплывается счастливая улыбка, а сам он поворачивается обратно и принимается терпеливо ожидать, пока его раны обработают.

Даже самый жестокий и грубый секс, что был, есть и будет между ними, никогда не отменит того факта их безграничной любви и совершенного доверия друг к другу.