Кровь и плоть

      Все происходило слишком быстро, пока Шерлок стоял, как завороженный, наблюдая за разрастающимся, как тесто на дрожжах, пламенем. А может, просто его чувство времени слишком исказилось и замедлилось. Все обитатели пансиона выбегали на поляну, охваченные первобытным ужасом от встречи с ярко-рыжей стихией, что разгоралась и жадно пожирала все на своем пути. Дым начал валить густыми клубами, застилая небо серой пеленой; от жара затрещали стены. В воздухе заклубился запах горелой древесины и паленого пластика. Казалось, что копоть оседала на лице, одежде и в волосах.              Джон помогал выводить детей из горящего здания, пока Шерлока сковал парализующий, как змеиный яд, ужас. Из оцепенения его вывел небольшой толчок в спину от Рыжего, который подгонял его к шеренге других учеников. Джон пересчитал каждого из них.              — А где Джеймс?! — заорал он во все горло, оглядываясь обратно на здание, будто надеялся найти его среди языков пламени, вырывающихся из окон и начавших обрушивать пол. — Джеймс!              Джон порывался ринуться обратно, и Шерлок, несмотря на боль в собственной ноге, когда он случайно перенес на нее вес, схватил его за рукав:              — Джон, там опасно!              — Пусти меня. — Он вырвался, и Шерлок не смог его удержать.              Джон вбежал обратно в пансион, и Шерлоку ничего не оставалось, как ринуться за ним со всех сил, которые у него были. Возможно, он пожалеет об этом решении, но он не мог позволить Джону так необдуманно бросаться в огонь — тот вполне мог пойти на жертвы, чтобы вытащить из засады Мориарти. Шерлок проигнорировал возгласы Рыжего, ввалившись в горящее здание вслед за Джоном.              Глаза тут же заслезились от дыма, а дыхание сперло, неприятно защекотав горло. Кашель вырвался наружу. Шерлок протер глаза. Грузные шаги послышались со стороны лестницы, откуда-то донесся грохот бьющегося стекла или посуды.              — Джон… — прохрипел он, понимая, что времени на промедление и созерцание этого сатанинского шабаша нет: Джон убежал на третий этаж, который вот-вот обвалится.              Шерлок добрался до верхнего этажа как раз тогда, когда Джон пытался проникнуть в самое пламя, и сграбастал его за руку, оттаскивая подальше. Но все же пламя, фыркнув в их сторону напоследок, цапнуло Джона за плечо, как страдающая бешенством лиса. Крик, вырвавшийся из его горла, едва ли можно было назвать человеческим.              Краем глаз Шерлок заметил ожог на его руке сквозь подпаленную сутану и заставил его отойти еще дальше от пожара как раз вовремя, потому что вслед за ними пламя взвилось до самого потолка. Стена из огня едва не ослепила обоих.              — Нам надо выбираться отсюда, Джон, черт тебя дери, — выругался Шерлок, чуть ли не волоча его безвольную тушу за собой и не обращая внимания на собственную боль в ноге и легких.              — Нет, там может быть Джеймс, — он пытался сопротивляться, но был слишком слаб, надышавшись угарным газом.              — Мы ему не сможем помочь! — взревел он, чувствуя за спиной неимоверный жар. — Только… не нужно еще больше жертв, ладно?              Джон под его боком вздрогнул, а потом, словно в бреду, кивнул. Шерлок вывел его из пансиона, теперь походившего, скорее, на яркое полыхающее шапито. Спотыкаясь и едва не теряя равновесие, они вынырнули из здания на поляну. К обоим тут же ринулись на помощь. Где-то над ними все еще бушевал в своем смертоносном танце огонь, вдалеке слышался вой пожарных сирен, а над самым ухом — испуганные голоса.              Вскоре приехала бригада пожарных и скорой помощи. Пока Джону обрабатывали ожоги, Шерлок иногда бросал на него затравленные взгляды. Он сидел, уставившись куда-то на землю. Когда первая помощь была оказана всем нуждающимся, Шерлок осторожно присел рядом с ним, стараясь не глядеть ни в его неестественно тусклые глаза, ни на повязку, под которой находился ожог.              — Я мог спасти его, — прошептал Джон. — Он был там, Шерлок! Был там! — и он снова залился кашлем.              Шерлок прикрыл глаза, чувствуя жуткую боль в голове. Глаза по-прежнему горели и слезились.              — Может, он убежал… мы не узнаем, пока не потушат пожар.              — Ты не дал мне шанса…              — Шанса убить себя? — спросил Шерлок хриплым голосом.              — Я этого заслуживаю.              Между ними повисло тяжелое, гнетущее молчание, прерываемое лишь кашлем и шумной работой пожарного гидранта.              Зачем Джон говорил такое?              — Это не так, — зачем-то озвучил он. — Почему вы во всем вините себя?              Джон хранил угрюмое молчание.              — Что теперь будет? — спросил Шерлок. — Нас всех… отправят домой? В другие школы?              Джон надсадно закашлялся, а Шерлок сильнее укутался в оранжевый, как огонь, плед, втягивая более или менее свежий воздух. Ему уже хотелось спать, и глаза иногда смыкались сами собой, заставляя его проваливаться ненадолго в поверхностную дрему. Почему-то от мысли, что придется уехать отсюда, он не чувствовал прежней радости. Ему не хотелось бросать Джона наедине с его депрессивными думами, как будто он мог чем-то помочь. Он поймал себя на мысли, что не прочь остаться здесь.              — Я не знаю, — честно вымолвил Джон. — Если с Джеймсом что-то случилось… родители наверняка сами заберут вас отсюда. Будет большой скандал.              — Я уверен, что пожарные никого не найдут внутри, — заявил Шерлок, внимательно глядя в сторону пансиона. В его голове вспыхнула отчаянная мысль: — Что, если…              Джеймс специально устроил пожар, чтобы сбежать?              Он не озвучил эту мысль — уж слишком смелым было предположение и вызывало еще больше вопросов. Например, куда бы он тогда направился?              Джон шумно втянул сквозь сжатые зубы холодный воздух:              — Если он мертв… я себе этого никогда не прощу, — он покачал головой, зарывшись ладонями в растрепанные волосы, все еще пахнущие гарью.              — Этого не будет, — ультимативно отрезал Шерлок.              — Мне страшно, — сдавленно прошептал Джон: так тихо, что его было почти не расслышать. Шерлок не умел успокаивать. Казалось, от догадок Джон сходил с ума. Нет, они оба сходили с ума, но каждый — по-своему.              К ним подошел отец-настоятель, прервав размышления обоих.              — Брат Джон… можно поговорить с тобой наедине? — Преподобный кивнул куда-то в сторону, делая совсем не тонкий намек, чтобы Джон прошел вместе с ним туда, где их не услышат подопечные.              Шерлок глядел на них издалека, изредка ловя на себе хмурый взгляд Джона. Они переговаривались долго, и за это время пожар уже потушили. Снаружи пансион выглядел не так страшно, но ремонт наверняка займет длительное время.              Вскоре Джон, находящийся почти на грани нервного срыва, вернулся к Шерлоку.              — Тебе и всем остальным пора идти спать.              — Куда? Наше крыло сгорело.              — Ну… вам придется поселиться в кельях на какое-то время. Отец-настоятель уже распределил оставшиеся между всеми учениками. Правда… — Джон запнулся, уставившись на землю со скрещенными на груди руками, словно пытался закрыться от Шерлока и всего остального мира. — На всех все равно не хватает.              — И? — поторопил его Шерлок, замечая, как другие преподаватели уже отводят испуганных учеников в сторону крыла послушников.              — Поскольку формально я твой наставник, тебе придется… какое-то время пожить в моей келье.              — Что?              — Таков был указ отца-настоятеля, это не я придумал, Шерлок. Или ты хочешь жить в подвале?              — Нет, но… разве это не против ваших же правил?              — Скорее всего, это на одну ночь. Возможно, уже завтра кто-то заберет учеников из этой школы, и для тебя освободится место с другими ребятами. Тем более, правила здесь устанавливает отец-настоятель, и, если он решил сделать так, значит, так надо.              Шерлок был слишком вымотан, чтобы спорить или предлагать другие варианты.              — Ладно.              — Иди, Шерлок, тебе надо поспать. Возьми мои ключи.              Джон протянул ему связку, и Шерлок со смятением забрал ее. Он даже не мог поразмыслить, что тот когда-нибудь вновь даст ему свои ключи.              — А вы придете?              Джон махнул рукой, так и не дав ответа на вопрос. Шерлоку оставалось лишь догадываться.              — Дорогу ты знаешь. Ключи отдашь позже — и я все пересчитаю! — добавил он напоследок. Шерлок ненавидел, когда его упрекали за ошибки прошлого, но на ответную колкость сил не осталось. Нахохлившись, как замерзший голубь, он направился в сторону келий, продолжая кутаться в оранжевый плед.              Он не знал, можно ли воспользоваться кроватью Джона, поэтому просто взял одеяло, смастерив из него импровизированную подушку, и укрылся пледом прямо на полу, так и не решившись перебраться на кровать, хоть ему и было очень зябко.       

† † †

             Когда Шерлок проснулся, прошло совсем немного времени. Ночь все еще сгущалась за маленьким окном кельи. Казалось, небосвод был совершенно черным. Все еще слышались в воздухе горькие запахи гари, но вместе с ними пахло сыростью и приближающимся дождем.              Шерлок оглянулся по сторонам, убедившись, что Джон все еще не заходил сюда. Он неуверенно вышел из комнаты, оглядывая длинный пустующий коридор. То, что Джон не возвращался так долго, настораживало. По мутным стеклам забарабанил дождь, когда Шерлок пробирался к выходу из этого крыла. Помимо довольно тесных стен, здесь царил густой мрак, так что хотелось как можно скорее пробежать отсюда к выходу, прочь из темноты. В горле пересохло. Шерлок уже пожалел, что выбрался наружу в поисках Джона или любой другой живой души, но неясная тревога душила его сильнее страха перед темнотой. Вскоре он добрался до двери ко внутреннему саду, а за ней послышались знакомые голоса. Чуть приоткрыв ее, Шерлок прислушался:              — Родители не должны об этом узнать, — говорил отец-настоятель не очень громким голосом. — Вы представляете, что здесь будет твориться после этого? Школу закроют. В лучшем случае.              — Мы не сможем скрыть это.              — Почему? Мальчик был сиротой. Никто его не хватится.              — А если кто-то из учеников проболтается?              — Я буду лично проверять их письма.              — А когда наступят рождественские каникулы?              — Будем решать проблемы по мере их поступления, — отмахнулся отец-настоятель.              — Вы хоть понимаете, о чем вообще говорите? — вопросил знакомый голос. Это был Джон. — Мальчик погиб. А вы обсуждаете, как будете скрывать эту новость от родителей других учеников?              Его голос сорвался до полушепота.              — Джон… не тебе обвинять нас.              Он замолчал, и Шерлок почти физически мог почувствовать его бессилие и отчаяние.              — А когда мы расскажем другим ученикам об этом?              — Придется это сделать на рассвете, — ответил отец-настоятель, глубоко вздохнув. — Мы проведем церемонию и похороним тело на этом кладбище. Конечно, скрывать это вечно не получится. Но… пусть школа продержится на плаву хотя бы оставшийся год. Потом, даже если слухи о смерти мальчика распространятся, шума будет не так много. Мы хотя бы не потеряем полное финансирование.              Шерлок, затравленно дыша, быстрым шагом направился обратно к келье Джона, несколько раз споткнувшись по пути. Он вернулся в комнату, тут же забившись в угол, словно провинившийся ребенок. Обхватив себя за колени, он попытался привести дыхание в норму.              Джеймс мертв.              Осознавал ли он в полной мере смысл этих слов? Чем больше он об этом думал, тем более бессмысленным казалось все услышанное. Была ли это ужасная случайность, или Мориарти… сделал это специально?              Тишина кельи давила на него, словно издеваясь. Тяжесть на плечах ощущалась почти физической. Шерлок вновь свернулся в клубок на полу, укрываясь тем же пледом, пропахшим гарью, и не удосуживаясь подстелить под голову нечто вроде подушки.              Психика будто бы отказывалась принимать реальность происходящего, списывая это на ночной кошмар. Разве сегодня что-то произошло? Он ведь все еще спит на третьем этаже, с тремя мальчиками-соседями, и ему просто снится плохой сон?              Он до последнего пытался заверить Джона, что с Джеймсом на самом деле все в порядке, но… он ошибся.              И он просто хотел перестать чувствовать все это, перестать!              Он уткнулся носом в плед, пытаясь то ли заснуть, то ли наоборот — проснуться от этого кошмара. Но лишь сильнее убеждался в реальности происходящего, втягивая запах гари и тлена. Вещь можно постирать, и она перестанет вонять этой невыносимой дрянью, но что делать, если этот смрад уже впитался в ноздри, оставил осадок в легких и прожег чью-то плоть до самого мяса?              Шерлок, сам того не заметив, заплакал, утирая льющиеся и слепящие его слезы рукавом пальто, которое так и не снял.              Впервые в своей жизни он столкнулся со смертью так близко. Так неожиданно. Он думал, что достаточно стоек для своего возраста, ведь собирался стать детективом, расследуя загадочные убийства и преступления. Но все равно плакал, пока на него извне давила тьма, в которой ему чудился зловещий образ обугленного до самых костей Джеймса.       

† † †

             Он не помнил, как провалился в сон. Лишь оглушительный скрежет двери выдернул его из липких объятий забытья. Сердце болезненно подпрыгнуло. Пепельное небо за окном окрашивало узкую комнатку в тошнотворный сероватый оттенок. Вслед за тяжелыми шагами, принадлежащими Джону, в воздух поднялась пыль.              — Ты чего на полу спишь? — голос Джона прозвучал безжизненно и устало. На мгновение показалось, будто он постарел лет на десять. — Хочешь заболеть?              Шерлок с трудом принял сидячее положение. Голова затрещала от боли, как стонущий в пламени хворост. Джона было не узнать. От одного лишь взгляда на него становилось не по себе, и все существо охватывала жуть — будто человек, стоящий перед ним, хоть и оставался прежним, но что-то в нем переменилось навсегда. Возможно, такое впечатление складывалось из-за залегших на его лице тенях, точно нарисованных углем, или из-за посеревших, утративших прежнюю сочность цвета, глаз.              — Сегодня уроков не будет, — слова Джона прозвучали тихо, будто прощальная речь у чьей-то могилы. Его рука запустилась в волосы, пальцы судорожно сжали пряди. Костяшки побелели, выдавая ту силу, с какой он впивался в свою голову. — Вместо них пройдет церемония прощания.              Джон не смог бы произнести вслух весть о смерти, но Шерлок, даже если бы не подслушал ночной разговор, все понял. Иногда тишина была красноречивей любых речей. И только сейчас, когда Джон проковылял чуть дальше от двери, он заметил жуткую деталь. Тот прихрамывал.              — Что с вашей ногой? — спросил Шерлок, наконец-то находя повод сменить тему.              — Наверное, подвернул, — отмахнулся Джон, садясь на край кровати.              Шерлок поднялся со своего импровизированного ложа и опустился перед Джоном, собираясь осмотреть его ногу. На самом деле ему просто хотелось отвлечься от дурных мыслей.              — Шерлок, правда, не стоит… — пробормотал он, однако Шерлок, несмотря на его протесты, задрал штанину, чтобы провести визуальный осмотр. Никаких синяков, припухлостей и покраснений он не нашел.              — Вам больно, когда я на нее давлю?              Он методично перемещал ладонь по ноге от колена и ниже, надавливая не очень сильно, но достаточно, чтобы причинить дискомфорт.              — Нет, — односложно, на одном дыхании ответил Джон.              — А где-то конкретно болит?              — Не знаю. Я не могу сказать точно, — Джон задержал взгляд на своей ноге. Казалось, он даже перестал дышать. А потом произнес: — А теперь убери свою руку. Пожалуйста.              Шерлок на мгновение замер, как будто его застали за чем-то постыдным, а затем отнял руку.              — Нам уже пора на завтрак, — прервав их молчаливую задумчивость, произнес Джон.              Они неторопливо брели по дорожке из плитки, в утреннем свете казавшейся не такой уж и страшной. Джон провожал его до незнакомых мест, ведь теперь весь учебный корпус был закрыт из-за пожара. Основные постройки монастыря казались внушительных размеров, и до этой поры учеников сюда не пускали.              Ужас прошедшей ночи выветрился вместе с едким дымом, оставляя вместо себя безмятежную тишину, какая наступает после самых ожесточенных побоищ. Они шли через сад, ежась от падающих за воротник редких дождевых капель. Под ногами хлюпали мокрые пожухлые листья. Хромота Джона становилась все более выраженной, заставляя его замедлять шаг.              — Вам бы присесть, — заметил Шерлок, когда они проходили мимо одной из яблонь, с которой давно опали все плоды. Под ней пряталась старая непритязательная скамейка.              Джон кивнул, опустившись на сырое дерево.              — Я мог бы принести для вас какую-нибудь трость…              — Да, было бы замечательно, — сказал Джон, хмурясь. — В подсобке должно что-то быть.              — В подсобке… — Шерлок невольно поежился от воспоминаний.              — У тебя же есть ключи?              — Да, — он помахал перед Джоном звенящей связкой. — Я принесу какую-нибудь трость, ждите здесь.              Он ринулся в сторону колокольни, где на нижних этажах находилась злосчастная подсобка. Поспешно нашарив в кармане пальто связку ключей, Шерлок быстро нашел нужное помещение. Страх растекался льдом по коже от одного лишь вида знакомой двери. Какой-то абсурд. Из предательских рук связка едва не упала на землю.              Он вгляделся в темноту. Утренний свет выхватывал очертания всяких хозяйственных инструментов: старая газонокосилка, лопаты, мусорные мешки и контейнеры. Он быстро нашел выключатель, но монастырь по-прежнему оставался без электричества, так что ему пришлось высматривать нечто похожее на трость сквозь пыльную дорожку утренних лучей. Он кошачьей походкой пробрался внутрь, осознавая, насколько нелепо и по-детски сейчас выглядел со стороны.              Ему хотелось поскорее найти нужную вещь и убраться отсюда, но время, как назло, словно растягивалось до бесконечности, пока он шарил взглядом по полкам и углам. Тошнотворный запах плесени и пыли ударял по рецепторам, заставляя морщиться и задерживать дыхание, лишь бы не вдыхать эти пары. И вот, среди лопаток и щеток, ему удалось отыскать трость.              Она была простой, из темного дерева, с гладкой, потемневшей от времени рукоятью. Шерлок сжал ее в руке, ощущая прохладу древесины, и тут же с облегчением выдохнул. Нужно как можно скорее покинуть это гнетущее место. Он развернулся, пулей вылетая обратно в спасительный солнечный свет и с глухим стуком захлопывая за собой дверь. Он быстрым шагом убрался оттуда, не оглядываясь, но спиной чувствуя на себе чей-то взгляд.              Лишь когда он добежал до скамейки, где его ждал Джон, он сумел замедлить шаг и натянуть на лицо подобие спокойствия, притворяясь, что его вовсе не испугало это место.              — Вот, — произнес Шерлок, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, и протянул трость Джону. — Нашел.              Джон принял вещицу и, неловко опершись на нее, поднялся.              — Спасибо. Теперь гораздо лучше. Пошли, а то нам ничего от завтрака не останется.              Джон пытался вести себя как прежде, как ни в чем не бывало, но Шерлок чувствовал, что это — его очередная маска, за которой скрывалась только боль.              Монастырская столовая оказалась именно такой, какой Шерлок и ожидал: непритязательной, скромной и донельзя тесной. Это было длинное, узкое помещение с низким потолком, потрескавшейся штукатуркой на стенах и выцветшими рубиновыми шторами на высоких узких окнах.              Вдоль стен тянулись грубые деревянные скамьи, а посреди комнаты стоял длинный, массивный стол из темного дерева, накрытый простой белой скатертью, местами уже пожелтевшей. Воздух здесь был спертым, наполненным запахом каши, отрубного хлеба и древесины, пропитавшейся чем-то сладким.              Почти все места за столом были заняты. Ученики, большинство из которых выглядели бледными и измученными после прошедшей ночи, сидели молча, сосредоточенно доедая свою скромную трапезу. Их взгляды были устремлены вниз, на тарелки. Даже тихие разговоры не прерывали траурную тишину. Видимо, отец-настоятель уже успел рассказать им о смерти Джеймса.              Шерлок примостился рядом со своими одноклассниками. Мышь так и не притронулся к еде, мрачно ковыряя кашу и обдумывая что-то свое, а Рыжий был необыкновенно тих. Его обычно живые, проницательные глаза сегодня казались тусклыми и потерянными.              — Я не понимаю… — тихо произнес Рыжий, не выдерживая гнетущей тишины, повисшей между ними тремя. — Как такое могло произойти…              Мышь отложил столовые приборы подальше и уткнулся лицом в ладони.              — Мне все кажется… будто Джеймс вот-вот должен прийти сюда, но… — Рыжий запнулся, так и не в силах произнести это вслух. — Если бы мы уговорили его пойти с нами на кладбище, сейчас он был бы жив…              — Нет, — твердо ответил Шерлок, собирая на себе смятенные взгляды одноклассников. — Возможно, именно он и устроил пожар, — добавил он, ковыряя кусок хлеба. Аппетита совершенно не было.              — Но… зачем? — прошипел Рыжий, наклоняясь ближе к Шерлоку.              — Ты был с ним мало знаком, — вклинился Мышь, бросая в его сторону осуждающий взгляд. — Он бы не смог это сделать.              — Ты глубоко заблуждаешься, — произнес Шерлок. — Может, я и познакомился с ним не так давно, но уже узнал лучше тебя. И знаю, что у него было множество причин сделать это, — заметив, как гримаса сострадания на его лице сменилась раздражением, он добавил: — Не будь лицемером — ты притворяешься, будто тебе грустно, но ведь ты даже не общался с ним. Называл сатанистом у него за спиной. Ни разу не поинтересовался, почему он задумывался о самоубийстве!              — Самоубийстве? — переспросил Рыжий шепотом. — Ты же не думаешь, что он..?              — …и после того, как он признался в этом на покаянии, никто из вас и пальцем не пошевелил! Кто вы, если не лицемеры?              Шерлок и не заметил, как обратил на себя внимание Джона. И понял, что сказал лишнее, только когда Мышь встал со своего места и покинул столовую. Рыжий посмотрел на Шерлока, покачав головой, и ушел следом за другом.       

† † †

             Алтарь был украшен черными и фиолетовыми драпировками, на нем лежали композиции из белых и лиловых цветов, стояли черные длинные свечи, заливающие серебряные подсвечники мутными восковыми слезами. В часовню под заунывную органную мелодию внесли гроб: скромный, сколоченный из простой древесины.              Отец-настоятель окропил его святой водой под молитвы об отпущении грехов и упокоении усопшего. К алтарю принесли хлеб и вино, пресущественные в кровь и плоть Христа. Над гробом кадили ладаном: в руках отца-настоятеля кадило позвякивало, распространяя вокруг клубы голубоватого дыма.              В часовне царила глубокая тишина, не прерываемая даже молитвами. Многие стояли на коленях. Хмурое пасмурное утро вдруг сменилось солнцем — его яркие, как яичный желток, лучи ворвались сквозь решетки окон, подсвечивая вокруг гроба кудрявый дымок, быстро рассеивающийся в воздухе.              Джеймса захоронили на монастырском кладбище; гроб во время панихиды ни разу не открывали. Для каждого этот день стал по-своему траурным. Особенно для Джона, который, после того как все ушли, так и стоял над могилой, облитый печальным солнцем, что золотило его светлые волосы, как сверкающую в дневных лучах икону.              Еще прошлым вечером они праздновали здесь Хэллоуин, а теперь останки их одноклассника залегли под толщею земли, Шерлок разругался с людьми, которых мог бы назвать в кои-то веки товарищами, а Джон…              — Как ваша нога?              — Она болит постоянно, словно… налитая свинцом,— иссушенным языком прошелестел он. Спустя минуту тишины Джон добавил: — Ты упоминал за завтраком… высказал предположение… что он сделал это сам.              Шерлок напрягся. Ему не хотелось беспокоить Джона своими догадками.              — Мне больно это признавать, но я считаю, что ты прав. И я виноват в этом как никто другой. Я почти собственноручно убил его.              Не зная, что на это ответить, Шерлок приобнял себя одной рукой и продолжил слушать монолог.              — Я не смог помочь ему не только в том пожаре. Я не смог помочь ему психологически. Мне казалось, ему становилось лучше. Но я ошибался. Не было никого, кто смог бы мне сказать, что я ошибаюсь. Кроме него самого — но он молчал. И молчит теперь. А я… снова и снова прокручиваю в голове наши последние разговоры. Пытаюсь понять, как все могло кончиться именно так? Как я проглядел? Что мог бы сделать?              Шерлок молчал, лишь сильнее сжимая свою тонкую, почти костлявую руку у плеча. Пальцы неуклюже цеплялись за клочок ткани. Он не умел утешать, не умел говорить правильные слова в таких ситуациях, не умел притворяться, что все будет хорошо, когда на самом деле все рушилось на глазах. Он хотел помочь, но не знал как, ведь его собственный арсенал знаний оказывался совершенно бесполезным перед лицом человеческой скорби. Он мог лишь стоять рядом таким же безмолвным и растерянным призраком, как и сам Джон. Ему не нравился Джеймс, но смерти ему он бы точно никогда не пожелал.              Свежая могила смотрела на них укоризненно. Эпитафия, выбитая на каменном надгробии, гласила вслед: «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло».              Джон рефлекторно прижал ладонь к плечу, на котором остался ожог. Его губы исказились от боли, гримаса мучения пролегла на лице, словно тень.              — Вам нужно сделать перевязку. И принять какое-нибудь обезболивающее. У вас оно есть? – голос Шерлока прозвучал неестественно резко, немного кощунственно в царящей тишине.              — Все лекарства были в медпункте. Сейчас находиться там опасно.              — Медпункт не должен был быть затронут, — рассудил Шерлок, механически возвращаясь к привычному рациональному анализу. — Я мог бы сходить и посмотреть…              — Я тебя туда не пущу, — настоял Джон, разворачиваясь в сторону от кладбища. Его спина была непривычно сгорблена.              — Но вам нужны лекарства! — Шерлок повысил голос. В его тоне промелькнуло раздражение, которое было вызвано не столько упрямством Джона, сколько собственным бессилием.              — Я справлюсь как-нибудь сам. — Лицо Джона густо покраснело, пятна лихорадочного румянца расцвели на бледных щеках, контрастируя с болезненной белизной кожи, и по виску прокатилась капелька пота. — Мне надо отдохнуть.              Шерлок хмуро поплелся вслед за ним, как длинная, нескладная тень. «Какой же он упрямый!» — подумал он, понимая, что его упрямство было лишь защитной реакцией человека, который не хотел признавать свою слабость.              С одной стороны было неловко идти вместе с Джоном в его келью, но больше податься было некуда и негде скоротать время. Уроки сегодня отменили, и все ученики, храня траурное молчание, разбежались по своим новым комнатам. С другой стороны их поселили с Джоном в его келье, и Шерлок имел полное право приходить туда, пока его не прогонят в другое место. Пока Джон будет отдыхать, Шерлок планировал написать домой письмо.              Когда они прошли в келью, он не ожидал, что Джон, рухнув на постель, свернется на ней калачиком. Сначала Шерлок подумал, что он просто сильно расстроен после всего случившегося, но потом догадался, в чем дело.              — Джон?              — Н-ничего, эт-то пройд-дет, — отмахнулся он, когда Шерлок дотронулся ладонью до его лба. И как он не заметил, что Джону становится все хуже и хуже?              — Вам нужны лекарства…              — Я не могу тебя отпустить в медпункт…              — Ладно. Может, я могу принести хотя бы воду?              Джон нехотя кивнул. Конечно, Шерлок так просто оставлять это не собирался и планировал пробраться сначала в медпункт, зная, что позже получит взбучку от Джона. Но смотреть на его физические страдания не хотелось.              На удивление, здание пансиона пострадало не так сильно, по крайней мере, с внешней стороны: одна треть здания почернела, на третьем этаже кое-где расплавились прутья решеток и выбило окна, оставив лишь клыкастые осколки по краям. Внутри обрушился пол верхнего этажа и пострадала лестница. Сгорела библиотека, находящаяся прямо под очагом пожарища. Немного пострадала столовая, но нижний этаж остался почти невредим. Так, по крайней мере, он услышал после того, как пожар потушили.              Конечно, он не послушался Джона, решив все же проникнуть внутрь и осмотреть медпункт, забрав оттуда все нужные лекарства. От здания теперь сквозило одиночеством и страхом, чем-то загробным и неуютным. В скором времени его собираются отремонтировать и, возможно, это место заиграет новыми красками.              Войдя внутрь, Шерлок сразу же поднял в воздух осевшую золу и сгоревшую пыль. Лестница перекосилась: ступеньки могли провалиться от малейшего давления. Часть бархатного покрывала на алтаре тоже сгорела, как и половина портрета Папы Римского: пламя прошлось ровно промеж его бровей, оставив на сгоревшей стороне лишь потрескавшуюся корочку. Один глаз исчез в бездне черного пепла, оставив взирать на окружающий мир единственный окуляр. Картина выглядела жутко.              Крошево под ботинками затрещало, когда Шерлок пробрался к медпункту, чья дверь полностью почернела. Она легко отворилась. Первое, что бросилось в глаза — разбросанные по столу лекарства, что показалось ему как минимум странным, ведь Джон всегда держал это место в порядке. Подойдя ближе, он заметил, что здесь много пустых одинаковых упаковок. Зонисамид. Зачем столько..?              Решив поскорее отсюда уходить, Шерлок принялся за поиски самого необходимого: мази, подходящей для лечения ожогов, бинтов и жаропонижающего. На первое время этого должно хватить.              Вскоре он вернулся к Джону, попутно захватив бутылку с водой из новой столовой.              — Я принес лекарства, — произнес он, садясь на край кровати как можно дальше от Джона, и решил уточнить: — У вас температура из-за ожогов?              — Ожоговая болезнь, думаю, — так и не высказав Шерлоку проповеди о непослушании, ответил Джон. Он с благодарностью принял таблетки.              — Вам надо сделать перевязку, — Шерлок осторожно дотронулся до его руки там, где она не пострадала. — Я помогу.              — Почему ты такой упрямый? — вяло спросил он, прикрывая глаза.              — Кто бы говорил, — фыркнул Шерлок, помогая ему избавиться от верхней одежды. Струпья на спине Джона уже зажили, оставив лишь белесые шрамы, но все равно напоминали Шерлоку о том, что может случиться из-за его скверного характера. — Для чего нужен Зонисамид? — спросил Шерлок между делом, аккуратно отрывая от обгоревшей кожи наложенную скорой повязку.              Глаза Джона закрывались сами собой, что немудрено, ведь он не спал всю ночь.              — Зонисамид… лекарство от эпилепсии, — подавив зевок, ответил Джон, отдаваясь во власть Шерлока. Кажется, обезболивающее начало действовать.              — От эпилепсии? — скорее, для себя повторил он, осторожно и щедро выдавливая мазь на ожог и украдкой рассматривая другие шрамы на теле Джона, гадая, откуда они появились. Он подметил очертившиеся от скромной, почти голодной жизни послушника жилистые мышцы, но быстро одернул себя.              «Хватит пялиться», — сказал он сам себе.              Наложив повязку на плечо, Шерлок зафиксировал ее, обмотав бинтом вокруг туловища.              — Ну вот, — довольный проделанной работой, Шерлок немного улыбнулся.              — Спасибо, — облегченно выдохнул Джон, укладываясь обратно на подушку. — Спасибо, что все-таки сходил в медпункт…              Шерлок почувствовал, как у него потеплели щеки. Почему-то похвала от Джона ощущалась особенно приятно. Он хотел было подняться с кровати, оставив послушника отдыхать, но тот вдруг вцепился в его руку, в полу-бессознательном состоянии прошелестя:              — Останься здесь… Мне страшно.              Его голос казался слабым. Шерлок замер, удивленный внезапной просьбой. Люди, пережившие сильный стресс и находящиеся на грани нервного истощения, могут говорить странные вещи — так рассуждал Шерлок. Он не стал убирать чужую руку, оставаясь на своем прежнем месте и стараясь не смотреть Джону в лицо, измученное и уязвимое. Прикосновение к его руке, хоть и слабое, обжигало. Шерлок ощущал, как его собственное сердце забилось немного быстрее, и это ощущение раздражало.              — Конечно, — пробормотал он, стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия и непринужденности. — Я побуду здесь, пока вы не уснете.              Джон что-то невнятно промычал в ответ и немного расслабил хватку, но все еще держал руку Шерлока, цепляясь за нее, как слепой за опору. Наступила тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Джона и шорохом, когда он вздрагивал в полусне. Шерлок не шевелился. Замер, словно придавленный камнем. Он вдруг осознал, что в этот момент, сидя здесь, рядом с измученным послушником, он чувствует себя… нужным.              Спустя минуту тот уже мирно сопел, хороня в дремотном царстве ужасы минувшей ночи.              Шерлок прикрыл глаза, перед которыми вновь и вновь вспыхивали языки пламени. Он не мог до конца поверить, что Мориарти и вправду погиб. Мысли о нем выползали из каждой щели чертогов разума, как тараканы. Это были даже не мысли, а бесконечный поток разрозненных воспоминаний: об их разногласиях, об их побеге и разговорах, о том, как Джеймс запер его в кладовой, чуть было не сбросил с крыши и как обещал сжечь его сердце, о его симпатии к Молли, о брате Чарльзе и том прозвище, которое дали Джеймсу — сатанист.              В голове Шерлока вспыхнуло, как огонь лампадки, воспоминание. Джеймс ведь страдал от эпилепсии и, скорее всего, принимал препараты, чтобы сдерживать припадки.              Что-то крылось нечистое в его смерти — Шерлок был в этом уверен. Только вот… что именно его смущало? Разбросанные по медпункту пустые упаковки из-под Зонисамида, будто его кто-то судорожно искал? Возможно, однако это ничего не доказывало.              Шерлок, вздохнув, высвободился из ослабевшей хватки и пересел за столик, чтобы написать записку домой. Он уже давно хотел это сделать, да руки не доходили. Ему хотелось выплеснуть в письме все накопленные за время пребывания в пансионе обиды, горечи и разочарования. Однако он вспомнил разговор, подслушанный этой ночью. Отец-настоятель будет читать каждое послание, отправленное за пределы монастыря, а значит, ему придется быть осторожнее в своих высказываниях.              …Он мог бы зашифровать в этой записке что угодно — Майкрофт быстро понял бы намеки, и на следующий же день его бы забрали отсюда, однако…              Шерлок обернулся, глядя на мирно спящего Джона и запоздало понимая, что вновь пялится. Почему ему так хотелось остаться? В этом не было никакого смысла. Его разум, обычно такой острый и логичный, словно затупился, не находя ответ на этот простой вопрос. А недавняя просьба Джона, гласящая остаться, почему-то ощущалась так, будто он просил его не просто остаться рядом, пока он засыпал, а о чем-то более глобальном. Как будто умолял не уезжать, не оставлять его наедине со своими страхами и разъедающим чувством вины.              Почему-то находиться рядом с Джоном было спокойно. Как будто они были знакомы давно, как будто они были напарниками и прошли вместе многое, чтобы грань между учеником и учителем начинала понемногу стираться.              Среди старого готического монастыря, со стен которого еще не выветрился запах гари, сложно найти место, где было бы спокойно и даже немного уютно. Однако в этой маленькой, пропахшей ладаном и пылью келье, почему-то ощущался комфорт, будто здесь он мог укрыться от строгого отца-настоятеля, который за любой проступок может избить его указкой; от безмолвной могилы, в которой покоился Джеймс; от теней и мрака, ютящихся в каждом укромном углу. В этом пансионе все было овеяно гротескным дыханием безнадежности: и сделанные из красного, словно впитавшего в себя кровь, кирпича стены да башни, и зловеще поблескивающие решетки на окнах, и багровые витражи, казавшиеся издалека зияющими ранами. На месте пожара же теперь пансион почернел, точно труп.              Стиснув зубы, Шерлок отвернулся. Нет, это абсурд. Глупость. Он не может оставаться здесь… Ему нужно бежать. Немедленно.              Но вместо того, чтобы взяться за карандаш и сделать пометку в письме, он вдруг снова повернулся к Джону. Грудную клетку сдавило.              Вздохнув, Шерлок придвинул бумагу ближе к краю стола, чтобы тусклый дневной свет освещал ее. Затем, тщательно выводя каждую букву, он начал писать. Не о горечи и разочарованиях. Не о смертях или наказаниях. Это письмо не имело никакой практической цели, кроме того, чтобы дать понять родителям, что с ним все хорошо.              Слова сами собой складывались в предложения — непривычно простые и лишенные его обычного сарказма. Он описывал, как исправно ходит на мессы и старается учиться, и что ему в целом даже начинают нравиться уроки естествоведения, особенно когда они проходят в осеннем лесу. Он рассказал, как помог украшать пансион к Хэллоуину и как один из учителей раздал детям сладости. Он писал о приятных мелочах, которые обычно ускользали от его внимания, но которые сейчас почему-то казались важными.              Он старательно избегал упоминания Джона, словно его имя, вычерченное на бумаге, могло сломать это хрупкое, странное очарование, которое на него нашло. Однако Джон незримо присутствовал в каждой строчке, в каждом слове. Почему-то это место становилось чуточку лучше, спокойнее и понятнее рядом с послушником.              Он перечитал записку несколько раз. Это был, по сути, бессмысленный набор описаний будней, лишенных всякой практической ценности. Он не упоминал ни о своем побеге, ни о наказаниях отца-настоятеля, ни о пожаре и тем более — о недавних похоронах. Любой, кто прочел бы ее, решил, что Шерлоку живется здесь неплохо.              — И зачем я в это ввязался… — проронил Шерлок себе под нос.              Возможно, он пожалеет, что упустил свой единственный шанс выбраться отсюда. Но он бы пожалел гораздо больше, оставь он здесь Джона одного. Может быть, отдохнув, тот бы все отрицал, но он точно знал, что Джон нуждается в чьей-то помощи.              Проклиная себя, он сложил письмо и направился к отцу-настоятелю, чтобы передать это лживое (отчасти) послание.       

† † †

      Постепенно пансион возвращался к прежней жизни. Траурная дымка, окутавшая обитателей монастыря, постепенно рассеивалась. Сгоревшую часть школы мало-помалу начали ремонтировать, и теперь, в перерывах между учебой, ученики слышали постоянный стук досок и шум дрели — пансион отстраивался монахами, уже привыкшими к физическому труду.              Однако кое-кому лучше вовсе не становилось, и Шерлок раз за разом становился невольным свидетелем постепенного угасания Джона.              В последнее время он стал особенно молчалив и неухожен. Шерлок, живущий с ним под одной крышей (на следующий же день после переезда в келью Джона для него поставили отдельную складную кушетку), стал замечать, что все чаще Джон начал просыпаться посреди ночи. Чуткий к любым ночным звукам, Шерлок тут же пробуждался вслед за ним, исподтишка наблюдая, как Джон, сидя на краешке кровати, безмолвно молился. Он, конечно, не пробуждался с криками от кошмаров, но все же был погружен в мрачное уныние. Его пальцы тянулись к четкам и перебирали их, выполняя привычный ритуал.              Его ожоги постепенно затягивались и блекли, принося с каждым днем все меньше боли. Шерлок старательно обрабатывал их каждый день, и это действо стало частью их повседневности, во время которой Шерлок невольно отмечал, как с каждым днем ухудшается психологическое состояние Джона. И он совершенно не знал, что с этим делать и как ему помочь.              Прежде бодрый и энергичный, Джон превратился в собственную тень, передвигающуюся по коридорам монастыря медленными, грузными шагами. Он стал больше сутулиться, когда сидел за столом, подолгу мог смотреть в одну точку или молчать весь урок. Морщинки вокруг его измученных кошмарами глаз проступали все более отчетливо, несмотря на молодой возраст.              Он стал реже бриться, игнорируя растущую колючую щетину, а взъерошенные волосы и вовсе придавали ему звериный, немного диковатый вид. Когда Джон побрился в последний раз, то ходил потом с лицом, усеянным пластырями, потому что по рассеянности исполосовал кожу бритвой.              Шерлок, наблюдая за его медленным увяданием, чувствовал беспомощность и растущее беспокойство. Молчаливые ночные молитвы стали все более частыми, и каждый раз, видя его скрученное от тихой тоски тело, Шерлок чувствовал, как, сгущая кровь, по венам растекается нечто тревожное, темное и холодное.              И вот, во время очередного урока, вместо Джона в класс вошел Шершавый. Рыжий и Мышь удивленно переглянулись, а у Шерлока заклокотало в горле беспокойство. Когда он последний раз видел Джона, тот беспробудно спал, и разбудить его так и не удалось, хотя Шерлок не особо и пытался, посчитав, что тому необходима крупица отдыха.              — У Джона сегодня выходной. Так что мы позанимаемся по нашему плану. Поговорим о нравственности.              Когда после урока Шершавый попросил его остаться, он уже знал, что ничего хорошего этот разговор не предвещал.              — Да, отец? — с натужной вежливостью спросил Шерлок, нервно постукивая ногой по каменному полу часовни, где стали проходить их занятия.              — Я даже не знаю, как тебе это сказать.              Шерлок молчал, прожигая отца-настоятеля пронзительным взглядом, ожидая упреков или даже наказания. Возможно, Шершавый решил, что Шерлок усугубляет состояние Джона, и собирался их расселить, однако его взгляд отчего-то стал мягче.              — Вы с Джоном, кажется, поладили? — начал он издалека, прищурив свои проницательные глаза, из-за чего морщины на его лице стали более выраженными.              — Наверное, можно сказать и так, — неуверенно протянул Шерлок. — А что?              — Мне нужно, чтобы ты вправил ему мозги.              — Я?              — Джон по какой-то неведомой мне причине доверяет тебе, — фыркнул Шершавый. — Он многое рассказывал тебе о своем прошлом?              — Мы не друзья, чтобы он делился чем-то сокровенным со мной, — начал было Шерлок. Конечно, иногда ему удавалось вывести его на чистую воду, но Джон по-прежнему хранил множество скелетов в своем шкафу.              — Правда? Послушники обязаны рассказывать мне все, что творится у них на душе, и, судя по тому, как часто Джон говорит о тебе, ты для него — не последний человек.              Все мысли в голове Шерлока закрутились вокруг фразы: «Как часто Джон говорит о тебе». Что именно он рассказывал? Жаловался, как с ним было тяжко, или, наоборот, говорил что-то хорошее? Шерлок почувствовал, как его начинало подтачивать любопытство.              — К чему вы клоните? Вы решили, что он послушает меня?              Отец-настоятель раздраженно вздохнул.              — Я не слепой, Шерлок. Он носится с тобой как курица-наседка и переживает за тебя больше, чем ты думаешь. Ты ему дорог. Не знаю, может, он видит в тебе кого-то вроде младшего брата, — начал Шершавый. А потом добавил то, от чего у Шерлока мороз пробежал по коже: — Наверняка ты не знал, но это он предложил наказывать его вместо тебя. Он сказал, что, случись ваша встреча в других условиях, вы могли бы стать друзьями. Конечно, прежде всего он — твой учитель, но если выбирать кого-то наиболее близкого к понятию его друга, то это ты. Если он не послушает тебя — он не послушает никого.              Шерлок вздрогнул. Он привык к более тонким намекам, к завуалированным упрекам, но слова Шершавого заставили его открыть глаза и признать то, что он старательно игнорировал. Поначалу ему казалось, что он раздражает Джона. Может быть, даже вызывает у него ненависть. Но он вспомнил вдруг все его поступки, что шли вразрез подобным мыслям. А если добавить к этому, что Джон сам просил наказать его вместо Шерлока…              — Ладно… и что же вы от меня хотите? Я не похож на психолога!              — От тебя не требуется профессиональных навыков. Я хочу, чтобы ты уговорил его на одну вещь.              — На какую же?              — Отправиться на лечение.              — Какое еще лечение?              — Психиатрическое.              — Вы хотите… отправить его в психушку? — Шерлок запнулся. — Я не буду этого делать…              — Ты знал, что его отец уже хотел сделать это раньше? — спросил Шершавый, встав из-за кафедры и прошагав к статуе Девы Марии. — Не подумай, ничем таким страшным Джон не страдал. Иначе я бы не подпустил его к детям.              Шерлок угрюмо молчал.              — Я подозреваю, после произошедшего у него случился рецидив его заболевания. Я не могу рассказать тебе всего — это было бы бестактно по отношению к Джону. Скажу лишь, что раньше, до службы здесь, Джон наблюдался у психиатра. Его состояние не требовало госпитализации, однако отец хотел отправить его в клинику. Поэтому он бросил учебу и ушел в монастырь. Какое-то время Джон принимал антидепрессанты и другие таблетки, которые выписал ему врач, но… время шло, ему становилось все лучше. Джон сам решил, что больше не будет лечиться — не подумай, что это я его подначивал. Однако сейчас ему необходимо возобновить курс. И учитывая, что сейчас его состояние гораздо хуже, чем когда-либо, я думаю, ему необходима госпитализация…              — Зачем вы мне это рассказываете?              — Я уже пытался поговорить с Джоном, но до него, видимо, не доходит, в каком жутком состоянии он находится. Я прошу тебя уговорить его.              — Я… даже не знаю, — пробормотал Шерлок, чувствуя, как в горле, чуть ниже кадыка, образуется плотный жирный ком. — Пусть Джон сам решит, как ему лучше.              Во взгляде Шершавого промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но быстро сменилось строгостью.              — Я могу отправить его на лечение насильно, — из его уст это прозвучало как угроза. — Но не хочу. Пока что. Поэтому я и прошу поговорить с ним. Джон никогда не признает, что ему нужна помощь, он слишком гордый.              — Я не думаю, что ему необходима госпитализация… это слишком, — сглотнув плотный ком, пробормотал Шерлок.              — Может, и так. Но если я замечу, что его состояние не проходит или ему становится хуже — я отправлю его туда без колебаний. Возможно, это придаст ему мотивации начать что-то с этим сделать. Можешь так и передать.              Он кивнул.              — Тогда можешь идти.              Шерлок молча развернулся и вышел из часовни.       

† † †

      Он промокнул почти заживший ожог ваткой, смоченной хлоргексидином. Его движения уже стали отточенными до автоматизма. Шерлок до последнего оттягивал неизбежный разговор, глядя куда угодно, лишь бы не на самого Джона: на его верхнюю одежду, лежащую рядом на кровати, на деревянный пол с черными следами, оставленными от подошв, на собственную худую ладонь, держащую ватку. Было довольно привычно выполнять этот ритуал в тишине, но напряжение, исходящее от Шерлока, можно было почувствовать физически.              — Джон? — прочистив горло, наконец подал голос Шерлок.              Он поднял на него взгляд почти мгновенно, словно ждал, когда с ним заговорят. Сначала его глаза показались безжизненными, и даже цвет радужек, казалось, немного померк. Однако через мгновение взгляд смягчился, в глазах вновь вспыхнул слабенький огонек, а их цвет вновь стал насыщенным. Шерлок подумал, что ему просто показалось.              — Я хотел с вами поговорить.              Пустые стены, на которых висело лишь распятие, отражали слабое эхо. Шерлоку в целом нравилось находиться здесь: келья Джона была значительно тише по сравнению со сгоревшей комнатушкой, в которой ютились четверо подростков. Здесь не находилось ничего отвлекающего, но и стерильностью больничной палаты келья не отдавала. Она была уютной.              — О чем же?              За окном уже сгущались сумерки. Шерлок хотел было по привычке зажечь свечи, но они уже не понадобились — электричество в монастыре появилось вновь, и теперь келью озарял искусственный теплый свет, на который слетались ночные мотыльки, проникшие внутрь, несмотря на закрытое окно.              Шерлок наложил повязку, умело обвязывая ее вокруг торса Джона и невольно задевая его кожу. В последнее время его конечности были холодными, хотя Джон всегда ассоциировался у Шерлока с теплом. Отвлекаясь от своих мыслей, он продолжил:              — Отец-настоятель рассказал мне. О вашем прошлом.              Взгляд Джона тут же помрачнел, и он опустил голову, вновь пряча свои красивые глаза.              — И как много он тебе рассказал?              — Не очень много, — чувствуя напряжение в его мышцах, поспешил успокоить его Шерлок. — Только про то, что вас хотели отправить на лечение.              Джон, сразу смекнув, о чем речь, устало прикрыл глаза, пока один из них не начал дергаться.              — И что, хочешь знать, почему меня хотели отправить в психушку? — с ядовитой ноткой пролепетал Джон, вставая с кровати и немного разминая затекшие шею и руки.              — Это из-за вашей матери? — осторожно уточнил Шерлок, сминая в руках остаток бинтов.              — Нет. Я наблюдался у психиатра с самого детства. Это состояние накатывает волнами. Иногда отступает, а иногда, после каких-то событий… возвращается вновь.              — Как сейчас.              Это был не вопрос, а констатация факта, и Джон кивнул, принимая свое поражение.              — Я как-нибудь справлюсь, Шерлок, но спасибо за беспокойство.              — Джон, — твердо сказал он, приближаясь к нему. — Я ничего не смыслю в психиатрии, но все же что-то читал. Я не додумался до этого раньше, наверное, потому, что недостаточно старался. Но сейчас, кажется, все пазлы сходятся.              — И что же ты надумал? — Джон с интересом вскинул на него взгляд. Шерлок немного завис в пространстве, разглядывая красивый узор на его радужках.              — Я читал, что боли в различных частях тела могут быть фантомными. Ваша нога не проходит, хотя никаких повреждений нет. В том числе внутренних: иногда, когда вы забываетесь, то не опираетесь на трость. Я заметил это, когда вы слегли с жаром: с кладбища вы уходили, почти не пользуясь тростью, потому что ваши мысли не были направлены на боль в ноге. Из-за кошмаров вы не можете спать, поэтому посреди ночи вы молитесь. Вы в глубоком депрессивном состоянии и пытались найти отдушину в послушничестве. У вас ПТСР, и смерть вашей матери — не причина, она кроется в гораздо более глубоком воспоминании. Что-то заставляет вас чувствовать вину каждый раз, хотя объективно вы не виноваты ни в смерти вашей матери, ни в смерти Джеймса. Вы сказали, что ваше состояние длится еще с детства.              Джон смотрел на него со смешанными чувствами: с ошеломлением, ужасом и… восхищением? Он прерывисто вдохнул и выдохнул, усмиряя безумное трио.              — Что такого страшного произошло?              — Давай договоримся, что ты больше не будешь лезть мне в душу, ладно? — спросил Джон, беззлобно усмехнувшись. — Мне и так очень стыдно, что тебе приходится выполнять работу моего психотерапевта.              Джон вдруг протянул к нему руку и потрепал по волосам — спешно, неуклюже и немного грубо, но Шерлок все равно почувствовал, как зарделись его уши. Джон смотрел на него с какой-то тоскливой нежностью, хотя недавно казалось, будто он утратил способность выражать какие-либо эмоции, кроме болезненных.              — Я знаю: отец-настоятель послал тебя ко мне, чтобы ты уговорил меня продолжить лечение. Но если я уеду отсюда…              …Они больше никогда не встретятся, понял Шерлок и тут же одернул себя: они едва ли знакомы, чтобы он стал для Джона человеком, удерживающим его здесь.              — …я больше не смогу вернуться к преподаванию. Отец-настоятель позволил мне обучать без официальной лицензии и до тех пор, пока я не врежу репутации школы. А учитель, лежащий раньше в психушке, еще как повредит репутации. Он никогда не допустит меня после этого к преподаванию. Если он вообще позволит мне вновь стать послушником… а мне все же… нравится это дело.              — Преподавание. Конечно, — немного расстроено произнес Шерлок. — Я не собирался уговаривать вас уезжать в клинику. Но, может, вам стоит вновь начать принимать таблетки?              — Если бы мне помогали только таблетки, отец вряд ли пытался бы меня госпитализировать…              — Можно попробовать еще раз, — предложил Шерлок, с отчаянием впиваясь в мужчину взглядом. — Отец-настоятель хочет видеть хоть какое-то улучшение. Иначе он может отправить вас на лечение насильно.              Джон вздохнул, обдумывая сказанные слова.              — Что ж. Ладно. Я попробую, — вяло согласился он.       

† † †

      Когда день начал клониться к закату, окрашивая небо и коридоры в багровые тона, а Джон отбыл на вечернее богослужение, Шерлок вернулся после ужина в келью. Взгляд примагнитился к неприметному клочку бумаги, покоящемуся на столе. Быть может, Джон оставил для него записку? Ступая по дощатому полу, он приблизился и поднял листок, вырванный из его собственной тетради. На лицевой стороне виднелись беглые наброски его домашнего задания по физике. Перевернув лист, он прочитал:              

«✝ы будешь следующим».