Часть 7. Исповедь
22 декабря 2025 г., 23:41
Примечания:
Краткий пересказ предыдущей части:
Джеймс оказывается прямо в эпицентре пожара. Его хоронят на рассвете в закрытом гробу. Шершавый решает скрывать новость о его смерти от родителей учеников.
Шерлок высказывает предположение о том, что Джеймс совершил поджог специально. Он ссорится с Мышью и Рыжим, ведь они игнорировали знаки, что тот хотел совершить самоубийство.
У Джона поднимается температура, и Шерлок проникает в полусгоревший пансион, чтобы найти в медпункте уцелевшие лекарства. Там он находит множество вскрытых упаковок с лекарством от эпилепсии. Также после пожара Джон начинает хромать без видимых на то причин.
На время, пока отстраивают сгоревшую часть пансиона, Шерлока селят в келью Джона.
Шершавый говорит с Шерлоком о Джоне и о том, что ему необходимо отправиться на психиатрическое лечение. Шерлок узнает, что у Джона ПТСР, развивающееся еще с детства, но о его причинах послушник не хочет говорить.
Вечером Шерлок находит у себя записку с надписью «Ты будешь следующим».
В ноябре предрассветная тьма держалась упрямо — цеплялась за шпили монастыря, за мокрые ветви и каменные карнизы, не желая уступать место солнцу. Сквозь плотный сырой воздух вяло прозвучал колокольный звон, созывающий на воскресную мессу. На его звук стянулись к часовне ученики и послушники. Внутри дыхание людей поднималось легкими облачками пара, смешиваясь с дымом чадящих свечей. Тишину готовящейся мессы разбавляли то чей-то тихий кашель, то шарканья ног по каменному полу. Шерлок стоял в заднем ряду, глядя на спины послушников в одинаковых белых сутанах. Все их действия и слова были уже давно знакомы, и он знал, что и когда нужно ответить на обращения Шершавого.
Иногда его взгляд падал на Мышь, беззвучно открывающего рот. Шерлок часто делал то же самое, когда ему набивало оскомину повторять одно и то же. Однако он совсем не ожидал этого от Мыши, который был всегда до крайности ответственным ко всему, что связано с религией.
Шерлок с усталостью, нахлынувшей на него после бессонницы, оглядывался по сторонам в надежде увидеть Джона или распознать его голос среди других послушников. Возможно, он все же заснул, несмотря на беспокойство, что всю ночь тянуло в животе, но так и не заметил, чтобы послушник вернулся в келью. С въевшейся скверной привычкой кусать от волнения губы — иногда аж до крови — он пытался выцепить знакомый силуэт с тростью. И когда наконец нашел, его окатило временным облегчением. Вот только ничего такого и не произошло? Бывало такое, что Джон просто не ночевал в келье, а молился или делал еще какие-то свои послушнические дела. Он догадывался, что так мужчина себя наказывал.
В трапезной их уже ждал скудный завтрак — овсянка, хлеб и молоко. «Сплошные углеводы», — подумалось Шерлоку. Благо, что еда была горячей и потому казалась настоящим блаженством после столь холодного и сырого утра, а молоко было распарено настолько, что обжигало язык.
За окном все еще клубились сумерки, и Шерлок рассеянно смотрел на свое полупрозрачное отражение, похожее на призрака.
Он долго думал о той странной записке, которая не давала ему заснуть этой ночью. Кто мог оставить ее?
Незадолго до этого он повздорил с Рыжим и Мышью, так что они могли бы так несмешно подшутить над ним, но это было очень не похоже на них. Также это мог быть кто-то из младших классов. Шерлок мало кого знал, да и ни с кем из малявок не конфликтовал, но не отвергал вероятность того, что кто-то из них захотел позабавиться.
Джону, другим послушникам или учителям это тоже было ни к чему. Кроме, разве что, Шершавого. У них с Шерлоком сразу возникла взаимная неприязнь. Мог ли он довести Джеймса до того состояния, что тот захотел покончить с собой, а теперь пытается угрожать и ему? Для такого фанатика, как он, это мог быть способ «вразумить» непокорного ученика.
Также была вероятность, что эта записка являлась предсмертным посланием от Мориарти, которое он с чьей-то помощью передал. От этой мысли становилось неуютно. Так или иначе, Шерлок собирался выяснить для начала, кому принадлежал почерк.
В поле его зрения вновь попал Мышь, который, предавшись своей тоске, бездумно водил ложкой по тарелке, размазывая уже остывшую кашу. Уже несколько дней ни он, ни Рыжий не разговаривали с Шерлоком. Сейчас, когда они стали жить в разных комнатах, избегать лишних разговоров стало гораздо проще.
Мышь не сутулился, но сжимался — будто пытался втиснуть себя в меньшее пространство. После того, как весь пансионат оказался в подвешенном состоянии из-за смерти одного из учеников, за питанием Мыши, казалось, никто особо не следил. Он съедал ровно по три ложки, после чего к еде больше не прикасался, и его тягу к числу «три» Шерлок подметил совсем недавно. Он делал по три глотка, мыл руки по три раза, размазывал кашу по тарелке не хаотично, а делил ровно на три порции, чтобы затем смешать и проделать тот же ритуал еще раз.
Часто он что-то рисовал в тетрадях, пока учителя не видели, и всегда закрывал свои рисунки рукой, отчего на внутренней стороне ладони у него оставался графитовый след. Рядом с ним всегда пахло зубной пастой и мылом, он проводил много времени, чтобы привести себя в порядок. Во всех его действиях чувствовалась машинальная точность. С первого взгляда он и не выглядел больным, скорее, дисциплинированным. Даже слишком.
знал, но все равно надеялся). Мерзкое, гадкое чувство, однако, не покидало его. Казалось, Джону становилось чуть лучше, когда в келье был кто-то, кто понимал его. Кто помогал. С кем можно было иногда подурачиться, отвлекаясь от депрессивных мыслей. За это время Джон стал для него не просто наставником или учителем — они стали почти друзьями. Так, по крайней мере, хотелось верить.
Они молчали, когда Шерлок собирал немногочисленные пожитки. Он всего лишь переезжал в комнату по соседству, но нечто внутри упорно нашептывало, что он теряет нечто очень важное.
Келья Грега выглядела так же, как и все остальные. Все тот же крест над кроватью, зарешеченное окно, небольшой столик, шкаф и кушетка, которую поставили для Шерлока. Сам послушник (и по совместительству их учитель математики) сидел за столом и что-то писал.
Шерлок с шумом скинул свои вещи на его кровать, заставив мужчину обернуться.
— Что ты делаешь? — строя из себя невинность, спросил он.
— Располагаюсь как дома, — огрызнулся Шерлок и с раздражением цыкнул.
— Если ты злишься на меня, то поверь, я не горел желанием, чтобы ты жил со мной.
— Вы… — злостно прошипел он. — Настучали на Джона! Ни за что!
— Джон — взрослый мальчик. — От этих слов в груди вновь закипело. — Он пришел сюда не водить дружбу с учениками, а молиться и быть прежде всего духовным наставником.
— Не водил он со мной дружбу, — буркнул Шерлок, не зная, как еще показать послушнику свое презрение. План мести уже зрел в голове. Когда-то в таком же тоне он говорил с Джоном. И не мог поверить, что с тех пор прошло не очень-то много времени. Когда они успели так сблизиться?
— Мне все равно, как это называть. Будь добр убрать свои вещи с моей кровати. Или Джон не научил тебя порядочности? — говорил он без злобы, но холодным, отрешенным тоном.
Он уже продумывал план мести. Да, в первую очередь Шерлок сделает дырки в его сутанах. Затем — спрячет от него молитвенник и библию. Может быть, ночью ему удастся выкинуть и его четки. С этими приятными мыслями он начал разбирать вещи, беззастенчиво перекладывая и разбрасывая чужие. Грег пытался делать вид, что все в порядке, но Шерлок знал, что рано или поздно он захочет избавиться от него.
На уроке математики, который был у них первым на следующий день, он уже приступил к расправе, для начала спрятав мел. Грег не мог приступить к уроку несколько минут, ища его сначала в кабинете, а затем отправившись в подсобку, чтобы взять новый.
После пожара уроки проходили в монастырском помещении, где ранее обучались послушники. Шерлок удивился, что их еще чему-то обучают. Иногда их занятия, особенно у Шершавого, проходили в часовне. Их количество стало гораздо меньше из-за того, что один кабинет приходилось делить с учениками младше.
Сам монастырь оказался довольно большим по сравнению с трехэтажным пансионом. Здесь тоже была своя библиотека, где хранились самые ценные религиозные книги и рукописи монахов, но, естественно, не было школьной литературы. Некоторая из них сохранилась только у учителей. Пансионская сгорела со всеми книгами, как и те, что находились у учеников, вместе с их вещами. Шерлок до сих пор скучал по тем книгам, которые привез с собой и которые безвозвратно канули в Лету.
В монастыре было несколько пристроек, в одной из которых находились только кельи послушников, а в другой — монахов, принявших постриг. Шершавый же наверняка жил в самой шикарной келье, потому что мог себе позволить. Шерлок представлял его комнату с камином, собственной душевой и туалетом.
Здесь были также свой медпункт и импровизированная больница. И даже специальное место, где монахи принимали постриг. Однажды Шерлок обнаружил голубятню, сохранившуюся еще с тех времен, когда других способов связи не существовало. Но там, конечно же, уже не было ни голубей, ни писем.
Грег не был хорошим математиком, поэтому иногда мог думать на уроках слишком долго. Особенно над сложными темами, которые давно позабыл после окончания школы. Рыжий рассказывал, что раньше математику у них вел старый монах, но он умер год или два назад, поэтому этот предмет пришлось вести послушнику. У Шерлока же с этой наукой все было хорошо, поэтому он нередко указывал на ошибки одноклассников, неправильно решивших пример. Или приходил на помощь, когда Грегори, объясняя новую тему, слишком усиленно обдумывал задачу.
На этот раз он даже не пытался, с удовлетворением глядя на страдания послушника, когда тот в очередной раз пытался разобраться, почему ответ не совпадает с тем, что был в конце учебника.
— В общем, это будет дополнительное задание к следующему уроку — разобраться с этой задачей, — он взмахнул рукой, отпуская учеников. — Помимо этого, конечно, решите еще задачи на пятидесятой странице. И докажите последнюю по методу математической индукции. И Шерлок, будь поактивнее, — добавил он, вперив в него строгий взгляд, как бы говоря: «Я рассчитывал, что ты снова поможешь».
«Вот еще, мучайся теперь сам», — со злорадством думал он, покидая класс.
Хоть Шерлок и помышлял сделать на его одежде порезы, но быстро понял, что будет слишком легко догадаться, что это сделал именно он, и тогда снова накажут Джона. К сожалению, четки и молитвенник послушник почти всегда носил с собой, но Шерлок мог спрятать их ночью — чем он и занялся. Наутро Грег долго не мог собраться на службу, а проснувшийся от его копошения мальчишка только ехидно улыбался.
† † †
В келье, где теперь жили Мышь, Рыжий и еще пара ребят помладше, царила примерно та же атмосфера, что и в их комнате когда-то. Неяркое солнце, пробивающееся через узкое оконце, отбрасывало теплый, как подтаявшее сливочное масло, свет на убранство комнаты. Воздух здесь пах древесиной, старой бумагой и чем-то металлическим. У Рыжего тетради и учебники были разбросаны как попало, лежали ворохом. Карандаши и обрывки черновиков валялись в той же груде канцелярии. У Мыши же, напротив, все было выстроено в строгом порядке. Тетради уложены стопкой на краю стола, увенчанные пеналом, как кремовой шапочкой. Каждая вещь имела свое место — даже одежда и носки. Шаги Шерлока слегка нарушили камерную тишину. Он открыл сначала тетрадь Рыжего, убеждаясь, что почерк с записки не принадлежал ему. Затем он взял в руки одну из тетрадей Мыши. Несмотря на то, что почерк, конечно же, не совпадал ни с тем, ни с другим, он из любопытства пролистал ее, разглядывая рисунки. Бумага приятно шелестела и пахла чернилами. Почти на всех страницах его встречали маленькие самолетики, реже — ракеты или планеты. Некоторые из них были перекошенными, нарисованными на скорую руку. Шерлок не мог объяснить себе, почему от их вида становилось немного тревожно. Другие, напротив, были настолько детализированными, что казались не рисунком даже, а миниатюрным чертежом. На каждой странице их было ровно по три — ни больше ни меньше. — Что ты здесь делаешь? — спросил так некстати появившийся за спиной Мышь. Зарывшись в свои мысли, Шерлок совсем не услышал шагов. — Смотрю, — спокойно ответил он, не оборачиваясь и позволяя пальцам задержаться на краю страницы. — На что? — На твои рисунки. — Ты роешься в моих тетрадях, — резче высказался Мышь, а затем быстрым шагом преодолел расстояние до Шерлока и вырвал ее из рук, убирая обратно в аккуратную стопку на столе. — Мне было любопытно. Ты никогда не показывал свои рисунки. — И как? Удовлетворил свое любопытство? — не без раздражения фыркнул он. — Да. Я не очень понимаю, почему ты так ревностно их скрываешь. — Не люблю, когда нарушают личные границы. Шерлок помолчал, а затем заговорил, стараясь скрыть смущение, что нет-нет, да пробивалось в голосе: — Я хотел извиниться перед тобой за тот… случай. — Признание, казалось, выбило остатки воздуха, и дышать стало совсем тяжело. — Мне не нужно было такое говорить. — Забей, — с кислым лицом ответил он. — В одном ты прав: я — лицемер, — хмуро добавил Мышь. Последнее слово немного дрогнуло. Шерлок, не зная, как разбавить тишину, что вдруг тяжелым каменным изваянием повисла над ними, сказал: — У тебя красивые рисунки. Ты зря прячешь их. — Я люблю рисовать с детства, — хмыкнул Мышь. — Родители говорили, что лучше бы мне стать художником, раз летчиком быть не суждено, — с тоской добавил он. — Почему не суждено? Он пожал плечами, опять расстроившись, а потом тихо произнес: — Не подхожу по параметрам. Туда не берут, если ты весишь больше нормы. И если меньше — тоже. Они должны быть сильными, здоровыми. А для таких, как я, небо закрыто. — Жаль… — Ага, — неловко добавил Мышь, теребя свои ногти. — Я даже никогда не летал на самолете. — Он подошел к оконцу, запрокинув голову и глядя на затянутое пеленой облаков небо, что взирало на мальчишку с такой же ответной тоской. — А ты? — Да, было дело, — уклончиво отозвался Шерлок. Ему не хотелось, чтобы слова звучали как хвастовство, да и о том факте, что у его родителей есть частный самолет, он тоже решил умолчать. — Везет тебе. — Почему ты так хочешь стать именно пилотом? Ведь можно быть — не знаю — авиационным инженером… — Ну… — смутившись, Мышь снова сжался и теперь казался беззащитным, словно ему было неловко делиться своими мечтами с Шерлоком. — Из кабины пилота самый невероятный вид. А мне бы… хотелось взглянуть на облака с высоты, до которой не добираются даже птицы, на горы, океан и ночной город. Чувствовать, как ты, такой маленький человек, управляешь гигантской махиной, в которой каждый винтик имеет значение, и ты — один из самых важных. — В глубине его серых глаз зародился мечтательный блеск. Шерлок не знал, что ему ответить, поэтому просто слушал, проявляя ту участливость, на которую был способен. — Но я с трудом могу отжаться хотя бы десять раз, я угробил себе метаболизм, да и зрение становится хуже с каждым годом… — Почему тогда ты не носишь очки? — Мне просто… страшно. — Страшно? — Знаю, что это глупо, — поспешно добавил он, а затем отмахнулся: — Впрочем, это неважно. Путь в летчики мне в любом случае уже заказан, — резюмировал Мышь, хмуря тонкие брови. Шерлок хотел ответить ему что-нибудь, но не мог — не умел, — из-за чего между ними снова повисло меланхоличное молчание. — Извини, мне нужно подготовиться к завтрашним урокам. Мышь сел за небольшой столик и демонстративно открыл первую попавшуюся тетрадь, ясно давая понять, что хочет побыть в одиночестве. Так или иначе, он выяснил, что записка не принадлежала ни ему, ни Рыжему, поэтому со спокойной душой оставил их комнату.† † †
Шерлок едва не провалился в сон, пытаясь прочесть очередной нудный параграф. Он зарекся читать лежа в постели, но все равно зачем-то решил сделать исключение. Книга почти выпала из его рук, когда веки в очередной раз сомкнулись. В этот момент в комнату зашел Джон — тихо, как всегда. Он принес с собой пополнение для аптечки: бинты, вату и антисептики. Его взгляд проскользнул мимо Шерлока и зацепился за стол, на котором ютилась забытая чашка с остывшим на дне чаем. — Опять разводишь тут бардак, — пожурил он. — Я помою. Потом. Джон долго что-то разглядывал, подойдя к столу. Шерлок запоздало понял, что совсем забыл про записку, брошенную среди бардака. Он хотел спрятать ее, но из-за недосыпа это совсем вылетело из головы. Послушник не сразу взял ее. Несколько секунд просто смотрел, словно опасался, что она может обжечь его, обугливая только-только зажившие ожоги. — Это твое? — спросил он спокойно. Шерлок сел на кровати. Джон уже внимательно осматривал бумажку с обеих сторон. — Мне подбросили, — ответил он, будто пытался оправдаться. — Кто-то просто несмешно пошутил. Выкиньте ее. — Почему не сказал мне? — Джон перевел на него взгляд. Пауза. Шерлок отвел глаза. — …не счел нужным поднимать эту тему. Джон снова посмотрел на записку, будто в ней могло что-то поменяться. — Это его почерк, — произнес он. — Чей? — Шерлок напрягся. — Джеймса. — Ты уверен? — Да, — не колеблясь, ответил Джон. — Смотри, — он поднес записку ближе. — Он всегда давил на бумагу слишком сильно. — На обратной стороне действительно виднелись выпуклости. — И буква «т»… у него выглядит как крест. Я делал ему замечание, просил, чтобы он так больше не писал, но иногда все равно он возвращался к этому почерку. Шерлок сглотнул. — Но Джеймс мертв. — Я знаю, — слишком быстро ответил Джон. Со дня его смерти прошла уже неделя. Джеймс никак не мог написать записку заранее, а потом передать кому-то, потому что домашнее задание по физике, накарябанное на обратной стороне, им задали всего пару дней назад. Холодные мурашки заморосили по телу. — Возможно, кто-то хорошо его знал, — мужчина наконец подал голос. — Кто-то очень внимательный к деталям, — медленно проговорил он, обращая взгляд к Шерлоку. — Кто-то, захотевший «несмешно пошутить», как ты выразился. — Если это намек на то, что это я написал записку, чтобы испугать вас, то это неправда! — в попытке защититься выпалил он. — Конечно. Конечно, не ты, — проворчал Джон. И было непонятно, то ли он сказал это с сарказмом, то ли действительно посчитал, что Шерлок не стал бы опускаться столь низко. Джон скомкал записку. — Выкинешь, когда пойдешь мыть за собой чашку.† † †
С тех пор, как Шерлок повредил ногу, душ стал для него настоящей пыткой, отнимающей уйму времени. Ситуация усугубилась после пожара в их корпусе, и душевые, раньше целиком принадлежавшие послушникам, распределили по часам: теперь ученикам можно было мыться только два часа утром и два — вечером. Тем не менее, в позднее время мало кто принимал душ из-за того, что горячей воды почти не оставалось. Но Шерлоку было так лениво планировать водные процедуры с утра (которые должны были продлиться как минимум полчаса, а то и больше), что ему пришлось идти в душ только вечером. Он прислонил костыль к стене и присел на скамейку у душевых, чтобы разложить свои вещи и подготовить все необходимое. И, к его удивлению, в одной из кабинок все-таки кто-то был. Слышался слабый шум воды, иногда прерываемый рваными, будто заглушенными, звуками. Затем — хлесткими звонкими ударами по телу, будто пощечинами. Шерлок застыл, не зная, как на это реагировать. Послышался сдавленный кашель. Вслед кран выкрутили на максимум. Из-под кабинки заклубился густой пар, словно человек внутри пытался сварить себя заживо. А после характерного звука бойлера, обозначающего, что горячая вода закончилась, дымная завеса стала быстро рассеиваться. Некоторое время постояв под напором ледяной воды, неизвестный наконец ее выключил. Шерлок, казалось, все это время не дышал, и только сейчас вдохнул густой, взвешенный парами воды воздух. Наступила мертвенная, тягучая тишина. Он уже понял, что нормально принять душ сегодня не выйдет, но вместо того, чтобы просто уйти, зачем-то сидел, замерев на месте. Ставший невольным свидетелем произошедшего, он совсем потерял способность шевелиться. Замок все же щелкнул, и из кабинки вышел Мышь, завернутый в полотенце и дрожащий от холода. Желтоватый свет лампы падал на его лицо, осунувшееся и болезненное. На щеках и руках были видны следы пощечин и небольшие кровоподтеки, что скоро должны превратиться в синяки. Его губы были полностью искусаны, а в руке он держал кусок мыла — смятый, будто его стискивали изо всех сил. — Извини, я потратил всю горячую воду, — спокойно сказал Мышь, будто ничего не произошло. Будто не он только что задыхался, бил себя, стоял под кипятком и мучал себя ледяной водой. Зачем он это делал — лучше было не спрашивать. — Ничего страшного, все равно особо не хотелось, — немного судорожно и немного поспешно ответил Шерлок, встав со скамейки и прихватив костыль. Мышь пожал плечами и прошел мимо в сторону раздевалок; запах мыла и мятной пасты от него почему-то резанул рецепторы, будто уксус. Он наверняка понимал, что Шерлок все слышал и обо всем догадался, но продолжал делать вид, будто все в порядке. Стоило ли ему вообще вмешиваться? Вряд ли это что-то изменит. Рыжий был бы более приятным собеседником. Он хотел благоразумно уйти, держась подальше от мальчишки, с которым никогда не приятельствовал и не планировал заводить дружбу. Но от воспоминаний, как неделю назад именно Мышь вступился за него перед Шершавым, стало стыдно. В минуту полной беспомощности именно он пришел на помощь. А потом поделился с Шерлоком хэллоуинскими угощениями, которые ему не предназначались. Он впервые задумался о том, что Мышь не просто поделился сладостями или украл пару лишних каштанов из столовой, а отдал свою порцию. Быть может, ему было стыдно за придуманное для него наказание? Шерлок почувствовал, как к горлу подкатывает легкая тошнота. Мышь уже вышел из раздевалки, прикрывая новоиспеченные синяки длинным рукавом пижамы. За эту неделю он похудел еще сильнее, и теперь Шерлок явно видел, как «висела» одежда на нем. Их взгляды вновь пересеклись, и он не мог на этот раз не спросить. — Ты… у тебя все хорошо? — пересохшими губами вымолвил Шерлок, отводя взгляд в сторону, лишь бы не видеть чужие впалые щеки. — Тебе это в самом деле интересно? — отозвался он. — Иначе я бы не спрашивал. В прошлый раз нам не особо удалось поговорить. А я заметил, что ты… напряжен. — И о чем же ты хочешь поговорить? — спросил он, вперив в Шерлока острый взгляд, но тот лишь партизански молчал. — Если хочешь спросить о чем-то — спроси прямо, а не увиливай. Он даже не знал, как назвать все то, что происходило с Мышью — как облечь все это в слова? Не было на свете подходящих фраз. Любая из них казалась слишком грубой, топорной, неуместной и абсурдной. Он еще долго молчал, прикидывая, как собрать мысли воедино, и выдавил сбивчиво — но односложно, нескладно, совсем не так, как хотелось и представлялось изначально: — Зачем ты все это делаешь с собой? — В его голосе сквозили нотки неодобрительности, хотя Шерлок не хотел, чтобы это прозвучало так. — Над тобой когда-нибудь издевались одноклассники? — вопросом на вопрос ответил Мышь. В прошлой школе к нему относились примерно так же, как в этой — просто сторонились странного мальчика, у которого, к тому же, был такой же странный старший брат. Он любому хулигану надрал бы задницу после уроков, поэтому с Шерлоком предпочитали не связываться. — Нет. — Ну а надо мной — да. В школе, в которой я учился до этого. Вряд ли ты поймешь, как тяжело приходится, когда тебя травят так сильно, что тебе хочется просто… умереть. — Даже если это было раньше, то сейчас ведь… сейчас все хорошо. У тебя есть друг. И учителя, которые всегда выслушают. — Если ты думаешь, что так легко просто взять и выбросить из головы годы травли, то нет, Шерлок, — с удручением выплюнул он. — Хотя… может, просто я такой. Слабый. Никчемный. — Зря ты так думаешь. — Я очень… жалею, что сам называл Джеймса… так, как называл, — признался он с неподдельным сожалением, непроизвольно сминая края своей пижамы. — Ведь я знаю, каково это. И потом сам… поступал так. Я пытался обратить все эти слова в шутку, но ведь я понимаю, что такие «шутки» все равно могут ранить на долгие годы. Шерлок молчал, потупив взгляд в затертый кафельный пол. — Каким же дураком я был. Ничем не лучше тех, кто называл меня поросятиной. — Тебе не особо подходит это прозвище, — попытался разбавить атмосферу Шерлок, а потом вдруг понял, что сказал лишнее. Ведь наверняка в то время у Мыши был лишний вес. — Если бы ты увидел меня тогда… возможно, поменял бы свое мнение. У меня всю жизнь были проблемы с… ну, ты, наверное, уже понял, — он даже не захотел произносить это вслух. — Сначала я просто перестал есть. Меня тошнило от одного только вида еды, потому что она напоминала мне обо всех тех издевках. — Его затрясло, словно старый механизм, который заставили работать. — Меня кололи шампурами, угрожали, что сделают из моего жирного мяса шашлык. Говорили, что по вкусу наверняка не отличить от свинины. Конечно, когда ты просто не ешь — это быстро замечают родители. Поэтому меня отправили сюда. Обещали что будут следить за тем, чтобы я хорошо ел, — он горько усмехнулся. — Они следят. Только не за тем. — А за чем? — За порядком. За чистыми простынями. За тем, чтобы я исправно молился. За тем, чтобы я просто не помер от голода. Никто не знает, что я пошел дальше — что я нашел способ, как есть и одновременно с этим не есть. Что я… просто стал избавляться от съеденного. — Тебе от этого становится легче? Он покачал головой. — Скорее, наоборот. Пожалуйста, только… не говори никому об этом. Иначе мне крышка. Мне так стыдно от того, что я делаю. Но это как зависимость — я просто не могу иначе. Говорят, тело — храм, но почему тогда оно чувствуется как тюрьма? — не находя ответа на свой же вопрос, Мышь устало пожал плечами. — Так ты наказываешь себя? — Шерлок кивнул на его руки. — Раньше это был способ контролировать хоть что-то. А теперь стало наказанием. За слабость — или за что угодно другое… Шерлок думал о том, что тоже мог забывать поесть, но никогда не морил себя голодом намеренно, если не считать упрямых отказов от ужина, чтобы позлить родителей. — Ты ведь никому не расскажешь? — удостоверился Мышь, вперив в него испытующий взгляд. — Не расскажу. Он кивнул благодарно, но как-то устало. — Извини, что я свалил на тебя все это, — в этот момент он выглядел как бесплотная тень самого себя. — Я не самый лучший психолог. Но, может, тебе стоит поделиться этим еще с кем-нибудь? — Это самое малое, что мог предложить Шерлок, намекая на Рыжего. Мышь кивнул. — И я думаю… тебе не за что наказывать себя. Такова человеческая натура — найти жертву для травли и бессмысленной жестокости. Только раньше они могли обвинить тебя в колдовстве или забить камнями, и единственное, что их останавливает сейчас от того, чтобы кого-то убить или сжечь заживо — это законы. Но они всегда найдут другой способ поиздеваться и выместить на ком-то вселенскую злобу. Мышь кивнул, соглашаясь. — В любом случае спасибо, что выслушал. И за то, что не собираешься настучать Шершавому или кому-то еще. — Даже от такого короткого разговора на его душе стало легче, что было заметно по легкой и искренней улыбке, осветившей лицо. — Ты, кстати… придумал что-нибудь для завтрашней исповеди? — спросил Мышь, напомнив о неприятном предстоящем событии. Шерлок тут же почувствовал, как тяжело стало вдыхать спертый воздух душевой. Он совсем забыл про это. Оставалось лишь надеяться, что после всех событий минувшей недели Шершавый решит оставить его в покое. Он покачал головой. — И я тоже. Хотя бы потому, что, считай, ты меня уже исповедовал, — Мышь вновь улыбнулся одними кончиками губ. — Едва ли это можно так назвать… — Ну… исповедь — это ведь не всегда священнику. Иногда достаточно того, чтобы тебя кто-то услышал. Спокойной ночи, Шерлок. — Спокойной ночи, — пожелал он в ответ, тут же почувствовав сонную усталость. Точно, он ведь практически не спал сегодня. Когда они разошлись по разным сторонам, Шерлок поспешил прошмыгнуть по неуютному коридору как можно быстрее, гонимый накатившим на него страхом перед темнотой. Джона внутри не оказалось — наверняка отошел на очередное вечернее богослужение, — но мальчик был настолько уставшим, что решил не дожидаться его. Он прилег на свою кушетку, с легкой завистью подумав о том, что его спальное место было еще более узким и неудобным, чем кровать Джона.† † †
Он провалился в сон довольно быстро, но какое-то тревожное чувство все же заставило распахнуть глаза, едва ли часовая стрелка перешла за шесть утра. Шерлок лежал на спине, словно пригвожденный к постели, которая в эту минуту казалась ему жестче дерева. С каким-то нервным отчаянием он попытался пошевелиться, но все было тщетно — он мог двигать лишь глазными яблоками. Тени переползали по потолку — от одного края к другому; Шерлок часто дышал, будто пробежал марафон, загнанно пытаясь вобрать в легкие сумеречный воздух. Темнота сковывала плечи и давила куда-то в область живота, будто пыталась играть с ним в салки, но по своим правилам. Глаза, привыкшие к темноте, выхватили из угла кельи чей-то силуэт, парящий над полом. Шерлока бросило в холодный пот — каждая клеточка его тела оцепенела, застыла, омертвела. Он задышал еще более затравленно, когда различил в этом очертании тело Джона. К горлу начала подкатывать тошнота. Его шея была неестественно вывихнута, а горло — обмотано толстой веревкой. От увиденного захотелось кричать, но тело не подчинялось — он был не способен выдавить даже мышиный писк. Джон повесился в их келье, пока Шерлок спал! Как же так? От ужаса, сковавшего все его существо, он не мог даже подняться с постели, чтобы помочь ему: подхватить, разорвать веревку, сделать ему искусственное дыхание — хоть что-нибудь. У него сломана шея, ему уже ничего не поможет, — шептал внутренний голос. Нет, не может быть! Картина мира сузилась до одного человека, беспомощно качающегося на веревке. Шерлок зажмурился, силясь вырваться из оцепенения. Распахнув глаза в следующий раз, он понял, что может шевелиться, и тут же подскочил с кровати. Матрас под ним насмешливо скрипнул. Шерлок заозирался по сторонам. Джон, к его облегчению, мирно дремал на своей кровати. Он осторожно подошел к нему на ватных ногах, будто боялся увидеть сломанную шею, увитую веревкой. Но грудь Джона медленно вздымалась, а до Шерлока доносилось тихое сопение. Он медленно опустился на край его постели, ощущая себя полным дураком. Глаза защипало от подкрадывающихся к кромке ресниц слез. Он вернулся к себе, накрываясь хрустящим одеялом, и попытался вновь уснуть, но вот уже прозвенел колокол, рассекая жутковатое предрассветное безмолвие. Джон, думая, что Шерлок спит, старался все делать как можно тише: заправил постель, помолился, привел себя в порядок. Было что-то в этом успокаивающее — просто слушать чужое копошение, когда тебя стараются не разбудить, хотя на самом деле ты уже не спишь. Вопреки тому, что ему подсказывал разум, Шерлок все равно кое-как сдерживал подкрадывающуюся истерику. Зубы заскрипели друг о друга, а губы растянулись в кривой, совсем не веселой гримасе. Грудь судорожно вздрогнула, когда он попытался сделать глоток воздуха. Он так сильно испугался увиденного, что не мог успокоиться и перестать думать об этом. С Джоном все хорошо, но почему же на душе все равно было так погано, как будто все, что случилось, произошло взаправду? Шерлок же не мог сойти с ума, ему не могло все это померещиться? Он был уверен, что это был не сон. Но что это? Галлюцинации? Он не заметил, как негромко, но все же пискнул, закусив губу так сильно, что почувствовал медный привкус во рту. — Шерлок? Ты что, плачешь? — заметил Джон, подходя к нему. — Нет… я… сейчас успокоюсь, — прерывисто, словно у него был приступ астмы, как в детстве, выдохнул он. — Усп… успокоюсь, — повторил он, накрываясь одеялом сильнее, лишь бы Джон не видел его таким слабым. — Что случилось? — В его голосе не слышалось раздражения. Не то что дома — родители или брат непременно бы спросили с толикой желчи, почему он распускает сопли. Шерлок не знал, почему в голову пришло именно такое сравнение. — Сон. Плохой, — однозначно ответил он, тихонько всхлипывая и утирая рукавом пижамы покрасневший и мокрый нос. — Что тебе снилось? — продолжал донимать его Джон. Шерлок не хотел бы отвечать на этот вопрос. — Мне вот… впервые за неделю ничего не снилось. Хотя раньше тоже донимали кошмары, — после продолжительного молчания добавил он. — Я просто думал… что это не сон. Видел все, как будто это происходило наяву, — чуть помявшись, вымолвил он. Джон призадумался. — А я… не мог пошевелиться и сделать хоть что-нибудь. Пришлось просто смотреть, — смущаясь, признался Шерлок. — Быть может, это был сонный паралич? — предположил мужчина. — Что это? — Такое… явление, — пытаясь подобрать слова, отозвался он. Задумавшись, Джон погладил ногу Шерлока через одеяло, будто пытался так успокоить. А мальчишку от этого вновь сковало нечто похожее на этот самый «сонный паралич», который он пережил этой ночью. — Вроде как мало изученное. Нечто между сном и явью. Ты одновременно бодрствуешь и можешь смотреть, но тело все еще спит, не дает тебе пошевелиться и посылает кошмары наяву — кто-то видит всяких чертей, которые сидят у тебя на груди и заставляют задыхаться. Кто-то — мертвецов или суккубов. Джон наконец отдернул руку, одновременно с этим прервав свой рассказ. Шерлок тоже какое-то время молчал, не смея шелохнуться, но после того, как мужчина отодвинулся чуть дальше, наконец смог спокойно вдохнуть. — Да. Со мной случилось что-то подобное. — Дыхание Шерлока стало ровнее, истерика отступила. — Вы когда-нибудь… переживали такое? — Да, — коротко ответил Джон. — И что вы видели? — с разыгравшимся любопытством поинтересовался Шерлок. — М… да так, это не особо важно, — он попытался уклониться от ответа, но это только сильнее разжигало азарт. Шерлок сел на кровати, откинув одеяло, под которым стало слишком жарко. Джон поспешил встать и немного отойти, словно почуял что-то неладное, хищническое в поведении своего подопечного. — Это было что-то очень страшное? — вновь задал он вопрос. — Не совсем, — было видно, что он хочет соврать, но не может. Щеки Джона почему-то зарделись. — По крайней мере, я не плакал, — в попытке защититься ответил он, пытаясь то ли поддеть, то ли приструнить его. — Ах вот оно как. — Однако его слова не произвели на Шерлока того эффекта, которого добивался Джон. Настроение, наоборот, поднималось, рассеивая ужасы минувшей ночи. Глаза заблестели уже не от слез, а от веселья. Он встал наконец с постели, заставив тем самым отойти мужчину еще дальше, к окну. — Выходит, приснилось что-то приятное? — Шерлок попытался сдержать оживленную улыбочку, но не смог. — Нет, это было… ужасно, — Джон сложил руки на груди. — И вообще, я же не стал донимать тебя! Так что прекращай свои допросы и иди умываться, — неодобрительно приказал он. — Вы что-то говорили… про суккубов? — Веселье и довольство вот-вот достигли бы той точки, когда Шерлок уже не сможет сдержать рвущийся наружу смех. — Уж не один ли из них пожаловал к вам? И не смотрите на меня так, сами же упомянули. — Что-о? — протянул недовольно Джон. Раскрасневшееся лицо помрачнело, вздулись на скулах желваки, взгляд в мгновение ока ожесточился. — Гаденыш! — не на шутку возмутившись, воскликнул он, решительно шагнув к Шерлоку. Добыча вмиг стала охотником. Роли переменились, и вот уже Шерлок, почувствовав опасность, пусть и мнимую, отступил куда-то в сторону. Деваться в этой тесной, душной каморке было некуда. Тем более с костылем. Тем более против Джона, который явно был сильнее щуплого подростка. Несмотря на все это, он попытался прошмыгнуть мимо — к спасительной двери. Однако Джон оказался проворнее. — Куда бежишь? — преградив ему путь к отступлению, вопросил он. — Чистить зубы. А вы не знали, что здесь обитает призрак, который охотится за теми, кто их не чистит? — быстро проговорил Шерлок, попятившись обратно к кровати. — О, это не призрак, дружок, — с плутоватой ухмылкой произнес Джон, будто бы готовый уже кинуться на Шерлока и сделать с ним что-нибудь нехорошее. — Есть кое-кто пострашнее призраков! — он сделал опасный шаг вперед. Шерлок попытался то ли вскрикнуть, то ли засмеяться, но в итоге невнятно пискнул. А когда попробовал сделать еще шаг назад, встретился с кроватью и волей-неволей сел на нее. Он перекатился на спину, хватая подушку, чтобы защититься ею. Джон оказался рядом слишком быстро, выхватывая бестолковый щит из его рук и отшвыривая куда-то в сторону. — Хватит! — задыхаясь от адреналина, Шерлок попытался сгруппироваться и сползти на пол с другого края кровати, но Джон мгновенно перехватил его, пока мальчишка разворачивался. Со знанием дела он заломил его одной рукой, а второй подхватил под ребра. — Что хватит? — рявкнул Джон на этот раз беззлобно, вцепившись в него, словно голодный филин — в котенка. — Будешь знать, как подначивать меня! Шерлок еще пытался сопротивляться, дергая здоровой ногой, но подхвативший его поперек туловища мужчина уложил его обратно на кровать так, словно он был мешком сена. Чужие ладони придавили грудь, мешая сделать глоток воздуха. — Не буду! Больше не буду! — провозгласил Шерлок, пытаясь не задохнуться то ли от смеха, рвущегося наружу, то ли от его рук, давящих на легкие, то ли от смущения. — Отпустите! Джон наконец перестал придавливать его к матрасу и с остервенением потер костяшками по его голове, взломахчивая и без того запутавшиеся после сна волосы. Уши Шерлока запылали, словно алое пожарище. — Ты легкий как пушинка, — заметил Джон, распрямляясь и делая небольшую разминку. — Плохо ешь? — Поешь тут нормально… — буркнул тот, обращая внимание на то, с какой расторопностью двигался Джон, пытаясь его поймать. Нога, которая только вчера болела, совсем не беспокоила его. По крайней мере, до этого мгновения, потому что, как только веселье и задор утихли, Джон снова взялся за трость — свой неизменный атрибут. Его лицо снова стало безрадостным, а плечи поникли под тяжестью воспоминаний. Шерлок пожалел, что невзначай напомнил ему. — Действительно… — тускло ответил он. Он такого резко переменившегося тона захотелось провалиться сквозь пол. Вспомнился вчерашний разговор. Он все еще думает, что Шерлок специально захотел напугать его? — Джон, — прохрипел он. — Это не я написал ту записку. Тот сделал прерывистый вдох и сглотнул. В этот момент в дверь постучались. — Войдите, — устало пробормотал он. В поле зрения Шерлока появился брат Грег, перекидывающий недовольный взгляд то на него, то на Джона. — Я слышу, у вас тут веселье, — сухо отозвался он. — Брат Джон, ты пропустил утреннюю хвалу. Отец-настоятель очень недоволен тобой. Джон опустил голову. — Он подумал, что тебе нездоровится, и попросил проведать тебя. Но, как я погляжу, это не совсем так. Тот даже не попытался оправдаться. Лишь кинул беглый взгляд на Шерлока и, подхватив трость, выпорхнул из кельи. Оставалось лишь догадываться, какое наказание придумает для него Шершавый на этот раз. — А ты, раз уж не спишь, разбуди всех остальных учеников, — чуть ли не приказал Грег, а затем исчез вслед за Джоном. Шерлок нехотя поднялся с кровати. — Раз уж не спишь, разбуди всех остальных учеников, — буркнул он себе под нос, выходя из кельи. На стене висел небольшой, но звонкий колокольчик, с которым обычно шествовал кто-то из учителей. Он прошелся по длинному коридору, трезвоня и разгоняя утреннюю тишину.† † †
После уроков пришло время исповеди. На улице накрапывал дождь, и каменный пол немного отсырел из-за влаги, стекающей с обуви. Ветер врывался в помещение вместе с гостями, пришедшими покаяться в своих грехах. И хотя солнце еще не успело скрыться за кромкой горизонта, сумерки уже начинали сгущаться. В часовне темнело, и на этот раз Шершавый сам зажег свечи, чей свет забрызгал стены и убранство зала золотистою охрой. На мгновение Шерлоку показалось, что здесь даже уютно — но всего на мгновение. Уже через секунду его ноги подкосились от волнения. Все вокруг стало нервировать, даже приятное тепло свечей. Подтаявший воск застывал уродливой массой в подсвечниках, на которую было тошнотворно даже смотреть. Исповедь шла медленно, никто не спешил вытягивать из себя слова. Обоняние вдруг уловило тонкий цветочный запах. Шерлок долго пытался понять, откуда. Когда глаза привыкли к темноте, он смог различить на алтаре очертания вазы, из которой до сих пор торчала охапка усохших лилий. Они стояли здесь с тех пор, как Джеймса похоронили. Мышь шагнул вперед, когда его слегка подтолкнул в спину Рыжий, подстрекая навстречу сомнительному таинству. Тишину прервало сначала его негромкое покашливание, и только потом раздался голос — ровный, почти механический, будто мальчишка заучил слова заранее. — Отче, прости меня грешного. Я каюсь в том, что завидую. Тихий сквозняк засочился из-под двери, заставляя поежиться. Шершавый ждал продолжения, но, не дождавшись, спросил: — Кому? В чем? Мышь помедлил, прежде чем продолжить. Очередная пауза затянулась. Рыжий переступил с ноги на ногу. — Завидую мертвому. — Он не назвал имени, но оно и не требовалось. Оно стояло в часовне плотнее ладанного облака. — В том, что он больше не борется. А я все еще здесь. Он шумно сглотнул. — Я знаю, что это грех. Но иногда я завидую, что он уже там, где легче, а я… все еще должен страдать. — Стало быть, ты хочешь умереть? — Нет… — поспешил ответить Мышь. Внутреннее чутье подсказывало Шерлоку, что это суетливое высказывание было самой что ни на есть ложью. Отец-настоятель помолчал, потом тихо сказал что-то о смирении, о том, что жизнь — это путь. Мышь закивал, делая вид, что соглашается, но глаза у него оставались пустыми. Сначала казалось, будто Рыжий совсем не переживает, но, как только он подошел ближе к отцу-настоятелю, Шерлок увидел, насколько тот был напряжен. Как струна, натянутая так сильно, что вот-вот лопнет. Редко можно было застать его таким. Он снова переминался с ноги на ногу, подбирая слова. — Я хотел признаться в том, что… — Рыжий старался не смотреть на Шершавого, будто боялся прогневать и без того строгого настоятеля. В его бледно-зеленых глазах отражался медный огонек свечи. — …совсем не слушал вас на последнем уроке. Витал в своих мыслях. — В его голосе засквозила тревога. Вдруг он рухнул на колени, заставив Мышь нервно дернуться. — Пожалуйста, простите меня, я постараюсь больше этого не допустить… Шершавый подошел к нему ближе. На мгновение Шерлоку показалось, что он настолько зол, что сейчас ударит его — как когда-то избил указкой Джеймса. По напряженной позе Рыжего можно было догадаться, что он ожидал того же самого. Но настоятель вместо этого положил руку ему на плечо. — Такое может произойти с каждым, — с отцовской нежностью произнес он. — Хорошо, что ты поделился. Попроси одноклассников пересказать тебе тему прошлого урока. На следующем занятии я буду спрашивать тебя. Они перекинулись еще парой дежурных фраз, которые Шерлок пропустил мимо ушей. Сначала он отвлекся на лилии, чей увядающий запах теперь, казалось, окутывал всю часовню. Затем — на мысли о той злосчастной записке. Ему становилось одновременно и легче, что он (пусть и ненамеренно) разделил с кем-то эту тайну, а с другой — погано, что Джон теперь думает, будто он специально подкинул ее. На этот раз очередь дошла до Шерлока быстрее, ведь их было всего трое, а не четверо. Эта короткая мысль саданула, как бритвенное лезвие. — Я вижу, ты чем-то обеспокоен, Шерлок, — проницательный взгляд отца-настоятеля впился в него. Находясь под прицелом этих неуютных глаз, ему хотелось сбежать. — Поделись с нами, что тебя тревожит. Мышь и Рыжий тоже теперь смотрели на него, словно зеваки, наблюдающие за преступлением посреди белого дня. — Меня ничего не тревожит, — шевеля неподатливым языком, соврал он. — И ты не хочешь ни в чем покаяться? — с нажимом спросил Шершавый. — Нет. — Значит, тебе нечего сказать мне сегодня? — спокойным, даже безразличным тоном поинтересовался он. — Нет. — Что ж, а мне есть, — с притворным миролюбием и тенью удовольствия произнес он. — Брат Грег счел нужным поговорить со мной. Шерлок напрягся, подобрался и выжидающе замер, услышав его имя. — Он высказал обеспокоенность тем, что вы слишком сблизились с Джоном. Он считает, что ты плохо влияешь на него. — Повисла небольшая пауза. — Сегодня он не появился на службе, хотя раньше никогда не пропускал их. Шерлок сжал челюсти так, что, казалось, сломает себе зубы. После этих слов он уже заподозрил, какую подлость замыслил Шершавый. — Поэтому ты переселяешься к Грегу. До дальнейшего решения. Он хотел возразить, оправдаться, но мог только молча хвататься за костыль, сдерживая порывы ярости, что застилала глаза. — На этом наша исповедь завершена, — заключил отец-настоятель и неспешным, грузным шагом покинул часовню, а вслед за ним — и Мышь с Рыжим, оставляя его наедине с самим собой. Впавший на какое-то время в каталепсию, Шерлок наконец очнулся. Подойдя к алтарю — источнику запаха, проевшего уже все рецепторы, — он поднял злосчастную вазу с давно увядшими цветами. И со всего размаха швырнул ее на пол. Ваза разбилась вдребезги, рассыпаясь фарфоровым крошевом. Мертвые лилии смешались с осколками и пылью. «Чертов Грег. Я тебе устрою сладкую жизнь», — со злобой подумал он, покидая стены часовни.† † †
Между ним и Джоном не было какого-то прощания. Шерлок знал, что их совместное проживание — это не навсегда († † †
В последнее время Шерлок начал замечать, как между Мышью и Рыжим происходило нечто странное. Он и до этого чувствовал себя лишним в их компании, но теперь они стали совсем странными. Поскольку учебников на всех не хватало, ему приходилось постоянно заходить к ним и одалживать книги. Когда он наведался в очередной раз, те сидели на одной кровати, укрывшись одним одеялом (в кельях всегда было холоднее, чем в их прежней комнате), и читали одну пьесу на двоих. «Да-да, возьми на столе», отмахивался Рыжий, не обращая на Шерлока особого внимания. Смущенный, он схватил учебник и стремительно выпорхнул из комнатушки. Это казалось ему странным. Он бы не смог вот так сидеть с кем-то, разделяя один плед на двоих. Такой жест виделся ему слишком… интимным, что ли. А чужую близость он не любил. По крайней мере, Шерлоку хотелось в это верить, несмотря на противоречивые чувства. Перед уроками Мышь и Рыжий стали часто шушукаться, перекидываться какими-то фразочками, которые он не мог разобрать. Он старался делать вид, что не замечает, но невозможность услышать, о чем же они болтают, немного раздражала, а еще мешала сосредоточиться. Во время занятий же они вместо болтовни вели переписку на листочках, постоянно передавая их друг другу. В трапезной они всегда сидели вместе, но теперь Шерлок стал замечать, как они иногда соприкасаются. Чем угодно — случайно потянулись навстречу и задели друг друга плечами, или столкнулись локтями, пока ели кашу, или встретились пальцами, пока передавали вилку. И всегда их касания были какими-то тягучими. Будто они пытаются как можно дольше задержать этот контакт. Мелкие ухаживания Рыжего начинали раздражать, когда Шерлок видел их со стороны. Вот, например, он придерживает для Мыши дверь. Для кого-то другого — никогда. Вот подает ему пальто, когда они собираются на улицу. Но главное — Мышь заметно просиял. Стал охотнее есть, и Шерлок даже замечал, как Рыжий тайком отдает ему свою порцию еды, от которой мальчишка не отказывался. Его извечно бледные щеки обрели слабый, но все же румянец. А когда эти двое переглядывались… казалось, для них замирал весь остальной мир. И Шерлок ловил себя на мысли, что завидует. Завидует тому, что они есть друг у друга, что они могут разделить одно одеяло на двоих и согреться. Что они заботятся друг о друге. Что могут всегда поговорить, разделить боль, пошушукаться перед уроком или на дежурстве. Что им не страшно. Человеку нужен человек — кажется, так говорят. Шерлок давно для себя решил, что ему не нужен никто. Что у него никогда не будет близких друзей или романтических отношений. Не только из-за скверного характера, но еще и потому, что он просто боялся. Как ни странно, но боялся, что этот кто-то может исчезнуть — по собственной воле или нет. Рациональная часть подсказывала: боль не в том, что тебя оставят. Боль в том, что ты позволил подпустить кого-то слишком близко и стать причиной страданий.† † †
Ночью снова не спалось, особенно когда неподалеку громко храпел Грег. Шерлок даже подумывал над тем, чтобы выпросить у Джона снотворные. Недосып плохо влияет на умственные способности. Время близилось к полуночи. Тревожные мысли не давали уснуть. Шерлок думал о том, как там Джон, и почему-то не мог выкинуть из памяти его образ, навеянный сонным параличом. Зябкое, неприятное чувство всколыхнулось в груди. Он откинул одеяло и поднялся с постели. Матрас громко скрипнул, но Грег не проснулся. Ему нужно было сходить умыться и выпить стакан воды. Тьма, кишащая вокруг, заставила сердце ошашело заколотиться. Шерлок совсем забыл про то, что Джон порекомендовал ему вести дневник и записывать туда плохие мысли. В последнее время было совсем не до дневников. Да и у Джона было столько потрясений, что Шерлок попросту не смог бы грузить его еще и своими переживаниями. Леденеющие от страха пальцы коснулись ручки двери, потянули ее на себя. Хотелось одновременно и рвануть что есть силы к умывальнику, где есть спасительный электрический свет, и вместе с тем — застыть на месте. Внезапно соседняя дверца скрипнула. Шерлок испуганно дернулся, ощущая, как сердце уходит в пятки. Чего он так испугался? Это же не какой-то злобный призрак, выискивающий жертву среди обитателей монастыря. Он вцепился пальцами в дверную ручку еще сильнее, еще болезненнее. Плечи напряглись, заострились. Он выжидал, пока этот кто-то (но уж точно не призрак) издаст еще звук. По деревянному полу наконец раздались шаги. Шерлок отчетливо услышал, как стучит по нему трость, и выдохнул с облегчением. Неторопливой поступью Джон куда-то шел. Тоже хотел попить водички? Шерлок приоткрыл дверь, высовываясь в темный коридор. Взгляд выхватил из мглы взлохмаченные светлые волосы и небрежно наброшенную на плечи верхнюю одежду — зачем она ему? Он не хотел следить за ним, но ноги вели его сами, в царство теней, которое вот-вот поглотило бы Джона. Послушник ненадолго остановился, шурша подолами многослойной одежды. Бусины четок стукнулись друг о друга, чиркнула спичка. В черноте вспыхнул теплый лисий огонек. Неровные всполохи света выхватили очертания предметов вокруг. Шерлок смог разглядеть в руках Джона подсвечник и старую, уже наполовину растаявшую свечу, к фитилю которой он поднес пламя. Шерлок надеялся, что он не обернется, не увидит, как из тьмы за ним следила пара пристальных глаз. И послушник действительно не догадался обернуться, ступая по длинному коридору дальше, исчезая в ночи. Шерлок двинулся следом лишь тогда, когда отблески свечи затерялись, переставая освещать монастырские стены. Окон здесь не было, создавая беспросветную черноту, в которую не проникал даже лунный свет. Создавалась иллюзия, будто он находился в тесной, жуткой коробке. Шерлок поежился и двинулся в ту сторону, куда отправился Джон. До него донесся скрип тяжелой двери. В отличие от пансиона, где на ночь запиралось совершенно все, здесь проход был открыт для каждого. Послушник, судя по всему, вышел на улицу. Шерлок подождал с минуту, прежде чем отворить дверь. Ветра, на удивление, не было, но прохладный ночной воздух все равно забрался под пижаму. Он поежился, жалея, что не захватил с собой пальто, но боялся потерять послушника из виду, поэтому переступил порог монастыря в сад. Воспоминания об этом месте были превратные. Здесь он впервые лицезрел «наказание» Джона: как тот ползал, стирая руки и колени в кровь. Огонек был уже довольно далеко, но Шерлок все равно выхватил его всполохи. Джон направлялся куда-то в сторону колокольни. На улице стояла приятная погода для такого времени года: густые облака рассеивались над монастырем, открывая вид на неоновые звезды и посеребренную растущую луну. Быть может, Джона просто потянуло на прогулку? Шерлок недоверчиво двинулся к колоколу. Издалека увидел, как послушник отворяет дверь башни и входит внутрь, так и не обернувшись и не заметив своего преследователя. Пытаясь прогнать постылые тягостные чувства, он зашел следом. Джон, скорее всего, был уже на крыше, пока Шерлок ковылял по вихревой лестнице. А когда он оказался на самом верху и высунулся на свежий воздух, то увидел Джона, стоящего на парапете. Он казался напряженным, как вздыбившийся кот. Частое и глубокое дыхание доносилось даже до слуха Шерлока. Он замер, сначала беззвучно шевельнул губами. Холодный пот прошиб тело. Шерлок испугался, что тот вот-вот прыгнет. — Джон? Что вы тут делаете? — слегка охрипшим от тревоги голосом позвал он, когда дар речи вернулся к нему. Какое-то время послушник молчал, с гранитной тяжестью глядя куда-то вниз. Шерлок не хотел верить в то, что он действительно собирался прыгнуть. — Иногда я себя ненавижу, — прошептал он с отчаянием. — Не надо… так говорить, — собственные слова показались ему глупыми. Он сократил расстояние между ними и неловко сжал ткань чужого пальто, будто это помогло бы удержать Джона от падения. — Спускайтесь оттуда. Шерлок перехватил его за локоть, крепче вонзаясь пальцами в черный дуилет. Джон, будто загипнотизированный, смотрел вниз. Подсвечник с потухшей свечой стоял у его ног. — Вы же не думаете прыгать? — уточнил на всякий случай он. — Мне все равно гореть в аду, так какая разница, на каком кругу? — тускло отозвался Джон, явно намекая на серьезность своих намерений. Ужас сковал все его существо, прямо как в ту ночь, когда к нему явился сонный паралич, обнажая страхи, запрятанные глубоко-глубоко в чертогах. Давясь кошмаром, на сей раз происходящим наяву, он бросил костыль и схватил Джона обеими руками, обвивая его за туловище и опираясь на ногу, которая уже почти не болела. — Зачем? — выдавил Шерлок, кусая и так разболевшиеся от трещин губы. — Я устал… — хриплым, сдавленным голосом произнес он. — И это все?! — почти закричал он, теряя самоконтроль. Он смежил веки так сильно, что глаза разболелись. — Все, что вы можете сказать?! — Настоятель был прав, решив отправить меня в психушку, — проговорил Джон. — Быть может, мне и правда стоит… Я ведь больной. Настоящий псих, — он попытался втянуть в грудь воздух, но Шерлок так сильно сжимал его туловище, что получился лишь сдавленный хрип. — Если вы уедете отсюда, то уже навсегда? — протянул он, надеясь, что Джон скажет «нет». Во рту пересохло, а голова закружилась так, что ему показалось, будто они сейчас вместе упадут с обрыва, а наутро Шершавый или какой-то монах найдет их раскоряченные тела внизу. Их кровь смешается в единый кисель и высохнет большим пятном на асфальте. — Да, — бесцветно произнес он. — Тогда не уезжайте, — пристыженно выдохнул Шерлок, все еще трясущийся от страха. Он надеялся, что этой короткой фразы хватит, чтобы переубедить Джона. И хотя какой-то разумной частью он понимал, что ему действительно нужно, необходимо лечение, но эмоциональная на сей раз взяла верх. — Брось, — Джон слабо шелохнулся, и Шерлок снова испугался, что он попытается прыгнуть. Но тот сделал шаг назад, слезая с парапета. Закоченевшие пальцы продолжали недоверчиво цепляться за чужое пальто. — Извини, что тебе пришлось видеть это… Я бы все равно не спрыгнул, — попытался успокоить его Джон. — Сначала думал, что смогу, пока не оказался здесь. Не по плечу мне это… Шерлок ощущал себя так, словно был приговорен к смертной казни и уже пригвожден к гильотине, но в последний момент его сняли с эшафота. Его потряхивало, как мелкую собачонку. — Я видел вас… повешенным, — поток сумбурных мыслей уже было не остановить. — В ту ночь, когда у меня случился сонный паралич. Я не мог пошевелиться и был вынужден смотреть… как вы висите в петле. И вот опять… — пролепетал он побелевшими губами и заплетаясь языком. — Еще и ваши постоянные наказания, и психушка, и смерть Джеймса, и… и… Его худые плечи накрыло что-то тяжелое и теплое. Шерлок даже не заметил, как расцепил пальцы, ослабляя хватку. Теперь чужое пальто покоилось на нем, укрывая от лунного света и согревая от ночного холода. — Прости меня. «Что мне делать здесь без вас?» — хотелось спросить Шерлоку, но слова застряли в глотке, так и не облачившись в искреннее признание. Боль в том, что ты позволил подпустить кого-то слишком близко и стать причиной страданий. Страх подкрался к нему с другой стороны. Мелькнула крамольная мысль: а что, если он уже подпустил? — Пойдем отсюда, — сказал Джон, подавая ему костыль и помогая спуститься по винтовой лестнице. В очередной раз Шерлок заметил, что тростью тот не особо-то и пользовался, лишь для вида и по привычке стуча ею по камню.† † †
Утро началось как обычно — с холода, от которого было не укрыться. Шерлок ковылял к умывальнику, угрюмо предвкушая, что его ждет ледяная вода. К этому, по крайней мере, можно было привыкнуть. Вместо привычной утренней тишины он услышал голоса — или, скорее, радостные возгласы. Неужели в пансионе случилось что-то хорошее? Он свернул в сторону оживленного гомона. У входа стоял, тяжело дыша, почтальон. Его очки запотели, а в руках он держал стопку писем, перевязанных бечевкой. Ученики окружили его плотным полукольцом — переговаривались, переглядывались. Почтальон называл имена и отдавал письмо тому, кто поднимет руку и воскликнет: «Это мне!». Шерлок стоял чуть поодаль. Он знал заранее, что для него ничего нет. За все время, что он провел в этой чертовой школе, родители ему ни разу не написали. — А это… для Джона Ватсона, — он демонстративно поднял конверт над макушкой. — Есть здесь такой? — Я передам, — буркнул Шерлок, подходя ближе. Почтальон без зазрения совести отдал ему письмо. Он не собирался его вскрывать и читать. Скорее, хотел найти очередной повод проведать Джона. Но все же мельком глянул, от кого оно. От некоего «Гарри». На конверте также был выведен чужой адрес. Он и не заметил, с какой прытью бросился в сторону его кельи. Только у двери послушника он остановился и, переведя дыхание, постучал. Один раз, второй. Шерлок чувствовал, что ему необходимо увидеть его. Или убедиться, что он жив, что он не вернулся и не сделал ничего дурного после сегодняшней ночи. — Джон? — тишина. — Это я, — сказал он громче, заглушая внутреннюю тревогу. Но червячок опасения все же шевельнулся в груди. Шерлок нахмурился, потянул за ручку — дверь поддалась сразу. Не заперта. Внутри было пусто. Не просто пусто — вычищено. У Джона и так было немного пожитков, но, заходя в его келью, всегда было понятно, что здесь кто-то живет. Сегодня на столе не было ни книг, ни тетрадей. Шкаф был приоткрыт и пуст: не было ни пальто, ни обуви, ни запасных сутан. Шерлок сделал неуверенный шаг внутрь, потом еще один. На тумбочке лежали четки. Рядом — молитвенник. Он замер. Джон никогда не выходил куда-то без них. Он развернулся резко, почти не чувствуя ног. Вернулся к себе, бросая письмо куда-то в ворох тетрадей, и накинул на плечи пальто. Выпорхнул на улицу, ища Джона то в саду, то по периметру сгоревшего пансиона, где с самого утра трудились монахи, ремонтируя здание. Среди них Джона также не обнаружилось. Войдя в трапезную, он окинул быстрым взглядом дежурных, накрывающих столы. — Вы не видели Джона? — переводя дыхание, спросил он у ребят помладше. Те лишь покачали головой. Он снова выбежал в коридор, наткнувшись на Шершавого. Шерлок пытался обуздать то ли клокочущую у горла тревогу, то ли драконью ярость. — Где он? — спросил он без предисловий. Тот обернулся, одарив мальчишку брезгливым взглядом. — Иди завтракать, — сказал он наконец. — Это не твое дело, — будто сразу поняв, о ком речь, добавил настоятель. Внутри все болезненно похолодело. — Вы не могли… не могли же отправить его в психушку?! — Иди. Завтракать, — отчеканил он резче, вперив в него игольчатый взгляд. Шерлок сжал до хруста пальцы. Если Джон и вправду уехал, что будет сдерживать его здесь, в этой школе? Промелькнула отчаянная мысль о побеге — на этот раз навсегда, с концами. Он не будет больше чувствовать вину за то, что Джона накажут, ведь теперь его нет. — В какую? — стиснув зубы, спросил Шерлок. Шершавый смотрел на него непонимающе. — В какую психушку вы его упекли?! — рявкнул он севшим голосом. К столовой уже стекались другие ученики, и теперь они смотрели на развернувшееся представление, не смея даже задать вопрос, о ком это они говорили. — С чего ты взял, что это я его отправил туда? — сощурив ядовитые глаза, вопросил Шершавый. Его слова ранили, свежевали и вскрывали Шерлока заживо. Ну конечно. Он покачнулся, уставился перед собой стекленеющим взглядом. До него начало доходить, что это он не сумел достучаться до Джона. Не сумел отговорить его этой ночью, пока у него была возможность. С чего он решил, что Джон проникнется его сумбурным рассказом о сонном параличе, который и рассказом-то толком не был, а просто набором бессвязных слов? Почему он не озвучил то, что сидело глубоко в глотке, что пульсировало в мыслях, что пыталось пробиться сквозь пелену молчания? Быть может, если бы Джон узнал, сколько для Шерлока значило его простое присутствие, он бы остался? Эта мысль оказалась невыносимой. Она разрасталась, занимая все пространство внутри, вытесняя воздух из легких. Он развернулся и пошел прочь, куда глядели глаза, не слыша ни шепота за спиной, ни собственного тяжелого дыхания. Коридоры тянулись бесконечно. Стены окружали и давили со всех сторон. Двери, за которыми никто его не ждал, смотрели насмешливо. Он забрел в свою комнату, стаскивая пальто и бросая куда-то на кровать. Взгляд зацепился за конверт, брошенный среди тетрадей. Шерлок боролся с порывом вскрыть его. Спустя несколько мгновений он не выдержал и взял в руки почтовую бумагу, бесцеремонно разрывая ее и вытаскивая письмо. «Дорогой брат», — гласило начало…
