Жажда любви привела его к слезам

Flashback

Воспоминания Чонгука

      С приближением осени дни становились короче, наступали холода. Лёжа на стоге сена, вытянув маленькую ладошку к небесам, Чонгук смотрел на перелёты птиц сквозь пухлые пальцы. Маленький Чонгук тогда не понимал, почему по осени птицы покидали их края, а когда спросил об этом у мамы, она ответила, что птицы, не переносящие холода, улетали туда, где теплее, и оставались там, пока не наступит лето.       Означало ли это, что птицы никогда не видели зиму? Будь Чонгук на их месте, никогда бы не стал никуда улетать — это ведь скучно, когда круглый год тепло, да и к тому же Чонгук любил зиму, и не только потому что шёл снег, из которого можно слепить забавных кругловатых человечков, ещё потому что у Чонгука день рождения почти всегда совпадало с первым снегом, в эту зиму ему должно исполниться семь лет, а значит, он станет совсем взрослым.       Он и сейчас взрослый, не зря же пришёл на поле помогать отцу косить пшеницу, правда, он быстро устал и прилёг отдохнуть. Чонгук в последний раз взглянул на небо, где птиц почти не видно, и спрыгнул с кучи, направляясь к отцу, что работал в поте лица.       По дороге неподалёку он мельком заметил скачущего маленького зверька. Затем ещё одного и ещё. Подойдя ближе, он увидел маленьких крольчат, резвящихся и играющих друг с другом. Мальчик бесшумно, медленно подходил ближе, стараясь не спугнуть зверьков. Сел совсем близко, спрятавшись за высокими стеблями пшеницы, и посмотрел сквозь них на забавно скачущих во все стороны малышей. Случайно он заметил, что один крольчонок сидел в сторонке, не играл вместе с остальными. Чонгук осторожно приблизился к крольчонку, тот пусть не брыкался и не убегал, но боязливо поджал ушки и скукожился. Чон осторожно прикоснулся к зверьку, почувствовав его быстро стучащее сердечко. Он медленно погладил крольчонка, успокаивая, затем осторожно взял в ручки, продолжая гладить. Перестав бояться, зверёк удобнее уселся в маленьких ладошках и прикрыл глаза, будто готовясь заснуть.       — Маленький, — продолжил гладить хрупкое животное. — Тебе, наверное, плохо? — он усадил зверька в ладошках так, чтобы взглянуть в его маленькие глазки-пуговки, наблюдал, как забавно дёргался носик. — Знаешь, я могу тебе помочь, но об этом должен знать только ты, — он краем глаза посмотрел на остальных кроликов, которые по-прежнему не обращали на него внимания.       Прикрыв глаза, Чонгук подумал о том, как, наверное, малышу больно, что он не мог прыгать так же, как его братья, наверное, ему от этого одиноко. Мальчик специально думал о грустных вещах, он всегда так делал, когда нужно заплакать. Ещё он вспомнил, как однажды случайно убил лягушку на пруду, попав по ней камнем. Он ещё долго извинялся над мёртвым животным, говоря ему о том, что всего лишь хотел его спугнуть, чтобы тот не квакал, мешая им с папой рыбачить. Когда по его детской пухлой щеке покатилась слезинка, он поднёс зверька к лицу и прижал его носик к мокрой щеке. Крольчонок просто продолжал сидеть, затем он встряхнулся, его шёрстка засияла, а ушки перестали быть прижатыми к спине. Чон, улыбаясь, наблюдал, как крольчонок в ладошках вдруг взбодрился, пошевелил забавно носиком и, спрыгнув с рук, побежал к остальным.       Встав с корточек, радостный, он побежал к отцу, чтобы, как и планировал, помогать складывать пшено в кучу, заодно и рассказать о маленьком подвиге.       — Какой ты у меня молодец, — отец похлопал сына по спине, — всё помог собрать, — встряхнув руки друг о друга, отец обвёл взглядом полностью скошенное поле. — Чонгук-а, пока не стемнело, я собираюсь в лес, будешь мне помогать собирать хворост?       — Конечно, помогу, — воодушевлённо произнёс мальчик.       Он обожал ходить вместе с отцом в лес, от предвкушения он не мог усидеть на месте, пока папа собирал инструменты и складывал их в повозку, отцу приходилось трудно с больной ногой, поэтому Чонгук старался во всем помогать. Их дом находился рядом с лесом, ходить недолго, поэтому они шли пешком, без лошади. Осенью лес стал совсем другим, густые зелёные деревья превратились в сухие коряги, а земля полностью была покрыта жёлтой листвой. Чонгук побежал вперёд, пиная листья и с разбегу плюхаясь в кучу листьев. Он представлял, как сейчас крольчонок так же бегал где-то.       — Папа, — Чон подбежал к отцу, который уже по дороге собрал несколько веток, — а кролик теперь всегда будет здоров?       Мужчина выпрямился и задумчиво посмотрел на сына, стараясь подобрать правильные слова.       — Понимаешь, Чонгук, крольчонок сейчас полностью здоров, но на следующий день он станет таким же, каким и был.       — Но почему? — мальчик в удивлении выпучил глаза. — Ты ведь говорил, что мои слёзы могут вылечить кого угодно и что я рождён для этого, так почему это не может быть навсегда?       — Сын, — мужчина сел на корточки рядом с сыном, потеребил того за сморщенный носик, — в жизни ничего не бывает так легко, все мы хотим жить, не зная никаких болезней, так не бывает, но небеса нам подарили тебя, особенного и необычного, — отец провёл пальцем по щеке мальчика и улыбнулся. — Придёт время, и твои слёзы приобретут способность навсегда лечить болезни, правда это произойдёт не скоро, пока ты слишком мал для этого, и мне будет достаточно, если ты поможешь мне с хворостом.       Чонгуку трудно это понять, вообще он много чего не понимал из того, что ему рассказывал отец, например, отец однажды рассказал то, как появлялись дети, это так странно и непонятно. Чон каждое утро бегал в огород и проверял все кусты с капустой. Ему очень хотелось найти там братика, но всегда было пусто, на всякий случай он проверял и другие кусты, с тыквами, например, но единственное, что он получал, — это нагоняй от мамы за то, что топтался в грядках. Папа говорил, что всё непонятное сейчас станет ясным, когда он вырастит, и Чонгук беззаботно решил ждать этого момента. Он собирал ветки, попутно считая их, папа недавно научил Чонгука считать на пальцах.       Отец продолжал собирать хворост, потихоньку отдаляясь, а мальчик в это время смотрел на драку двух жуков, ведь он уже сделал свою часть работы — собрал аж целых пять палок, потому что больше цифр он пока не знал, а собирать, не посчитав палки, он не мог.       Вскоре жучки устали и разошлись по сторонам. Потеряв к ним интерес, Чонгук встал на носки, встряхнул коленки. Подобрав свои пять палок, он осмотрелся в поиске отца, но его взгляд наткнулся на что-то другое — блестящее и голубое, ярко выделившейся в пожелтевшем лесу. Его конечно, предупреждали, что нельзя без взрослых идти вглубь леса, но Чонгуку было очень любопытно, что это могло быть настолько голубым, как небо. Делая маленькие шажочки, он постепенно подходил ближе, пока не понял, что это оказался человек в голубой одежде. Он лежал неподвижно с закрытыми глазами, мальчик испуганно отшатнулся и побежал искать папу. Он знал этот лес хорошо, они и с мамой часто ходили за ягодами или грибами, и он знал все тропинки. Вскоре заметил среди кустов папу и побежал к нему.       — Папа! Там на земле лежит человек.       Мужчина растерянно посмотрел на сына, пытавшегося выровнять дыхание.       — Ты уверен, что это человек?       — Да, он там, кажется, он спит, — мальчишка потянул отца за одежду, призывая пойти с ним. — Пойдём же скорее, вдруг он не знал дороги и заблудился.       Отец свалил с плеч ношу, хромая на одну ногу, побежал за сыном. Человек лежал так же неподвижно, видно, как он дышал. Мужчина подошёл ближе и аккуратно похлопал по плечу лежащего.       — Эй, вы меня слышите?       От лёгкого прикосновения тот сразу дёрнулся и выпрямился, начиная нервно крутить головой по сторонам.       — Кто тут? Не приближайтесь!       Он нервно мотал головой в разные стороны, вжавшись спиной в дерево, он был очень напуган. Чонгук обратил внимание, что он выглядел молодо и одет явно в дорогую одежду, хоть и потрёпанную. Такое ощущение, будто он несколько дней бродил по лесу, а что самое странное — это то, что мальчик будто не замечал их, размахивал руками и спрашивал: «Кто тут?»       — Ты заблудился? — отец Чонгука присел рядом с ним на корточки и положил аккуратно руку ему на плечо, всматриваясь в серые невидящие глаза. — Ты не можешь видеть, верно?       Мальчик немного расслабился, он опустил вниз голову и слабо кивнул.       — Не бойся, если ты потерял дорогу, мы поможем тебе, — подал писклявый голос Чонгук, которого вновь потянуло на подвиги.       Парень поднял голову, будто хотел разглядеть мальчика, но уже понятно, что он не мог этого сделать.       — Я-я не знаю, дороги — севшим голосом произнёс парень.       Мужчина понял, что без помощи этот бедолага пропадёт, потому повелел Чонгуку взять свои пять веток и отнести домой, пока он поможет незнакомцу выйти из леса.       — Встать можешь? — мужчина протянул ему руку. — Мы выведем тебя из леса. Не бойся, — парень на ощупь нашёл чужую руку и робко схватился, вставая на ноги.       Парня привели в дом. Мать, конечно, удивилась при виде незнакомца. Пока отец рассказывал ей случившееся в лесу, Чонгук помогал парню пройти в дом. Мама мальчика быстро прониклась к нему душой, она начала суетиться, накрывая на стол блюда из лучших продуктов, дабы покормить страдальца. Вскоре все члены семьи, усевшись за столом, наблюдали за тем, как парень жадно уплетал содержимое тарелки. Чонгук тихо посмеивался, глядя на то, насколько тот неаккуратно ел. Отец тем временем сверлил гостя тревожным взглядом.       — Как так вышло, что ты оказался в лесу один? — услышав вопрос мужчины, парень перестал жевать, отодвинув от себя тарелку, он вытер рот рукавом.       — По ошибке. Так не должно было случиться, — совсем тихим, хриплым голосом промолвил юноша. — Возможно, именно поэтому я и выжил.       Отцу явно что-то настораживало, видно, что он глядел на него с опаской, чего сам юноша, конечно же, не мог заметить.       — Ты выжил благодаря тому, что тебя нашёл Чонгук.       Он никак не отреагировал на слова мужчины, выглядел так, будто был оторван от всего мира, а происходящее вокруг и вовсе не интересовало, он молчал, предпочитая крутить в голове собственные мысли.       В какой-то момент Чонгук поймал на себе взгляд серебряных глаз. Он невольно вздрогнул не в силах понять, видели ли его эти глаза.       — Ты правда… совсем не можешь видеть? — голос Чонгука прозвучал совсем тихо, он смотрел на него в упор. А когда гость медленно помотал головой, мальчик только тогда понял, что смотрели не на него, а будто сквозь.       — Шесть лет назад меня ударила лошадь, с тех пор я лишён зрения.       — Как? — встрепенулся Чонгук. — Лошади ведь добрые.       — Да, — улыбка у парня получилась какой-то ломаной. — Если их не злить.       — А ты разозлил лошадь?       Маленькие глазки Чона удивлённо уставились на гостя, у которого, видимо, нет сил и желания рассказывать давнюю историю.       — Чонгук, не приставай к человеку, — мальчик слегка нахмурился, но послушно уселся на стуле, ухватив со стола любимые рисовые булочки. Мужчина тем временем перевёл взгляд на юношу. — Так откуда ты? Скажи, где ты живёшь, я провожу тебя до дома.       Юноша поджал губы, опустив голову вниз. Он явно чем-то сильно огорчён.       — Я и дороги-то не знаю. Но это уже не имеет никакого значения. Я провёл в лесу несколько дней, а за мной так никто и не пришёл, а значит, меня там уже никто не ждёт.       Мужчина вновь осмотрел гостя, его дорогую, но изрядно потрёпанную одежду.       — А родители?       — У меня нет родителей.       «Неужели его бросили… в лесу?»       Мужчину слегка потрясло от собственной догадки, неужели родные не сумели принять его с изъяном? Взгляд упал на любимого сына, он не понимал, как можно бросить своего ребёнка.       — Чонгук-а, хочешь попробовать вылечить его глаза?       — Конечно хочу, — радостно воскликнул Чонгук. Гость же резко вскинул голову, направив на них слепой, удивлённый взгляд.       Лицо мужчины украсила довольная улыбка.       — Наш Чонгук-и может вернуть тебе зрение, правда, ненадолго, но, думаю…       — Это правда возможно? — парень взбудоражен, от нахлынувших чувств он крепко, до побеления костяшек ухватился за край стола.       — Да, но сперва тебе нужно отдохнуть, выспись, а утром Чонгук всё сделает.       — Нет, я не смогу ждать до утра, я хочу попробовать прямо сейчас.       Отец Чонгука понимал причину его рвения: парню и так на вид лет шестнадцать, а последние годы он и вовсе не видел мира, окружавшего его. Держась за здоровое колено, мужчина грузно встал с места и подошёл к сыну, кладя руку ему на плечо.       — Ну что же, ты ещё не применял свои силы на людях, но я уверен, что ты справишься.       Радостный мальчик активно закивал головой, его распирало от желания помочь новому знакомому. Парня усадили посередине комнаты. Поджав под себя ноги, он в нетерпении стучал себе по колену, пока папа объяснял сыну, что нужно будет сделать. Мужчина до сих пор держал в тайне ото всех дар своего сына, ведь приобретённый эффект лечения длился всего один день, узнай народ о Чонгуке, днями и толпами шли бы к нему, а такого для сына он не желал. Случай же с этим юношей настолько его пробрал, что он решил сделать для него исключение.       Чонгук подбежал к парню и сел на пол позади него. Усевшись поудобнее, он положил обе ладошки на плечи парня.       — Доверься мне, ладно?       После недолгого молчания последовал кивок, после чего Чонгук надавил на его плечи в немой просьбе наклониться назад. Поддавшись чужой воле, он лёг на спину, уложив голову на коленки мальчика. Чонгук осторожно положил ладошки на обе щёки юноши, чуть-чуть приподнимая его лицо. Чуть склонив голову, он прикрыл глаза.       Папа сказал, что его бросили, а значит, он совсем один. Его родные посчитали, что раз не здоров, значит, не нужен, прямо как тот кролик в поле.       Чонгуку стало очень его жаль. Чуть приоткрыв глаза, мальчик взглянул на его лицо: красивое. Правда, кожа белая, гладкая, будто он вообще никогда не видел солнца. Губы слегка треснутые, под глазами синяки от усталости, но несмотря на это Чонгуку хотелось продолжать смотреть.       Глаза у юноши, словно две луны, уставились куда-то в потолок. Они настолько блёклые, что Чон не видел в них собственного отражения. Чонгук уверен, что это из-за его незрячести. Но от чего-то внутри противной слизью ползала некая настороженность, будто пуст не его взгляд… а душа.       Глаза начали щипать, и он наклонился ещё ниже, совсем близко к чужому лицу. Чонгук продолжал разглядывать серые глаза, пока влага с собственных не упала в чужие. Юноша вздрогнул, начиная часто моргать, Чонгук успокаивающе погладил большими пальцами по его щекам. Юноша вновь распахнул глаза, и капля упала на второй серый зрачок. Сначала, казалось, ничего не происходило, но мгновение спустя Чонгук восхищённо смотрел, как его глаза менялись: серые наливались карим цветом, словно бумагу поднесли к пламени свечи, и она, белая как снег, поглощалась чернотой.       Его взгляд вмиг перестал быть невидящим. Лёжа на детских коленках, юноша посмотрел снизу вверх на влажное от слёз лицо мальчика и, будто завороженный, произнёс:       — Слёзы… Это были слёзы, — он медленно встал с места, усевшись на колени. Казалось, он не мог поверить, что это реальность, Даше дышать удавалось с трудом. Парень уставился на собственные ладони, переводя взгляд с одной на другую, затем резко вскинул голову, направляя карие глаза на Чонгука. — Твои слёзы… Они вылечили меня. Разве такое возможно? — прошептал, словно в бреду.       Он неверяще взирал по сторонам: деревянные стены, пустая тарелка, из которой он ел варёный рис, и люди, что привели и выходили его. Его накрыло лихорадочным смехом, потом тело содрогнулось, и он начал плакать, прикрывая лицо ладонями.       — Последние шесть лет мне твердили, что я никогда не смогу видеть, — всхлипывал он.       Чонгук подполз на коленках к нему и мягко обнял.       — Всё будет хорошо. Не плачь.       Парень медленно убрал ладони, глядя на маленькую голову, что прислонили к его плечу.       — Значит, пришло время вновь взглянуть на мир, — проследив за басистым голосом, он увидел его обладателя. Мужчина достаточно высокого роста и крепкого телосложения, вокруг глаз собраны мелкие морщинки, а из-за улыбки становились ещё больше. Парень благодарно склонил перед ним голову.       — Быть может, судьбе так было угодно, чтобы я оказался в лесу, а Чонгук меня нашёл.       Почему-то тело Чонгука прошибло дрожью. Его сердце отчего-то стало биться чаще, пока он смотрел на то, как юноша вставал на ноги.       Радостный, он вышел во двор, метая голову из стороны в сторону. Чонгук же, охваченный гордостью, подошёл к отцу. Юноша радовался, точно исцелившийся кролик. Чонгук бы тоже радовался, но он смотрел на него с горечью, перевёл взгляд на отца, спрашивая то, на что и сам знал ответ.       — Завтра он снова перестанет видеть?       — Боюсь, что да, Чонгук, — отцовская рука легла на хрупкое плечо.       — Но мы же его не бросим? — детская наивность и большие глаза вызвали в нём улыбку.       — Конечно же нет.       — Значит, ты позволишь ему остаться и я буду возвращать каждое утро ему зрение? — детские глаза загорелись, ему явно нравилась эта идея.       — Ну а куда он пойдёт? Ты же слышал, он даже не знает, где его дом.       Воодушевившись, мальчик выбежал во двор, он давно мечтал о братике, правда, о младшем, но и старший ему тоже нравился, потому он кружил по двору в поисках кареглазого парня. Чон заметил его, стоящего рядом с пустым загоном. Он медленно подошёл к нему, парень разглядывал с любопытством что-то на заборе, будто то, что было перед ним, — нечто невиданное и непонятное. Чон проследовал за его взглядом и улыбнулся.       — Это же ящерица, — он взял животное в руки, от чего второй удивлённо взирал на него.       — Ты его не боишься?       — Нет, он же такой безобидный, на, тоже попробуй, — он протянул ему ладонь, тот отшатнулся, но, набравшись смелости, попробовал её погладить, а когда у него получилось, ярко улыбнулся, взглянув на мальчика шарящими глазами.       — Называй меня Юнги.       — А можно я буду называть тебя братиком? — мальчик широко и беззубо улыбнулся, не замечая растерянности в чужих глазах. — Знаешь, папа сказал, что ты можешь жить у нас.       — У тебя хороший папа, — они оба смотрели на ящера, удобно уместившегося в ладонях Юнги.       — Ты тоже хороший, — Чонгук с нежностью поглаживал животное кончиком пальца.       Юнги промолчал, о чём-то подумал, тоже поглаживая на своей ладони маленькую ящерку, затем он поднёс руку к забору, позволяя животному уйти.       — Ты ведя меня совсем не знаешь. А вдруг я совсем не такой?       — Тогда какой ты? — непонимающе хлопал ресницами мальчик. А Юнги почему-то не стал отвечать. — Я не верю, что ты можешь быть плохим, — Чонгук улыбался широко и искренне. — Ты ведь останешься с нами? Разрешишь называть тебя братиком?       Юнги смотрел на то место, куда недавно убежала маленькая ящерка. А Чонгук с замиранием сердца глядел на него, ожидая ответ. А когда тот медленно кивнул, Чонгук весело подпрыгнул на месте.       — Называй меня как хочешь и знай, я многим тебе обязан.

***

      Шло время, Чонгуку исполнилось девять. Он уже привык к новым раскладам вещей, каждое утро, прежде чем приступить к завтраку, он делился слезами с Юнги. Делал он это всегда так же, как и в первый раз. Юнги ложился на спину, умостив голову на его коленях, широко распахнув глаза, и покорно ждал. Мальчику нравилось это делать, держа ладошками его щёки, а после наблюдать, как в чужих глазах плескали искры и цвета, они будто заполнялись жизнью. Будто это Чонгук заполнял их, делясь частичкой чего-то своего.       Они почти всегда проводили время вдвоём, летом занимались хозяйством, осенью косили поле, вместе ходили в лес за хворостом или за ягодами, а потом вместе их ели, лёжа на стоге сена. Юнги, как оказалось, умел отлично ладить с лошадьми — в семье Чонгука жил конь, грива у него была чёрная, а сам он — коричневым, как глаза Юнги. Звали его Тоя. С его помощью они пахали поле, перевозили груз, а в свободные дни запрыгивали на него и мчались по золотистому полю или вдоль, казалось, бесконечной реки. Чонгук обожал такие дни, сам он всегда боялся седлать Тою даже вместе с отцом, но Юнги научил его не бояться.       Тогда Чонгук крепко прижимался к его спине и улыбался встречному ветру.       Помимо того, что Юнги помогал семейству Чон с хозяйством, он нашёл себя и в другом ремесле.       Он узнал о том, что в прошлом отец Чонгука числился в рядах королевской армии, а после серьёзной травмы ноги был отстранён.       Юнги всячески уговаривал его научить боевым искусством, до тех пор, пока ему это не удалось. Отец обучал его искусству тхэквондо, а также бою на мечах. Воодушевлённый чужим рвением и полной отдаче, мужчина обучал всему вплоть до военных основ. Он принимал его как собственного сына. Он даже подарил Юнги свой памятный меч. Чонгук тоже просился к отцу в ученики, но он всегда отказывался, говоря ему о том, что слишком мал.       Чонгука всегда это злило, ему почему-то хотелось делать всё то же, что и братик, а папа обучал лишь его одного. Юнги же отдавался этому всецело, иногда забывая про сон, еду и Чонгука.       Сегодня Чон вновь занимался делами один. Он хмурил брови и шёл кормить курей, как наказала мама. Курицы были такими бешеными, гонялись за зерном, как ненормальные, а ведь Чонгук каждый день их кормил, но эти невоспитанные куры вели себя так, будто голодали. Чон озлобленно швырял горсть зерна, пиная воздух, отгоняя назойливых птиц.       Он настолько озабочен швырянием зерна, что не сразу заметил, как в курятник зашли; обернувшись, он увидел Юнги. Весь взмокший от пота, а его ладони покрасневшие от многочисленных ударов по тренировочному дереву.       — Чего такой злой? — Юнги снял с себя рубашку и вытер ею лицо.       — Я не злой, — пробурчал он, оборачиваясь к курам, продолжая метать по ним зерно.       — Что, тоже хочешь драться? — Чонгук не посмотрел в его сторону и долго молчал, продолжая своё увлекательное занятие.       — Папа считает, что я ещё не вырос.       — А хочешь, я тебя научу? — мальчик резко обернулся, ловя на чужом лице довольную ухмылку. — Но только когда подрастёшь, скажем, через год, как только тебе исполнится десять лет.       — Не врёшь? — мальчишеские глаза, наполненные надеждой и воодушевлением, смотрели на идущего к нему парня.       — Разве я могу тебе врать? — он присел на корточки, выравниваясь с ним в росте. — Ты же мой братик, — он улыбнулся, слегка взлохмачивая волосы младшего.       И Чонгук верил. Всегда.       В этот день Чонгук занимался делами сам. Юнги с каждым днём всё больше и больше отдавался тренировкам. Мальчик неторопливо шёл в дом и хотел уже зайти, но разговор родителей заставил его притаиться. Его мать держала в руках отцовскую рубашку, стоя рядом с ним, она что-то говорила и её голос звучал взволнованным:       — Как же так? Юнги ведь хороший, работящий. Ты уверен, что не ошибся?       Ответ прозвучал не сразу. От голоса отца и тяжёлого вздоха, хоть он не видел лица, уже представлялось, какие нахмуренные его брови.       — Я не мог ошибиться, я уже давно наблюдаю за ним. У меня иногда такое чувство, будто в нём сидят два человека: один тихий и безвинный, а стоит ему взять в руки меч, пробуждается второй — безжалостный, бесчувственный, — судя по шуршащим звукам, он переоделся в чистую одежду. — И знаешь, мне порой кажется, что его настоящая сущность именно вторая. Я не хочу этого говорить, но он может быть опасен. В первую очередь для сына.       — Ох, — вздохнула женщина, — но ведь Чонгук так привязался к нему. Как он воспримет его уход? А Юнги? Он ведь ослепнет без Чонгука, как же он тогда будет заботится о себе? — мама искренне переживала за обоих мальчиков, ведь в последние два года она привыкла, что у неё два сына. — Я не знаю, как мы скажем им об этом.       — Я тоже не знаю, но мы как-то должны объяснить, что будет лучше, если Юнги уйдёт.       — Вы хотите выгнать братика?! — удивлённый писклявый крик заставил взрослых вздрогнуть. Чонгук влетел к родителям, обнимая маму за юбку. — Не делайте этого, он же ничего плохого не сделал!       — Ох, малыш. Пойми, так нужно, — мать растерянно погладила сына по макушке, пытаясь успокоить его.       — Чонгук, — он не помнил, чтобы голос отца звучал настолько серьёзно. — Юнги может быть для тебя опасен, ты ведь не можешь лечить его вечно. Он уже достаточно взрослый для того, чтобы самому позаботиться о себе.       Отец встал со стула, послышался тихий скрип.       Но то не стул.       Входная дверь открылась, издавая зловещий звук. На пороге появился силуэт, в его руке сиял меч, а на лице — странная улыбка, даже пугающая.       — Вот значит, как. А ведь я давно подозревал, что и вы когда-нибудь захотите избавиться от меня.       Он рассмеялся, хрипло и так ненормально, что Чонгука аж дрожь взяла.       — Б-братик? — позвал детский голос, но Юнги будто и вовсе его не заметил.       Он приближался медленно, будто крадущийся зверь на охоте. За ним по пятам будто ползала тьма, за его спиной комната окуталась в мрак. Свисающий в руке меч следовал за ним, его кончик скользил по полу, оставляя за собой выцарапанную полосу на деревянном полу.       — За моей спиной мою же судьбу решить вздумали? Да кем вы себя возомнили?!       — Юнги! — воскликнула мать, сначала Чонгуку показалось, удивлённо, но, взглянув на её лицо, понял — испуганно.       — Я не намерен тебе ничего объяснять, — прихрамывая, отец встал перед ним, выгораживая собой жену и сына. Его взгляд метал молнии и был наполнен решимостью, будто именно сейчас он убедился в давних догадках. — Мы тебе помогли, когда тебе это было нужно, сейчас же, уходи из этого дома и оставь нашу семью.       — Вашу семью? — от сумасшедшей улыбки на его лице хотелось зажмуриться. Чонгук так и поступил, уткнулся носом в женщину, силясь не заплакать. — Я-то думал, вы и меня считаете его частью. Чонгук даже считает меня своим братиком, — отец приподнял руку, пристально глядя на Юнги, словно ждал нападения и готовился дать отпор. — Так ведь, Чонгук-и? Или ты тоже хочешь, чтобы я ушёл?       Его голос звучал по-странному нежно, не так, как всегда. Будто наигранно. Чонгук уже не мог сдержать слёз. Послышался тихий плач. Отцовское сердце не выдержало.       — Довольно! Чонгук ещё ребёнок, это подло! — играть на его чувствах.       — Правда? — он повёл пальцем по острию клинка, продолжая медленно вышагивать в сторону отца. — А лишать человека зрения, крова не подло? Обрекать его на вечные скитания не подло?! Или же это благородно — приютить человека, внушить, что у того появилась семья, а потом просто выгнать? Так вы считаете?       Выражения мужчины ничуть не смягчилось, напротив, черты заострились, пока он глядел парню прямо в глаза.       — Ты можешь водить за нос других, Юнги, но только не меня, я вижу тебя на сквозь, твоя душа лишена сострадания, тебе никогда и не было дело до кого-либо, а тем более до семьи. Ты порождение зла.       На мгновение Юнги словно растерялся, словно сам запутался в чужих словах. Но это длилось всего мгновение.       — Вы ошибаетесь, моё сердце полна любви и добра, но к сожалению для вас, относится всё это лишь к одному человеку, — на его бледном лице мелькнула хищная усмешка, а карие глаза в темноте, казалось, сверкнули недобрым бликом. — Ну, раз вы ждёте от меня только зло, думаю, нужно оправдать ваши ожидания.       Его ставший равнодушным взгляд медленно, даже лениво направился с меча на впереди стоящего мужчину, чей взгляд выражал неподдельный ужас. То, что произошло потом, ещё долго будет являться в кошмарных снах Чонгука. Он будет кричать, биться в конвульсиях, отгоняя ужасные видения, отчаянно звать на помощь, но рядом не окажется никого, кто бы мог обнять, успокоить, прошептать нежным и родным голосом: «Всё хорошо, это лишь кошмар».       Чонгук заметил лишь мимолётный свет, отражающийся на мече из окна, прежде чем услышать звуки разрезающейся плоти. А затем грохот вперемешку с криками матери. Женщина с таким же грохотом упала на пол, крепко прижимая лицо сына к своей груди, и жмурилась сама от вида бездыханного тела мужа в луже крови.       Юнги происходящее словно и вовсе не волновало. Он провёл пальцем по шеке, размазывая на ней брызги крови. Он мельком взглянул на окровавленный меч, когда-то принадлежавший его первому учителю. А затем перешагнул его, как это обычно делают с навозной кучей. С каждым его шагом комната становилась темнее.       — Как иронично, правда?.. — Юнги забавлялся, пока остальные дрожали от страха, пока в маленьком сознании Чонгука рушился целый мир. — Быть убитым тем, кого обучал, своим же мечом… — и разразился пронзительным хохотом.       — Ты монстр! — дрожа и пряча сына, произнесла сквозь слёзы женщина.       — Ошибаетесь, — приторно сладко промурлыкал он, опускаясь перед ней на корточки. — Монстр здесь не я. Это ведь вы хотели от меня избавится, а я лишь опередил, — женщина не способна ответить; всё, о чём она думала, — это спрятать сына.       Но Юнги её попытки отгородить мальчика казались смешными, он, игнорируя её протест, потянулся к мальчику, пальцем отодвинул прядь волос, открывая его лицо.       — Что же ты плачешь, малыш? — он поднёс палец к лицу и словил падающую слезу, что вмиг заживила царапину на ней. — Братик ведь не ушёл. Братик рядом. Незачем плакать.       — Не трогай его! — взвыла женщина. — Убирайся! Убирайся прочь!       Юнги встал на ноги, пол под ним жалобно заскрипел.       — Так уж и быдь. Я уйду, — он вышагивал к двери и даже схватился за ручку, но внезапно обернулся. — Но сына вашего я заберу с собой.       — Нет! — тут же возразила она и заревела сильнее, прижимая к себе сына. — Нет! Не смей приближаться!       — Иначе что? — медленно протянул он. — Думаете, в состоянии защитить его? — его лицо стало угрожающим. — Или себя?       Юнги тёмной тучей навис над ней. Она, конечно, осознавала, что не сможет ничего сделать, но добровольно отдать сына монстру она не могла. Всё, на что хватали её силы, — это сжимать сына крепко и плакать горько, безысходно.       — Ну тише, чего вы так заволновались. Я буду для него хорошим братиком. Вы же понимаете, что мне ничего не стоит прикончить и вас. Поэтому я советую быть умнее вашего мужа. Просто воспользуйтесь шансом и попрощайтесь с сыном, — Юнги чуть наклонился к ней, протягивая свою ладонь. Женщина вся дрожала, с ужасом глядя на чужую руку, и что есть сил прижала сына к себе, будто силясь спрятать чадо. — Видите, я не монстр, я ведь дал вам возможность попрощаться.       Женщина напугана и в первую очередь за ребёнка, что так жалобно сжимал чужую одежду маленькими пальцами. Женщина понимала: Юнги нужен Чонгук а точнее его исцеляющие слёзы, его он не станет убивать, а вот её — запросто. Она краем глаза глянула на окровавленный меч и поспешно вытерла лицо руками, прежде чем отстранила от себя голову Чонгука, чтобы взглянуть в его глаза.       — Малыш, тебе… Тебе всё же придётся пойти с ним.       Где-то послышалось самодовольное хмыкание, но женщина не обращала на это внимание, она лихорадочно проводила ладонями по лицу плачущего сына.       — Нет, мамочка! Я не оставлю тебя.       — Послушай, Чонгук, — мать пыталась улыбаться, хоть слёзы продолжали бежать по её щекам. — Ты уже взрослый и должен понимать, что взрослые иногда делают что-то, не потому что им это нравится, а потому что так велит жизнь, — замечая, как чужая рука потянулась к сыну, мать напоследок прижалась к Чонгуку, прошептав тихо на ухо: — Я останусь здесь. Буду ждать тебя столько, сколько это понадобится.       Её дрожащие руки расторопно гладили его по волосам, словно боясь не успеть.       Мальчик не успел ничего ответить, его силой оттащили от неё, словно оторвали от сердца, после чего их окутал мгновенный холод. Чонгук брыкался, махал руками, пытаясь за что-то схватиться, удержаться, тем самым сорвал с рук матери отцовскую рубаху, которую ещё долго будет прижимать к груди.       — Нет! Мама! Мама!       Его словно не слышали — мать уронила лицо в ладони, утопая в собственных слезах. Чонгук хотел сорваться к ней, обнять крепко и никогда не отпускать. Но он не мог. Его всё отдаляли от неё. Тащили прочь, словно щенка.       Чонгук всё ещё не верил, что всё это взаправду, он жмурил глаза, пытаясь отогнать от себя ужасное видение, но как не открывал их, картинка не менялась.       Юнги ни на что не обращал внимание, вышел на улицу, волоча за собой мальчишку, цепко держа его за волосы. Хлопнул дверью, оставив там спасшую его когда-то от голода женщину вместе с мёртвым супругом. Чонгук не переставал плакать, он продолжал кричать, звать маму, боролся, пытался освободиться от тянущей его руки, но его силы ничтожны по сравнению с Юнги.       Дотащив до ограды, его, подобно щенку, швырнули на землю. Чонгука внезапно оглушило звонким звуком, он на миг замер, глядя на когда-то родного человека, что за считанные минуты превратился в совершенно незнакомого. Его дрожащая рука потянулась к щеке, на которую пришла жёсткая пощёчина, с его глаз безвольно скатились слёзы, детские губы сжались в полоску, он с ужасом смотрел в карие глаза, пытаясь понять, как это могло произойти, как его любимый, заботливый братик мог превратиться в… монстра.       Чонгук с ужасом смотрел, как его запястья завязывали верёвкой, которая уже была привязана к забору. К забору, у которой когда-то он впервые услышал имя Юнги, у этого же забора они лежали вечерами, глядя на звёздное небо. У этого забора когда-то Юнги учил лепить из снега забавного человечка, чьё лицо они вместе украшали маленькими камешками. У этого забора Чонгук однажды подвернул лодыжку, тогда Юнги успокаивал плачущего мальчика, приглаживая больную ногу. Сейчас Юнги не обращал внимание на его слёзы.       Сейчас он привязывал его к этому самому забору.       Оставив его валяться на земле, Юнги обернулся и направился к той же двери, ведущей в дом. Детское сознание никак не могло принимать происходящее за реальность. Мальчик уткнулся лбом о землю, шкрябал пальцами траву и кричал — так, чтобы не слышать грохот, идущий из дома, кричал, чтобы не слышать возгласы матери.       До него никак не доходило то, как за один день, ничем не примечательнее остальных, человек, который заботился о нём, защищал, стал тем, кого надо бояться. Ему невыносимо это осознавать. Чонгука всё глубже пробирало страхом, и прежде чем он успел понять, его руки сами потянулись к узлу на заборе. Он всегда был крепко привязан, его маленькие пальцы долго возились с этим, он не успел его отвязать, как дверь родного дома вновь скрипнула, выпуская оттуда человека, облачённого в старые отцовские доспехи. Меч больше не был в руках, он был спрятан в ножнах. Чонгук помнил, как когда-то Юнги выпрашивал у отца эти доспехи, но тот наотрез отказывался их отдавать, говорил, что доспехи и меч отобрать у воина можно лишь… убив его.       Юнги быстрым шагом подходил к нему, доспехи шумели, звеня в ушах.       — Мама! Я хочу к маме!       Увидев, что мальчик пытался отстегнуть себя от забора, он криво усмехнулся и сам начал его отцеплять.       — Не пойдёшь ты к ней, малыш, — узел правда крепкий, но Юнги ничего не стоило его развязать. — Теперь у тебя есть только братик, которого ты всегда будешь слушаться, — размотав верёвку от забора, он намотал его на свою руку, оттянул его, безмолвно приказывая подчиниться. — Не будешь послушным, я убью твою маму, — глаза мальчика вспыхнули, с ужасом посмотрели на чужую спину.       Его потащили в конюшню. Чонгук перестал бороться, безвольно следовал за старшим. Казалось, в этот день изменилось всё. Всё, к чему Чонгук привык, всё, что он любил, перестало иметь значение, и теперь впервые он не чувствовал прежней радости и свободы. Сидя в седле, теперь он не чувствовал той радости и трепета в сердце, держась за спину Юнги.       Они скакали долго. Отдалялись от родного дома всё дальше и дальше, где солнце не было таким ярким, а воздух — чистым.       Чонгуково сердце разрывалось от таких перемен, он впервые вдали от дома и не с родителями. Он снова начал кричать, брыкаться, просился к маме к папе, и тогда Юнги сбросил его с лошади и избил. После Чонгук перестал что-либо ощущать, его глаза закрылись. Когда он очнулся, рядом никого не было; он лежал на полу в совершенно незнакомом доме, где ничего не было, в углу лишь пустынно стоял сундук. Чонгук хотел было встать, убежать, но всё, на что хватало сил, — это звать тихим шёпотом:       — Мама… папа…       Он лежал так всю ночь, единственное, что его согревало, — это рубашка и память о родителях. Он проплакал всю ночь, его слёзы текли по щекам, скатывались на зудящие от верёвки запястья, раны тут же заживали, Чонгук смотрел на это и понимал, что его дар, который должен спасать людей, погубил его.       Юнги пришёл ближе к рассвету. Чонгук знал, что он всегда слеп по утрам, потому ждал его. Но на этот раз Юнги не лёг привычно на его колени, Чонгук не склонялся над ним, прижимая его щёки ладонями.       Шаги Юнги громкие, оглушающие — он подходил медленно, встал перед ним, возвышаясь над сидячим ребёнком. Чонгук не переставая дрожал, глядя на скрипучий пол. Он положил на пол пустой бутылёк и отошёл к стене, опускаясь там на пол. Чонгук непонимающе смотрел на тускнеющие глаза Юнги, не зная, что должен делать, потом он вздрогнул от голоса, переставшего быть родным.       — Ты плакал всю ночь? — его голос не заботливый, скорее, упрекающий. — И понапрасну растрачивал слёзы? — Юнги сидел на полу, упершись спиной о стену. — Ты расточительно относишься к тому, что сохраняет твою жизнь, — его незримые глаза смотрели на Чонгука с отвращением. — То, что ты плачешь — это хорошо, но вместо того, чтобы понапрасну лить слёзы, будешь собирать их, — он поднял руку и указал на бутылёк, стоящий перед мальчиком.       Чонгук сбит с толку, он ещё не решил, какая из сторон Юнги настоящая. Где-то в груди продолжал гореть слабый огонёк. В глубине он продолжал надеяться, что тот Юнги, которого он всегда знал, настоящий.       — Разве… мы не будем делать это, как раньше?       Юнги прикрыл глаза, опрокинул голову назад, расслабленно упираясь в стену.       — Впредь ничего не будет как раньше.       Чонгук прочистил горло, сначала не решался заговорить, но всё же ему хотелось убедиться. И он вновь подал тихий голос:       — Но… почему? Братик…       — Братик?! — резкий голос заставил отшатнуться. Юнги оторвал спину со стены, его серые глаза взирали со злобой и упрёком. — Какой же ты глупец! Я на твоих глазах убил твоего отца! После этого ты продолжаешь называть меня братиком? — его лицо выражало отвращение. — Какое же ты ничтожество.       После этого последний уголёк надежды догорел, превращаясь в пепел.       Он старался лишний раз не говорить в присутствии Юнги, ведь тот часто раздражался. А приходил он очень редко. Дом, куда он его привёз, находился в чаще леса вдали от деревни, от людей; поблизости нет ничего или никого, кто мог бы помочь. Чонгук пару раз был в шаге от того, чтобы сбежать, но он никак не мог решиться на это. Картина мёртвого отца останавливала его. Всё, что Чонгук мог делать, — это добывать еду самостоятельно и копить слёзы, с ужасом выжидая братика.       Когда Чонгуку исполнилось десять лет, Юнги не сдержал слово, не стал учить его никаким искусствам. Он вовсе перестал о чём-то с ним говорить, кроме как иногда напоминал ему, какое он ничтожество. Он приходил только за слезами и так же молча уходил. Чонгук уже привык к такому раскладу, жил тихой одинокой жизнью, мечтая о том, что его муки наконец прекратятся. Но они не прекращались.       А один из многочисленных дней изменил всё его восприятие хорошего. Всё, чего он боялся до этого, показалось пустяком…       С момента как Юнги привёз его в лесной дом, прошло шесть зим. Чонгук научился выживать, даже нашёл себе занятие — вырезал фигурки из дерева. В тот летний день он так же беззаботно сидел на полу, поджав под себя ноги, и думал о том, что хотел вырезать лицо матери, он боялся, что забудет её. Он помнил её обещание дождаться, лишь эта мысль продолжала наполнять его надеждой, что когда-нибудь у него появится шанс сбежать.       Он лежал на полу, укутавшись в родную рубашку, готовясь заснуть, но к нему вломился Юнги. Мальчик ужасно напуган, он не ждал его, а баночка не наполнена даже наполовину. От этого стук его учащённого сердца оглушил всё пространство, когда Юнги, качаясь на еле держащихся ногах, рухнул напротив у стены.       Зрачки его не серые, но, вопреки этому, он окутал Чонгука затуманенным взглядом. От него пахло неприятно, по нему видно, что он пьян.       — Наконец-то. Я смог его увидеть, — прохрипел Юнги, и Чонгук от неожиданности вздрогнул. Он не знал, что должен ответить и должен ли вообше. Забившись в угол, он глядел на Юнги, что смотрел на пол и улыбался своим мыслям. — Он прекрасен. Такой же, каким я его запомнил, — Чонгук видел его таким впервые за последние шесть лет заточения. — Он был так рад меня видеть. А я чуть не возненавидел его. Хотел. Но не смог, — он выглядел задумчивым или, скорее, мечтательным; его пьяная улыбка не казалась устрашающей, Чонгуку на мгновение показалось, что перед ним появилась та первая личность Юнги, которая была не жестока и бесчувственна, а всегда улыбалась ему и рассказывала разные истории, утоляя детское любопытство. — Он был так близко, я мог ощутить лёгкое касание его ресниц, а его запах… — он прикрыл глаза, упираясь затылком о стену, направил лицо к верху. — Его дурманящий запах. Я будто вновь ощутил себя ребёнком, — Юнги слегка улыбнулся. — Он вновь встал передо мной на колени, — Чонгук не понимал, о ком шла речь, он и не брался об этом гадать, мальчик лишь уставился на человека, который вновь показался ему родным, тем, кто всегда защитит и не даст в обиду. — Его голос остался таким же мелодичным, — пока Юнги говорил сам с собой, Чонгуку вдруг захотелось вновь довериться. — Он ждал меня. Он был единственным, кто продолжал ждать меня.       Чонгук уловил то выражение лица, которое так нравилось разглядывать. Мечтательное, улыбчивое… доброе. Дрожа всеми конечностями, мальчик медленно начал подползать ближе. Он надеялся, что все эти жестокие обращения, все эти побои и издевательства, а также… убийства были помутнением рассудка — словно медведь впал в спячку, так же и Юнги, которого он знал, попросту вздремнул, а его заменили.       Он приближался медленно, как котёнок к протянутой руке. Он подошёл совсем близко. Глаза напротив всё ещё прикрыты, он сидел, расслабив тело. Тогда и Чонгук позволил себе расслабиться, взглянуть на прикрытые глаза с надеждой, будто мысленно прося Юнги вернуться.       Его тело пронзило резкой болю. Его охватила дрожь. Он с ужасом смотрел на распахнутые глаза напротив, которые смотрели на него с прежней ненавистью. Чонгук потянулся к руке, что схватилась за его горло, крепко сжимая.       — Не смей. Смотреть на меня. Никогда.       Слова вылетели из него, будто плевок в лицо. Чонгук отшатнулся, вцепляясь пальцами в чужие, цепко держащие его горло.       Когда хватка ослабла, и он упал на пол, то раздался в голове вопрос: «Почему? Почему это происходит?»       — Почему?! — выпалил он, не задумываясь. — Почему ты стал таким?       Вопрос вылетел прежде, чем Чонгук успел прокрутить его в голове. От звучания собственного голоса он ужаснулся и посмотрел на Юнги с животным страхом, ожидая избиения. Юнги опустился на колени, чуть придвинувшись ближе. Он начал разглядывать Чонгука с прищуром, будто впервые увидел.       — А ты повзрослел. Стал смелее, — он скользнул по нему странным взглядом, от чего все внутренности скрутились в тугой узел. Те лесные яблоки, что Чонгук ел утром, попросились наружу. — Твоя смелость — это глупость, которая тебя же и погубит, но раз ты задал такой вопрос, я тебе отвечу, — за окном царил сумрак. При тусклом свете его карие глаза отливали красным. Чонгук помнил этот взгляд. Тогда он убил его отца. — Всё началось в лесу, меня оставили там умирать. Я продолжал ждать и надеяться, что меня начнут искать, не отходил от сосны, ждал родителей, друга, но никто за мной не пришёл, — Чонгука накрыло радугой чувств, он не знал, радоваться, что Юнги делился с ним историей, или опасаться его завершения. — Я раньше говорил, что у меня нет родителей, на самом же деле, я просто их возненавидел так же, как всех остальных, и эта ненависть породила во мне силу. Женщине, что меня бросила, я уже отомстил, — он оскалился, довольно улыбаясь. — И так будет с каждым, кто когда-то смотрел на меня свысока, — не ставая с пола, он медленно подползал ближе. Взгляд, казалось, смягчился. — Кроме одного человека. Он всегда воспринимал меня равным себе, — нарочито медленно, подобно дикому зверю, Юнги на четвереньках приближался к молчаливому парню. — Этого можно было избежать, я бы продолжал подавлять свою сущность, но твои родители всё испортили, — он остановился перед лицом Чонгука почти вплотную, от него исходил отталкивающий запах металла. — Если кто и виноват в том, что твоя жизнь стала ничтожной, так это твой отец, не реши он превзойти меня — жили бы, как прежде, — пальцы Юнги слегка скользнули по красным щекам Чонгука. — Я бы остался твоим братиком.       По коже пробежал ледяной холод. Вся кровь в жилах будто заледенела, в глазах мальчика отражался ужас.       Он качал головой словно отмахивался от слов, не хотел, чтобы они были правдой. А правда в том, что Юнги никогда не был с ним добр по-настоящему. И сейчас его хищный взгляд говорил о том, что Чонгук сам привёл в дом волка, приняв его за щенка.       — Ты действительно подрос, — его рука поднялась к заросшим волосам, приглаживая, словно хозяин послушную скотину. — А ведь ты можешь оказаться более полезным.       Мальчик не понимал о чём он. Ошарашенно глядел в глаза, что так близко. Затем отстранился. Чонгук вдохнул пропитанный запахом алкоголя воздух, услышав шуршание тяжёлых доспехов. Он ожидал, что за ним последует привычный хлопок двери, что означало бы уход воина. Но звуки не прекращались. Он слышал развязывание шнурков, на пол упал меч в ножнах, он обескураженно наблюдал, как на пол продолжали падать вещи вплоть до одежды.       Юнги начал приближаться, растягивая шнурок на груди. Чонгук попятился назад, не понимал, для чего сам это делал, но внутри всё кричало об опасности. Юнги всё пошатывался. Пьяные глаза заискрились чем-то странным, опасным.       Его губы вытянулись в кривой, хищной улыбке, язык скользнул меж зубов. Он снова опустился, также приближаясь, упершись руками о пол. Чонгук оказался прижатым между стеной и чужим телом. Его касания источали холод и опасность.       Чонгуку хотелось, чтобы это прекратилось. Непонимание и ужас окутали его разум. Он всячески отдёргивал шею, избегая касаний холодных губ. Его дрогнувшие руки упирались о широкие плечи, пытаясь отпихнуть от себя тяжёлое тело, чей холод вонзался в кожу. Юнги схватил обе его руки, прижал запястья к стене, над головой парня. Его хищный сверлящий взгляд был прикован к его шее, к которой он опустился, тяжело дыша, словно проголодавшийся волк, клацнул зубами возле дрожащего кадыка.       Его влажные губы скользили вверх, остановившись возле уха.       Чонгука накрыло мурашками, каждое касание Юнги вызывало страх и отвращение. Юнги что-то бормотал в ухо, но охваченный страхом разум не мог разобрать смысла.       Его правая рука продолжала сжимать запястья Чона в стену, обездвиженное тело дрожало от касаний левой руки, что скользила от груди к бедру, заставляя морщиться. Его пальцы впились в нежную плоть в попытке содрать одежду, он яростно зарычал в ухо, сдирая одежду вместе с кожей, оставляя красные полосы. Не вынося боли, Чонгук громко всхлипнул, с глаз потекли слёзы. Юнги поднял взгляд к его лицу, подолгу смотрел, затем, облизнувшись потянулся ближе, вытянув язык, провёл им по мокрой щеке.       Затем отстранился, блаженно прикрывая глаза.       — Какая странная штука — любовь. Кого-то любишь нежно, а кого-то — причиняя боль.       Чонгук заревел сильнее, умоляя остановиться. Но Юнги не слушал, продолжая стягивать с него одежду. Чонгук боялся, хоть и не понимал, для чего Юнги всё это делал, его незрелая психика отказывалась придавать действиям Юнги смысла. Юнги отстранился, чтобы окинуть его взглядом, продолжая цепко держать хрупкие запястья. Его оценивающий взгляд заскользил по оставленным им же шрамам и синякам на дрожащем теле, его губы растянулись в довольной улыбке.       — Ты мой!       Юнги вновь прижался к нему, вгрызаясь в его шею и плечи. Крепко прижатые друг к другу колени Чонгука — единственное, что не давало Юнги прижаться сильнее, единственное, что не давало замёрзнуть от чужого тела. Левая рука Юнги без стеснений трогала Чонгука во всех местах. От прикосновений будто билось молния. Единственное, что он сейчас чувствовал, — это страх и холод.       — Тэхён… — прошипел Юнги незнакомое имя. — Тэхён… — Чонгук закричал, когда ему с силой раздвинули ноги, лишая от мнимой защиты. — Тэхён… — Чонгука охватила паника, от резкого холода лёгким вдруг перестало хватать воздуха. Он брыкался, умоляя отпустить. — Тэхён… — лихорадочно повторял он, игнорируя мольбу Чонгука остановиться. — Ты будешь… будешь моим!       Прорычал он, и Чонгука пронзило невыносимой резкой болю.       С глаз сочились слёзы, которые обречены быть слизанными колющим языком. Чонгука разрывали на мельчайшие кусочки, причиняли невыносимую боль. И, кажется, получали от этого удовольствие. Тишину комнаты заполнил нескончаемый шёпот. Сбитое дыхание Юнги. Шлепки двух тел друг о друга. И отчаянный вопль Чонгука.       Отстранившись от его лица, Юнги выпрямил спину, опрокинул голову назад, продолжал вонзаться в тело Чонгука, что неумолимо пылало огнём.       — Не надо… — вновь взмолился он в попытке достучаться до его разума. — Прошу… Юнги. Остановись…       Юнги и не думал останавливаться. Его ставшее липким от пота тело вновь приблизилось, плечи задрожали, а дыхание становилось всё сбивчивее. Он смотрел на него помутневшим взглядом, левая рука, что сжимала бедро парня, поднялась и впилась в его горло. Юнги коснулся кончиком носа его уха и сбивчиво прошептал:       — Что… я говорил о важности не перечить братику?       Обе его руки вжали Чонгука в стену, от хватки на шее у парня закружилась голова, Юнги, сжав челюсти, вновь выпрямил спину, опрокинул голову и прижал парня к стене сильнее, ускоряясь. Чонгука лишили всего, включая воздуха и свободы. Всё, на что он способен, — это стараться удержать слёзы, чтобы Юнги вновь не слизывал их с щёк. Закрывать глаза и надеяться, что вскоре это прекратится.       Под покровом ночи Чонгука повторно лишили крупиц надежды. С того момента всё изменилось. Юнги начал приходить чаще, и не просто за слезами, он продолжал порочить тело Чонгука как только вздумается, каждый раз называя его чужим именем. Это не прекращалось. Его продолжали разламывать на кусочки, а его дар собирал заново. Чонгук ненавидел себя за это, за дар, который стал для него проклятием. Открывая каждое утро глаза и убеждаясь, что кошмар не прекращался, он мечтал не проснуться вовсе. Мечтал быть избитым так, чтобы дар не смог его излечить. Но этого не происходило. Он продолжал просыпаться.       Однажды Чонгук отчаялся.       Настолько, что решил покончить со всем. Он держал в руках маленький нож, которым резал овощи и вырезал фигурки. Он был в шаге, почти решил свой исход, когда за его спиной появился человек, что продолжал сеять в его душе ужас.       — Умирать вздумал? — Чонгук вздрогнул и резко поднёс нож к собственному горлу, Юнги тихо усмехнулся. Он ничуть не выглядел взволнованным, медленно вышагивал к стулу и присел, широко расставив ноги. — Оказывается, ты тот ещё эгоист, — Юнги метнул заинтересованный взгляд на фигурку кролика, он беззаботно потянулся к ней и начал крутить деревяшку в пальцах. — О матери, смотрю, совсем не думаешь, — услышав это, вся решимость куда-то пропадала. — Она ведь ждёт тебя, — Юнги кинул на его вздрогнувшую руку мимолётный взгляд и отложил фигурку в сторону. — Решать тебе, но знай, я и слепой смогу отыскать её, и кто знает, что тогда с ней произойдёт.       Чонгуку уже не раз доводилось видеть, на что он способен. Поэтому он в это верил. Его рука с ножом упала вниз, качаясь безвольной тряпкой.       — Умница, — он хищно улыбнулся. — Больше не думай, что в праве лишать меня какой-либо вещи, — Юнги встал на ноги, приближаясь, отчего кровь в венах застыла. — Я даже из мёртвого тебя выжму все соки, — его рука потянулась к ремню, развязывая. От понимания, что за этим следует, Чонгук отвернулся, жмурясь. — Так что знай, тебе это ничего не даст. Мне решать, когда тебе умирать, — послышался грохот от упавших доспехов. Из рук отобрали нож. — Ты всё равно в моей власти.       Чужое имя, что Юнги сбивчиво шептал в ухо, склоняясь над ним, всегда будет вселять в сердце Чонгука ужас.