Нулевой голод

      — Даша! — выкрикивает в пустоту Сергей, резко присаживаясь на постели. За заколоченными окнами пробивается свет, а у парня тяжело и лихорадочно вздымается грудь. Его собственные воспоминания не отпускают, каждый беспокойный сон заканчивается её именем на губах и сжатыми кулаками.              Пешков слышит скрип половиц каким-то внутренним чутьём, руку под тяжёлую подушку суёт и наводит на источник шума пистолет, почти сразу снимая с предохранителя. Эвелон учил, «стреляешь — спрашиваешь, не нарушай последовательность, и твоя голова останется цела на добрые десять минут». Только сейчас, будучи на своей территории, не стреляет, не успевает скорее, из-за двери выходит Вадим.              — Полегче, малой, это я, убери валыну, пока кто-то не поранился, — Серёжа оценивает состояние Эвелона и видит пару ссадин на скуле, в целом, мужчина перед ним выглядит потрёпанным: чёрная футболка на плече порвана, а в некоторых местах на животе видны мокрые следы. Парень на слова своего дяди цокает, но послушно убирает оружие, теперь уже в ремешок на животе, подобие кобуры. Поспать ему больше не дадут. Он спускает ноги с дивана, садится и просыпается окончательно. Беспокойный сон сменяется беспокойным днём.              — Радуйся, что начал говорить раньше, чем я выстрелил, — чуть едко бросает Пешков, но теперь всё же улыбается, глядя на Вадю. Тот улыбается в ответ и надевает очки, что до этого покоились в футляре, лежавшем на тумбе у дивана. У Эвелона плохое зрение, не критично, но, когда он не борется за свою жизнь, ему нравится возвращаться в прошлое, в котором он мог не напрягать хрусталик лишний раз, а использовать блага цивилизации в виде стекол с диоптриями в тонкой оправе.              — Я же тебя всему научил, Жожо, как я мог попасться на твою пулю? — мужчина садится рядом на диван и ощущает, как противные пружины упираются в бёдра. Мебель под ними жалобно скрипит от каждого вдоха, и это смешно, до колик забавно. В изменившихся условиях и диван с ржавыми пружинами будет мечтой. Те, кто привык жить на самой высоте, сейчас лучшие на дне.              В словах Вадима как всегда вся правда, думает Серёжа, потому что это он три года назад спас его, вывез из Нью-Йорка и привёз в пыльный военный Бостон. Козаков тогда сказал: «На войне выживают либо сильные, либо умные, но вторые всегда могут стать первыми, а первые — вряд ли». Эвелон был бывшим военным, и теперь многое в его поведении для Пешкова стало ясным и очевидным. То, почему у него есть «кличка», почему отец Серёжи с ним никогда не спорил, уважал, бесспорно, смотрел, как на пришествие Христа, и иногда боялся. Своего отца испуганным Сергей видел единожды, и было это именно из-за Козакова. Тот перепил на посиделках, был чуть развязнее и агрессивнее, а Пешков-старший сжимал ткань своих брюк почти до того самого звука рвущейся ткани и улыбался забито. Смотрел на Вадима, как на зверя. Теперь, увидев Эвелона в деле, Сергей понимает отчасти, почему это было так.              Потому что Вадим Козаков — мастер своего дела. Точные выстрелы, никакой жалости и огромный опыт. Вадим Козаков — это наёмник, которого в Нью-Йорке все высшие круги знали, он открыто не занимался никакими незаконными делами, но чем прозрачнее всё, тем больше пыли в глаза. Потому каждый знал, кто такой Эвелон, каждый знал, с чьей семьёй тот дружит, и трижды мертвец тот, кто собрался перейти ему дорогу.              Только Серёжа узнал об этом, лишь когда эпидемия началась, пока кричал безбожно в салоне чёрного авто и смотрел на спину Вадима, который сделал контрольный в тело его девушки. Потому что Вадим долго и вкрадчиво говорил, рассказывал, что им нужно делать дальше, говорил «если ты сейчас не поставишь себе цель — то станешь чужой», говорил, что даст Пешкову всё, чтобы тот жил.              Не сказал лишь, что это не жизнь, а скорее, выживание.              Но Сергей, которому Эвелон дал позывное Жожо, потому что «твоё имя — это сила, это слабость, это та сладкая ложь, которую ты теперь должен правильно использовать», превратился в одного из цепных для Вадима Эвелона, который держит один из самых больших районов Бостона, прямо перед лицом ФЕДРЫ и вооруженных сил США. Основная специализация Козакова теперь — контрабанда, он промышлял ею и до начала пандемии, но раньше за всё отвечали доверенные люди, а вот в новых реалиях приходится действовать почти в одиночку, доверять можно единицам, и те так же редеют неумолимо.              Сергей относился к умным, Вадим сказал бы даже — к гениальным, а потому научить его быть полезным для «общества» было не сложно. Эвелон не любил держать кого-то на эмоциональной привязи, даже пройдя войны, множества убийств и ранений, это казалось самым жестоким, но с Серёжей только так и срабатывало. Вадя не хотел его использовать, но парень на чувстве, что он может быть полезным, — дышал, и Вадим дал ему работу, кров и собственную отеческую любовь, которую за жизнь ему тратить было не на кого. И для Серёжи это стало ключевым, его так никогда не любили. Уж тем более собственный отец.              — Так, смотри, Серёж, держи пистолет лучше двумя руками, у ЮСП отдача не такая большая, но это всё ещё не пластиковые пульки, — голос Вадима не насмешливый, несмотря на то, что он сказал.              Они с Серёжей стояли в кольце домов, это дальше от блок-постов военных, потому их «испытания» не были замечены и услышаны. Пешков почти злился на сюрреализм ситуации — его дядя учит его стрелять по банкам, когда сам ежедневно, с плохим зрением, стреляет в людей и заражённых, когда позволяет себе выйти из карантинной зоны только за очередной партией оружия и медикаментов. Еду обеспечивали военные, давали её по карточкам, но, если ты подхватил простуду — тебе здесь никто не поможет, либо пей кипяток, либо умирай в одиночестве. Военные, услышав о температуре, скорее расстреляют больного, не разобравшись и не спросив. А Вадим был тем самым, кто был по обе стороны, он торговал и смертью, и жизнью, потому что нельзя даровать одну жизнь, не отняв другую.              Пешкова такая политика пугала, отторгала, но он принимал её, как ЮСП из рук Вадима. Серёжа стоял, и руки уже чуть тряслись, он сжимал оружие в ладонях; металл и пластик казались ледяными, хотя его собственные руки и так были совсем мёрзлые.              — Теперь жмёшь большим пальцем, снимаешь с предохранителя… — Эвелон внимательно следил, как парень выполняет его указы, кивал, — а теперь жми на крючок и держи крепко, — Вадим отошёл чуть дальше, ожидая.              Сергей медлил, ему было страшно, а ещё он ужасно хотел попасть с первого раза. Он держал руку на спусковом крючке и молился, чтобы Вадя ничего не сказал, чтобы не спугнул его. Эвелон молчал, курил и почти не смотрел в сторону Серёжи. Потому что он знал, что тот промажет, и это нормально. Рука, не привыкшая к отдаче, не может ориентироваться, этому учатся со временем. Вадим его научит, но первый выстрел, какой бы кривой и хромой он не был, парень должен был сделать сам. Испугаться, почувствовать силу ствола в своих руках, понять, что это не игрушка, это не просто так.              И Пешков, выдохнув в последний раз, досчитал до трёх и выстрелил, позорно взвизгивая от шума пули, зажмурился, но держал ЮСТ всё так же крепко. Тот даже не выпал из его рук, будто приваренный. У Серёжи сердце било, как при тахикардии, он позволил себе сделать вдох, когда к нему подошёл Вадим и по плечу аккуратно погладил.              — Ты молодец, это было близко.              — Ты ведь не смотрел, да? — Серёжа спиной чувствовал, что нет.              — Да, но я говорю про хороший выстрел. Для тебя он первый, он и не должен был поразить цель, но, запомни, — каждая следующая пуля обязана её достичь, — парень вскинул голову в удивлении, не понимая, как у него вообще может такое получиться — он бесполезный, его в первой же перестрелке убьют… — Я тебя научу, Жожо. — и Вадим потрепал парня по кудрям.              Серёжа дал себе слово, что то, как сильно Эвелон в него верит, будет не напрасным. И снова выстрелил.              — Так, что стряслось, что ты пришёл ко мне?              — С чего ты взял, что что-то случилось? — Вадим лукаво улыбается и сцепляет руки в замок, смотрит на них, поглаживает пальцами царапинки.              — Ты приходишь ко мне гладиться, как побитая собака, и не валишься сразу спать. А ещё у тебя на лице всё написано, — Пешков действительно научился Эвелона читать, как открытую книгу, но лишь оттого, что старший это позволяет.              — Твоя правда, я напал на след Злого. Пока решал вопросы о товаре в Вэст-Энде, наткнулся на его милых друзей.              Серёжа от имени Артура Нерчука дёргается и кривится.              — Ты ходил на сделку один? Почему не взял меня?              — Мелочь, ты серьёзно думаешь, что я не в состоянии сам справиться с делами?              — По твоему лицу видно, как ты справляешься, — Серёжа зеркалит движение Эвелона, когда тот касается своей разбитой скулы.              — Думаешь, они остались в живых? — Вадим скалится, и Пешкову кажется, что для него тот всегда улыбается слишком тепло.              — Тогда я бы сомневался в том, ты ли передо мной.              Эвелон всё же встаёт и идёт за импровизированной аптечкой. Так мужчина называет дешёвое пойло, которым теперь только раны и обрабатывать, но он берёт старомодный тумблер, который этим алкоголем и моется время от времени, плещет грязно-янтарную жидкость и пьёт. Это нехорошо, отмечает Серёжа, а потому мягко встаёт со скрипучего дивана и подходит к Ваде, забирая бутылку и доставая платок из кармана.              — Так, что случилось? — говорит Пешков, прикладывая сложенную и смоченную в спирте ткань к чужому лицу. Эвелон на это моментально морщится и шипит сквозь сжатые зубы, хватку на стакане усиливая.              — Я вышел на след Злого, — перемежая слова с шипением, отвечает Вадим. — Он сейчас прячется в старом складе в Зоне Пять.              Артур Нерчук — Злой — был тем, кто подходил под описание крысы. Не обделённый силой, властью или ресурсами, он гнался за вторым очень упорно. В его умениях числилось лишь умение красиво заливать и обещать что-то, на что те, кто поглупее, соглашаются. Однако Злой долгое время работал на Эвелона. Вадим, конечно, знал о его подлой натуре, не сильно доверял, но в тяжелые времена случаются неустойки. В такую неустойку Нерчук украл поставку оружия, которая уже была «оплачена» Эвелоном. Это было не критично, но неприятно, а Вадим такого не прощал. Оружие в руках подлого человека становится орудием мнимой справедливости, баланс нарушается, и Козакову нужно с глазу на глаз объяснить это Артуру. Только крысы, как заведено, с корабля бегут первые, оттого и Вадим бегает за этой шавкой уже вторую неделю практически в одиночку, потому что доверять может только Серёже, который привязан к нему, как к семье.              — Выходим сейчас, получается?              — Хочешь, чтобы я потом его всю жизнь искал? Естественно сейчас.              Вадим отворачивается, и у Серёжи карикатурно рука с платком в чужой крови в воздухе застывает. Эвелон идёт по комнате, минует коробки с лекарствами и другой контрабандой, смотрит на пыль на кухонном гарнитуре в гостиной-студии. Пешков за ним плетётся неумело, потирая глаза кулаками. Он, вообще-то, только встал.              — Радуйся, что я тебя не поднял с собой на сделку, сейчас бы чувствовал себя так же, как я.              Жожо губы поджимает на это, руками ощупывает метательные ножи у себя на предплечьях, спрятанные в дополнительные рукава. Это служит и защитой от повторения судьбы Даши, и удобством — в бою нет времени лезть до сапога, чтобы «как в фильме», в жизни ты получаешь пулю в лоб раньше, чем отведёшь взгляд.              Они из дома выходят в пыльный город, но тут, в дворе-колодце, это не ощущается так сильно. Влажный затхлый воздух душит, а мусорка под окнами ситуацию лучше не делает. Кирпичные дома давно обросли мхом, где-то диким хмелем и плющом. Серёжа мельком улавливает диалог женщины и мужчины, стоящих неподалёку.              — Что, правда?! — парень не сильно старше самого Серёжи разводит руками, но, видя их с Вадей, замолкает.              — Мне с утра принесли повестку. Отправляют на общественные работы за Кордоном, — женщина выглядит измученной совсем, возраст определить не получается. Она опирается одной рукой о мусорный бак, а другой прикрывает глаза. Голос, в противовес тому, что она говорит, звучит совсем спокойно, без паники или же агрессии. Она смирилась.              — Что за бред? В патрулях должны быть солдаты! — возражает против всего сказанного парень, но ответ женщины Серёжа уже не слышит, Вадя окликает его, открывая металлические ворота двора ключом.              — Пятый блок-пост должен быть открыт. Мы успеем, если поторопимся, — говорит Эвелон, закрывая за вышедшим Жожо дверь обратно на замок. Иллюзия безопасности и «люксовости» района.              — До комендантского часа осталось мало времени, — резонно замечает Пешков, но шаг послушно ускоряет.              — Значит — вприпрыжку, без отдышки и с улыбкой на лице, — Эвелон для пущего эффекта натягивает уголки губ на максимум и резко отворачивается, идёт вперёд. Серёжа старается не отставать.              В Бостоне всем правит ФЕДРА — дословно, Федеральное агенство по урегулированию стихийных бедствий. Это единственный государственный орган, который перенёс начало пандемии, выше него нет ничего и никого сейчас. Соединённые штаты Америки под гнётом нового правительства полностью превратились в милитаризованное государство, в котором «борьба с заражёнными и заражением» стала идеей фикс. Не попытка остановить заражение, не попытка вылечить население, а истощить маргинализированное население. Многие умирают, даже не встретившись с заражёнными, им достаточно того насилия, что исходит от военных, подчинённых ФЕДРА и получивших безграничную власть.              Серёжа не видел Бостон до пандемии, но сейчас это — жалкое зрелище. На крышах домов военные, заколоченные или выбитые стёкла, улицы пестрят нецензурными граффити и обилием мусора, который теперь не вывозят. Нет центрального отопления, нет водоснабжения, и даже элементарный смыв воды в унитазе — это роскошь, про газ и электричество и говорить нечего. Вывески магазинов, как надгробия на домах. Повсюду баннеры о комендантском часе, в которых говорится, что, в случае нарушения, провинившиеся будут арестованы.               — Внимание! Граждане обязаны носить с собой удостоверение личности и выполнять все требования персонала, — звучит из динамиков противный женский голос, моментами похожий на механический, но он глушится звуком шин военной техники, проезжающей прямо перед их лицами.              Выходя на открытую улицу, Сергей видит, как военные, облачённые в белые защитные костюмы, ведут людей под дулом дробовика и приказывают сесть на колени. За непослушание один из мужчин получает прикладом, начиная практически реветь. Он умоляет их остановиться. Пешков старается не акцентировать на этом своё внимание, переводит взгляд вперёд, рассматривая спину Эвелона перед собой. У Вадима широкие плечи, отросшие волосы, которые он старается убирать регулярно, и, в целом, иногда Серёже кажется, что мужчина здесь и сейчас чувствуется себя во много раз привычнее и комфортнее, чем в глаженой рубашке на светских ужинах четы Пешковых.              — Смотри, а паёк-то до сих пор не раздают, вероятно снова нехватка, — говорит Эвелон, смотря на закрытые лавки, в которых обычно раздают еду. Жожо глотает слова о том, что, скорее всего, военные отлынивают или снова перепродают его контрабандистам, потому что на улицах у кирпичных пыльных стен есть глаза и уши.              Блок-пост находится буквально за соседним двором, поэтому они не сильно бегут, да и на открытой местности это безбожное привлечение внимания, которое им не нужно. Вадим суёт в руки парня документы. Старые, в которых значился Сергей Пешков, он не видел с самого начала пандемии и не сильно жалел, пусть он хоть мёртвым числится, это недалеко от правды. Часто Жожо кажется, что там, в автомобильной аварии, он умер, а здесь ходит лишь отчего-то двигающееся тело, будто заражённое спорами мутировавшего кордицепса, только вот его тело вирус приняло с желанием, с охотой, иммунная система не отторгла и не боролась, а бессознательный грибок в нём радуется и потирает свои лапки, не делая его агрессивным.              Военные у ржавых металлических ворот стоят лениво совсем, полуспят даже, но их, обвешанных оружием, обходит стороной всякий, у кого есть ум и нет власти. У Эвелона есть всё и сразу, и он идёт к ним с обезоруживающей улыбкой, протягивает свои документы, и Серёжа, копирующий единственную существующую родительскую фигуру во всём, делает так же.              — Куда идёте? — спрашивает мужчина в форме и каске с кучными чёрными бровями и загорелым лицом. Документы у обоих принимает и осматривает лишь для вида. Подделки у Вадима лучшие во всём Бостоне, в них Пешков не сомневается, только боится, что его собственное лицо выдаст волнение.              — Выходной, в гости идём, — у Эвелона и мускул не дёргается, он спокоен и почти вальяжен.              — Ладно, проходите.              — Большое спасибо, — отвечает Вадим как бы между прочим, не выдавая совсем, что из настоящего тут — только оружие. Серёжа про себя думает, что Вадя почти всё называет оружием — справедливость, улыбку, имя и психологические трюки.              Военный отходит чуть в сторону, закатывает ворота чуть больше, чтобы проход стал наиболее явным, когда за блок-постом взрывают военный фургон выстрелом из более массивной техники. Тот тут же вспыхивает с шипением масла, а военные хлопают воротами перед лицами гражданских, быстрее отправляясь на подмогу своим напарникам, которые уже находятся под обилием росчерков от пуль в воздухе. Пешкова почти откидывает ударной волной от взрыва, но Вадя держит его за шкварник, оттягивает дальше. Смотрит на это всё задумчиво и всё же решает бежать, когда видит, что фургоном это всё не ограничится.              — Давай! Быстрее! — подгоняет зазевавшегося Серёжу Вадим, но сам даже не оборачивается на парня. Знает, что тот уже бежит следом.              — Пятый контрольный блок-пост атакован «Светлячками», приказ: немедленно покинуть всем гражданским его окрестности, — женский голос скрипит всё так же, теперь её заглушает противная трубная сирена.              — Ебанные «Светлячки», — бубнит себе под нос Серёжа, хотя лёгкие от бега уже немного горят.              «Светлячки» — это террористическая организация, которая осуждает милитаризм ФЕДРЫ. Взрывает фургоны потому, что «люди должны быть свободными, а самым спонсируемым инструментом страны должна быть не война, а наука и медицина». Взгляды «Светлячков» основываются на том, что нельзя всю жизнь бороться убийством людей, нужно научиться их лечить заново, найти вакцину, спасти население и как можно скорее вернуться к нормальной жизни. Только, будь всё так просто, наверное, ФЕДРА поддержала бы их, не так ли? Светлячки используют настолько же негуманные способы в достижении своих целей, и многих это отталкивает. Серёжа же не верит никому, а потому придерживается одной политической ценности — защищать себя и то, что дорого.              Эвелон забегает в бывшее здание администрации и за Пешковым закрывает дубовую дверь.              — Твою мать, вот тебе и лёгкий путь, блять, — Вадим отряхивает себя будто от пыли, тяжело дыша.              Классические коридоры сохранились чуть больше, чем любые другие здания, но в полутьме, пыли и с бутылками на полу это больше не выглядит величественно. Где-то посыпался потолок, в другом месте дорогие обои отклеиваются, и это всё самое шикарное здание в жилом районе Бостона. На зеркальные высотки, которые зачастую падают от каждого военного переворота, смотреть больно. Жгучее солнце отражается от грязных пластин, будто это безобразное жёлтое блюдце — единственная стабильность, которая у них сейчас осталась, да и та не греет нежно, а выжигает.              — Теперь все пропускные пункты закроют, нужно обойти снаружи, — Вадим выдыхает, чуть опускает плечи, он невероятно устал. Он больше не так силён и полон сил, как был в далёкие восемнадцать, когда впервые воевал в Европе, теперь в нём осталась лишь та самая старая закалка и сила воли.              — За стеной? — Пешков спрашивает это с тем самым отвращением от самой только мысли ходить по подвальным помещениям.              — Ну, или упустить Нерчука.              Выбора тут, на самом-то деле, нет.              Они вдвоём идут вглубь здания, когда часовой, которого Серёжа не знает, встаёт со стула и направляется к Вадиму.              — Эвелон, ты видел, что там творится?              — Мапке, я там был, я буквально мог почувствовать, как мою жопу обжигает выстрелами «Светлячков». Как там восточный тоннель? — Эвелон проходит мимо, почти не смотрит на парня перед ними, и тот остаётся стоять позади.              — Нормально, только что оттуда. Патрулей нет. А вы-то куда? — всё же бежит за ними темноволосый Мапке. Он в грязной, но целой одежде, а значит — в боях не бывает, просто доносчик. Серёжа к таким относится с уважением, потому что та работа, которую они делают, редко ценится остальными, но невероятно полезна. И ловят их, по правде говоря, не реже, чем тех, кто бывает в перестрелках, Пешков бы скорее сказал, что даже чаще.       — В гости к Злому, — сдержанно отвечает Вадя, даже не поворачиваясь.              — Вы тоже?              — А кто ещё его ищет? — теперь Вадим наконец-то заинтересовывается парнем и даже ловит чужой взгляд.              — Братишкин им интересовался, — как на духу выдает Мапке, но видно, что Эвелона не особо боится. Пешков не любит тех, кто Вадю пугается, будто он зверь какой.              — Братишкин? Зачем «Светлячкам» Нерчук?              — Он мне не докладывал…              — И что ты ему сказал?              — А что я мог? Правду, конечно. Я ничего не знаю, — и руки вверх поднимает, мол, сдаюсь.              — Молодец. Не высовывайся, ладно? — Вадим дожидается кивка от Мапке, — Увидимся. — Это означает, что диалог окончен, и парень слушается, встаёт у стены и дальше за ними не следует.              — Ага, до встречи, — бросает Мапке напоследок.              Коридор будто не кончается, где-то всё же горят лампы, и Пешков серьёзно задумывается над тем, чтобы узнать, откуда здесь электричество, и попытаться достать доступ и для своей квартиры. Может, не доступ, а лишь посмотреть, как это всё должно выглядеть в работающем виде.              — Братишкин ищет Злого… С хуя бы? — спрашивает Эвелон в пустоту, шагая чуть впереди парня.              — Не нравится мне это, — комментирует Жожо, потому что это действительно странно. Зачем одному из приближённых к главе «Светлячков» заниматься какой-то крысой, вроде Нерчука? — Надо найти его раньше, чем Светлячки.              Козаков оставляет это без внимания, потому что они почти пришли. Комната с аркой вместо двери озарена светом, в отличие от тёмных коридоров без окон. Она выглядит более ветхой, вероятно, из-за непогоды, спокойно проникающей сквозь разбитые стёкла, вздувшиеся и облезлые в некоторых местах голубые обои и выкладной камин. На диване посреди комнаты в окружении пустых бутылок и старых газет сидит мужчина лет тридцати-сорока (с начала пандемии Серёже всё тяжелее определять возраст людей).              — Вудуш, это мы, — Эвелон почти будит задремавшего Сашу.              — Привет, как дела? — Вудуш в приветствии глотает букву «р».              — Паршиво, слышал небось, — отвечает Вадим, и это намёк на непрекращающуюся сирену. — Тут как, всё нормально? — продолжает Козаков, на мнущегося на противно-зелёном ковре Серёжу внимания не обращает даже. Жожо обычно на таких мероприятиях молчит. Говорят, стрелять — стреляет, бежать — бежит, отвечать — отвечает, но так он действует только с Эвелоном, остальные редко удостаиваются даже лишнего взгляда.              — Да, всё тихо: ни солдат, ни заражённых, — Вудуш кряхтит на этих словах, садясь на диване удобнее, и гладит свои сальные русые волосы.              — Вот это мне нравится, — уже веселее начинает Вадим, подходя к книжному шкафу у стены с одной стороны, кивая на противоположную Серёже, — Жожо, помоги, — И Пешков слушается, тянет дерево на себя, пока Эвелон толкает его. Бутылка, стоящая на одной из полок, падает на плечо Сергею и лишь благодаря этому не разбивается. Отодвигая шкаф, они открывают дыру в стене, которую он всё это время прятал.              Эвелон в бывшую лифтовую шахту прыгает первый, а Пешков за ним. Он чуть не падает на колени, но, за такое время уже привыкший, вовремя группируется. В подвале темно и тяжело дышать от гнили.              — Блять, что за смрад, нахуя они сюда парашу скидывают? — вновь задаёт риторический вопрос Козаков, но идёт вперёд намного увереннее Серёжи. Тому тут до сих пор не по себе, он бы предпочёл воспользоваться блок-постом.              Они идут по землистому туннелю, в котором свет исходит только из нескольких дальних точек от фонарей на стенах. Подвальные помещения не всегда были соединены, и люди, которым нужно было сделать себе достаточно проходов, выкапывали их самостоятельно. Тут, наконец-то, перестаёт звучать противная сирена, но Пешков этого даже не замечает, жужжит переносной электрогенератор, и вопрос о том, откуда в здании есть свет — отпадает.              Двое выходят к комнате, из которой и исходил свет. Похожая на мастерскую, оббитая дощечками стена у углового длинного стола. Такие столы обычно у различных ремонтников, на дощечках должны висеть инструменты, а на столах, в идеале, лежать чертежи и то, что повесить нельзя. На столе два камуфляжных рюкзака, в некоторых местах заштопанные и грязные, «Глок» Вадима, респираторы пластиковые и патроны.              — Наши вещи никуда не делись, — кивает Эвелон, начиная собирать рюкзак. Серёжа поступает так же, на его рюкзаке одна из немногих вещей, напоминающих ему о Даше — брелок с Хэллоу-Китти. Он бережно стирает с него пыль, но выпадать из реальности в мысли о девушке себе не позволяет. Для этого у него есть ночь и кошмары.              — Патронов немного… — отмечает вслух Жожо, задумчиво почёсывая подбородок. На его «Хеклер и Кош ЮСП» найти патроны не проблема, «45 АЦП» — самый распространённый в Америке калибр, самый надёжный.              Этот чёрный пистолет Серёже Вадим и подарил. В тот же день, когда научил стрелять, сказал, что первое оружие должно оставаться со своим хозяином до конца жизни: его собственной или пистолета. Пешков тогда всю ночь в темноте смотрел на черный матовый ствол и гладил его аккуратно, будто он в его руках — сокровище. Уснул на рассвете, трусливо сунув тот под подушку, услышав, как Вадим заходит в квартиру. Эвелон и вида не подал, что парень «спит» и до самого вечера его даже не трогал. «ЮСП» свой Серёжа полюбил, как то самое ценное, что надо непременно сохранить. Вадя говорит, что «это «Глок» должен хранить жизнь, а не ты его», но Жожо остаётся при своём. Как ты к оружию, так и оно к тебе.              — Ну так не промахивайся, — подстёбывает Вадим и идёт вперёд, накидывая свой рюкзак на одно плечо.              Пешков чужую издевку не замечает даже, потому что он никогда себе промахиваться не позволяет. Каждый патрон — как рана на магазине его «ЮСП», и кто Серёжа такой, чтобы растрачивать их понапрасну.              Серёжа напоследок бросает в ранец фляжку с водой — вряд ли пригодной для питья, однако смочить горло, подержать во рту и промыть рану — самое то. Но если не выбирать по вкусу, то и пить её не проблема. Натягивает рюкзак на плечи, лямки поправляет и идёт за Вадимом из комнаты.              Они выходят в коридор, в котором резко начинается тупик, состоящий из завала металлическими бочками и сдерживающими их красными деревянными плоскими фанерами. Вадим подходит к ним первый и выставляет руки, сцепленные в замок перед собой, чуть сгибая ноги в коленях.              — Давай, подсажу тебя.              Пешков подходит, руки на чужие плечи кладёт для комфорта, ставит ногу в замок из ладоней и пружинит вверх, сразу хватаясь за фанеры, подтягиваясь на руках, немного кряхтя от этого. Не встаёт сразу с коленей, а вытягивает руку для Козакова, тот крепко цепляется и подпрыгивает. Серёже остаётся лишь за плечи его подтащить и задержать. На импровизированном втором этаже почти сразу видна дырка в низком «потолке», от которого Вадя и Жожо чуть пригибают головы. Через дыру они выбираются уже самостоятельно, закрывая свой путь дверью, лежащей неподалёку. Теперь они оказываются в заброшенной кофейне, выполненной в противных нежно-розовых тонах. Окна выбиты, кафель разбит, а где-то и совсем порос мхом. Природа берёт своё.              Мужчины выходят на улицу, и теперь они практически не в карантинной зоне, тут ФЕДРА ни за что не отвечает. Можно спокойно нарваться на заражённых, но зато здесь тихо, нет плакатов о комендантском часе и не слышно противный женский голос из колонок. Поют птицы, даже слышны насекомые. Они идут по району, который заброшен только людьми, и это намного лучше, чем те места, где есть так называемая цивилизация. Потому что природа — удивительно — от кордицепсной инфекции не страдает так, как люди. Она живёт дальше, разрастается, и моментами Серёже это кажется наиболее правильным.              За машиной в одном из дворов Вадим берёт лестницу и подтаскивает к стене дома из красного кирпича. За плакатом с рекламой магазина одежды оказывается проход в стене. Через него они попадают в квартиру. Внутри бильярдный стол и, даже спустя три года запустения выглядящий мягким, уголок, состоящий из дивана и двух грязно-бежевых кресел. Вероятно, раньше это была квартира кого-то зажиточного, а сейчас здесь только муравьи да поросль трав.              — Так, теперь вниз, — говорит Эвелон и указывает рукой на лестницу, ведущую на первый этаж. У Жожо в первый раз от такого маршрута голова кружилась, но за три года он уже привык, что ничего простым здесь быть не может. Они спускаются по скрипящим доскам, Серёжа даже не тянет руки к поручням — кроме заноз и липкого ощущения гниющего дерева никакой поддержки те дать не могут.              — Думаешь, оружие ещё у Нерчука? — спрашивает Пешков, лишь бы заполнить затянувшееся молчание. Да и Вадим выглядит задумчивее обычного, это нервирует и заставляет переживать.              — Надеюсь. Ради его же блага, — Серёжа знает, что это ложь. Что бы Злой им не сказал, сегодня его убьют. Такого отношения к себе Вадим не прощает.              — Если вернём товар, сбыть его будет несложно, — это Пешков говорит уже больше для себя, флегматично отмечает. За последние три года он научился многому, в том числе и просчитывать вероятности в различных жизненных ситуациях. Вероятность того, что Гаечка осталась бы жива в тот вечер, была меньше одного процента, слишком многое сложилось против них, хоть он до сих пор многое и не понимал. — Кстати, а когда следующая партия?              — Стой, споры, — Эвелон рукой останавливает Сергея и показывает на кучку грибов в конце комнаты, на входе которой они застыли. Мерзкие мутировавшие сосискообразные бордовые отростки торчат из разных углов и испускают противный «дымок». Обычно это значит то, что где-то рядом бродят заражённые. Вадим надевает респиратор, и Серёжа торопится сделать то же самое.              Дышать в них тяжело, подобие противогазов чуть душит — они не первой свежести, но всяко лучше, чем совсем ничего. Чем дольше они плутают по зданию, тем сильнее становится туман, отчего приходится включить фонарики — они на солнечной батарее, благодаря этому работают почти всегда. Серёжа их самолично заряжает, время от времени кладя в дырку меж досок, которыми окна в их квартире заколочены.              Они доходят до очередного прохода в стене, за которым виден просевший потолок; приходится опуститься на корточки и ползти так. В конце этого завала Пешков видит труп заражённого, который цветёт и пахнет, — от него и разросся кордицепс, но вряд ли от одного трупа его было бы тут столько.              Вадя идет вперед, по памяти ища проход, когда они, кажется, оказались в тупике. Эвелон подходит к шкафам, закрывающим арку, и начинает двигать один из них, когда потолок, который этот шкаф, вероятно, и держал, обваливается. Сергей дергает Вадима за плечо на себя, за секунду до того, как кусок потолка размозжил бы парню череп.              — Ты цел?!              — Да, тут потолок проседает.              — А я, по-твоему, не вижу? — говорит Пешков и идёт в проход первым.              — Осторожно.              Они пролезают через узкую щель между остальными шкафами и, слыша кашель, пугаются. Мужчина в комнате, в которую они забрались, лежит на кафеле, прижатый шкафом.              — Чёрт, блять! — выругивается Эвелон, шарахаясь от звука. Серёжа держит себя в руках.              — Помогите! Пх-ха, маска сломалась, — у противогаза мужчины действительно треснутое стекло. Дело хуево, если говорить честно. — Не хочу превращаться, — Эвелон начинает пятиться дальше, почти тут же отворачиваясь. — Не бросайте меня.              Серёжа в тумане не видит глаз мужчины и благодарен за это, когда выстреливает тому чётко в голову. Ему не жаль человека перед собой, он исполнял его «последнюю волю» — чем раньше ты остановишь чужие страдания, тем лучше. Особенно для них — неизвестно, когда тот, надышавшись порами, превратился бы в монстра.              Пешков поднимает лежащий рядом пистолет мужчины и забирает себе — там даже остались патроны. Оружие, которые ты забираешь у покойника, тому уже не принадлежит. В моменты, когда Серёжа убивает таких, как этот человек, он ощущает себя врачом. Неправильным скорее, тем, который прописывает каждому больному эвтаназию, но у него нет выбора. Нет лекарств, нет надежды и нет даже проблеска того, что заставило бы его руку дрогнуть. Пешков не чувствует запах, но уверен, что разливающаяся по полу бурая кровь пахнет металлом.              Плутая по развалинам, они слышат ещё издалека — бегуны. Это недавно заражённые, что держатся группами. Кордицепс полностью контролирует их физико-моторные функции, и за счёт того, что тела ещё не подверглись сильному гниению, они отличаются особой быстротой и ловкостью. Самое главное — не дать группе бегунов, которые сбегаются на споры кордицепса, окружить себя.              Пешков идёт вперёд, слыша чуть отставшего от общей группы бегуна, и душит его захватом, ломает позвоночник, перекручивая шею. Противный хруст всё же тише, чем выстрел пули, который призвал бы сюда сразу всю толпу. Эвелон страхует позади, но из виду парня не упускает. Они медленно продвигаются дальше, слыша мерзкое чавканье и звук ломающихся костей.              Жожо нашаривает в кармане костет и надевает его, медленно, на полусогнутых ногах продвигаясь дальше. Он уже видит двух бегунов, которые лакомятся чьим-то телом, и не сильно надеется, что ему удастся избежать встречи с ними. Женщина-заражённая нападает на него первая, но получает кастетом по скуле. Сталь сносит ей часть кожи, та становится лишь злее, рядом же Эвелон, который со спины душит мужчину-бегуна, кривя губы на то, как заражённый в его руках барахтается, пытаясь цапнуть. Пока Серёжа добивает женщину, Эвелон уже стоит, готовый помочь, но та издаёт последний хрип и прекращает попытки встать.              — Ну вот и всё, — выдыхает Эвелон и светит фонариком в лицо Жожо. У того зрачки на свет не сужаются, миоза не происходит. — Чёрт, надо выходить на воздух.              Оставшуюся дорогу они пробегают практически молча. Серёжа восстанавливает дыхание, Вадим свои мысли. Мидриаз у Пешкова явление частое, вот уж у кого глаза зеркало души. На нехватку кислорода, на яркие эмоции, на любой удар головой у Сергея зрачки становятся с блюдца и ни на какое воздействие светом не реагируют. Эвелон такого пугается, правда, ибо в жизни раньше с таким не сталкивался.              Они выходят на улицу, наконец-то снимая маски с лица. Жожо жадно дышит, обилие зелени радует глаз, он смотрит на всё это с любовью, вспоминая беззаботные уроки ботаники.              Теперь мысли о том, что кордицепс не может заражать людей, кажутся ему смешными. Кордицепс действует как выключатель нервной системы для человека. Единственное, что интересует Пешкова, остаётся ли сознание заражённого живым, или вирус гуманен и лишает его дополнительных страданий, запуская, допустим, наркотическую реакцию? Как в очках виртуальной реальности, бегуны лишь смотрят фильм, пока их тело убивает собственных друзей. Тогда будет ли гуманно вылечить тех, кто уже обратился, реально ли это? Скорее всего нет, но, создав вакцину, у них была бы возможность не допустить заражения, а это уже решение половины проблемы — нет новых заражённых, появится шанс перебить старых. И можно будет… Что? Жить как раньше? В мире с разрушенной экономикой и политикой? Как заживёт бывшая страна свободы, если сейчас здесь нет даже медицины? Пешков не знает.              — Вот за что я люблю природу. Город — воняет.              Эвелон на это хмыкает, но мысленно соглашается. В природе той черни, свойственной для людей, нет, конечно же, и это не может не подкупать.              Теперь они заходят в бывшее, похоже, служебное здание через спрятанную дыру за хмелем. Серёжа идёт за Вадимом, наслаждается тем, что дышится, наконец-то, хорошо и свободно. По пути они заходят в очередную «карантинную зону» и надеются, что их не поймают легавые. Так просто ходить по оцепленной территории нельзя.              — Давай сюда, — говорит Эвелон, открывая дверь того самого склада, где, по его словам, скрывается Нерчук. Тут нет света из-за заколоченных окон, и они вновь включают фонарики. Серёжа почти тут же замечает патроны на столе у стены и сгребает их, быстро пряча в рюкзак.              Но территория здесь немаленькая, и в каком именно здании прячется Нерчук — приходится лишь догадываться. Они выходят на открытую площадку и видят охранников Злого. Понимают это по недоброму взгляду и сжавшимся кулакам. Их трое, а Вадим с Жожо лишь вдвоём, но это не проблема. Каких-то особо умелых бойцов тут не встретишь, Серёже жаль, что выстрелами они могут привлечь военных. Но выбора не остаётся.              — Уёбывайте отсюда, если жить хочется, — говорит чернокожий мужчина крупнее остальных. Вадим на это скалится.              — Я без Злого никуда не уйду, — разводит руками, почти ломает комедию, как кажется Серёже.              — Я сейчас мозги тебе вышибу, сука! — кричит охранник. Эвелон понимает, что такими визгами вероятность привлечь военных становится лишь выше, поэтому лучше не тянуть. Если намечается перестрелка — стреляй первым.              — К черту, — говорит Вадим и наставляет «Глок» на мужчину; тот не успевает и вскрикнуть, валится на бетон от пули промеж глаз. Двое пытаются то ли выстрелить в них, то ли убежать, но у них не получается, Жожо добивает их, особо не тратя время и пули.              — Молодец, Ковбой, — Эвелон чуть хохочет и обходит тела, идёт вглубь павильона.              Заходя в очередное здание склада, они натыкаются на людей Нерчука снова. Серёжа стреляет в затылок стоящему к ним спиной мужчине, а другого врукопашную добивает Эвелон. Они оба никогда не признаются, что убийства простых людей отдают сладкой горечью — одновременно спокойно, что они не заразятся от них, и грустно, что, в целом, у ребят был шанс. Но Вадим знает, каждый, кто полёг от его руки или «Глока» — делал свой выбор сам, и он за них ответственности не несёт.              Они добираются до самого большого строения, находящегося совсем на пристани. Здесь можно не переживать о том, что их выстрелы услышат военные, поэтому Жожо и Эвелон разбираются здесь с самым большим сосредоточением людей быстро и тихо, не тратя лишний раз пули. Каждый раз Вадим комментирует то, что Серёжа буквально воспринял его слова на обучении стрельбе, — он никогда не промазывает, даже если это будет значить схватить пулю самому. Он благодарен за почти год университета, где у него были такие предметы, как первая медицинская помощь — парень научился латать себя уже в жизни, но основой всегда служили те скудные знания, которые он получил в то время.              Они доходят до маленького офиса и уже знают, что Злой спрятался там. У того не осталось людей, да и выбора, по факту, тоже. Но, встречая их на пороге, тот выпускает, наверное, целую обойму, только Серёжа и Вадим понимают, что тот делает так хуже для себя — они прячутся за стенами.              — Мы хотим поговорить, — начинает Эвелон, и это, если не вдаваться в подробности, правда.              — Идите нахуй с такими разговорами! — Нерчук визжит и снова стреляет.              — Убери пушку, — спокойно говорит Серёжа и слышит очередной выстрел, а дальше — только щелчки. Патроны у парня закончились.              — Нахер пошли! — и из дверного проёма летит пистолет. — Жожо почти смеётся от глупости этого человека, но, слыша топот, бросается бежать за Злым.              Погоня продолжается недолго, Нерчука останавливает сетка между двумя складами и стоящие позади него Эвелон с Серёжей. Тот упорно трясёт преграду перед собой и старается не оборачиваться. Его «идеальный» план дал брешь, и Артур не знает, в какой момент. Будь Пешкову это интересно, он бы рассказал, да они здесь не за этим.              — Привет, Злой, — мило говорит Вадим, смотрит с восторгом. Крыса, заставившая его побегать две недели, наконец-то перед ним.              — Эвелон, Жожо, — мямлит парень, но оборачивается. Улыбается истерично, будто уже вымаливает прощение. — Мы ведь без обид?              — Ну что ты? — говорит Эвелон, видя, как Артур пытается «обойти» их, прямо перед их глазами. Но Вадим реагирует быстрее, поднимает железную балку и бьёт вздумавшему бежать парню по ногам, ставя «подножку», тот падает в строительную пыль лицом.              — Мать твою! — кричит от боли Нерчук, разбивая о бетон нос. По его лицу уже бегут две струйки крови, и Вадя на это плотоядно улыбается.              — О, знаешь, мы скучали.              — Что бы про меня не наговорили вам, всё фигня!              — Пушки! Мне нужно знать, где пушки, — пинком в живот прерывает Нерчука Вадим. Серёжа смотрит на это без особого интереса, лишь контролирует, насколько они тут одни.              — Д-да, да. Тут есть проблема… — начинает блеять Злой, и Пешков ухмыляется, видя, как Эвелон теряет терпение. Тяжёлый ботинок проходится по чужому лицу, размазывая грязь, пыль и кровь.              — Хорош орать, говори.              — Я продал их, — отвечает Нерчук. Серёжа видит, насколько Вадим на грани взрыва, но допросить до конца нужно.              — Не понял.              — Мне нужны были деньги, долг платить.              — А нам ты, то есть, не должен? — Эвелон хмыкает и берёт чужую руку в захват, дополнительно фиксируя лежащего на земле. Не то чтобы Артур молчал, Вадиму просто хотелось, чтобы тот был честным. А с крысами только по-подлому.              — Дайте мне время, хотя бы неделю! — у Злого почти истерика, он чуть ли не плачет.              — Знаешь, я бы подумал, не попытайся ты нас убить. У кого пушки?! — кричит в самое ухо и скручивает руку, до того противного натяжения в связках.              — Не могу, дайте пару дней! — и Вадим не выдерживает, ломает парню руку. Тот кричит истошно, как свинья, визжит и плачет. У Пешкова такие картины давно не вызывают никаких чувств, кроме усталости от громких звуков.              — Где. Наши. Пушки? — чеканит каждое слово Козаков, давая понять, что без ответа он не уйдёт. Эвелон не медик, но знает, что костей у человека достаточно, чтобы ломать их по чуть-чуть, выбивая информацию.              — Они у «Светлячков». Я продал их им, — сквозь зубы говорит Нерчук.              — Что? — Серёжа не знает, в шоке он из-за того, что Злой вышел на самих «Светлячков», или из-за того, что тем могла понадобится его помощь с оружием.              — Эй! Их почти не осталось, мы можем пойти и добить их, и вернуть оружие! — Артур смотрит тем самым взглядом щенка, а Эвелон начинает подниматься с корточек, недовольно отводя взгляд. — Ну что? Перебьём этих хуесосов, вместе мы справимся!              — Хуйня план, — говорит Вадим и стреляет в лоб Нерчуку. Больше от него нет никакой пользы. А верить в то, что он хоть на что-то сгодится и не принесёт проблем, после всего, что Эвелон из-за этой паскуды только сегодня прошёл, никто не станет.              — А дальше-то что? — наконец подаёт голос Серёжа, отталкиваясь от стены, на которую опирался всё это время. Причал, недалеко от которого они стоят, красиво купается в закате, но Пешкову оранжевые переливы сейчас в определённой степени неинтересны.              — Идём выручать товар.              — Как?              — Как-нибудь блять! Не знаю я, когда следующая поставка, потому у нас нет выбора, — почти скрипит Эвелон и идёт вперёд. Без малейшего представления, куда, собственно, надо идти.              — Осталось только на них выйти, — соглашается Пешков. Он уже начинает следовать за Вадимом, как из-за угла сначала доносится женский голос, а потом появляется и его обладательница.              — Это будет несложно, — это Оляша. Серёжа её знает, потому что она одна из тех «Светлячков», кто в Бостоне бывает чаще, чем на самой их базе. Оляша скорее женщина, чем девушка, но благодаря мнимому комфорту, которого у многих сейчас нет, сохранилась намного лучше других и выглядит хорошо, насколько новая реальность позволяет.              — Ну вот и «Светлячки». Как раз темнеет, «ищите свет», — Вадим хохочет от сюрреализма ситуации, но подозревает, что Оляша тут стоит давно, а значит, суть вопроса понимает. — Пушки, что он продал, были не его, отдай их.              — Так дела не делаются, — начинает тяжело ступать женщина, и Пешков замечает, что она ранена в живот, чуть ниже печени. Тот, кто стрелял в неё, явно был идиотом, смерть от ранения в этой области маловероятна, даже в таких плохих условиях. — Я за них заплатила, хочешь получить их — поработай.              — Не забывайся, маленький светлячок, ты лишь сошка, — начинает Вадим, и Серёжа схватывает, что тот не в духе и не совсем здраво осознаёт всю ситуацию.              — Сколько тебе нужно талонов? — вклинивается в диалог Жожо, Оляша и Эвелон переводят взгляды на него.              — Не нужны мне талоны. Мне нужны мастера контрабанды. Такие как вы. Если поможете, верну ваши пушки — даже больше.              — А они разве у тебя? Слыхал, военные вас сильно потрепали, — начинает подключать дипломатическую сторону Вадим.              — Да, ты прав. Я могу показать товар.              Трое слышат звуки людей, вероятно военных, делающих обход. Все сразу напрягаются, не до дипломатии сейчас. Солнце всё больше садится за горизонт, не самое удобное время для стычки с военными.              — Мне пора, — начинает Оляша, отходя от них. — Решайте.              — Нам нужны эти пушки, — скрипя зубами, отвечает Эвелон и следует за женщиной.              — Следуйте за мной. Хотите сделку — пошли, — начиная бежать, говорит женщина; голоса становятся лишь громче. Никого это не радует, но они плутают по темнеющей территории пристани, петляя меж складами, прислушиваясь к звукам вокруг.              Они поднимаются на крышу одного из складов по ремонтной лестнице и застают взрыв в паре кварталов в самом Бостоне. Он яркий, ослепляет ненадолго всех троих, они почти прикрывают глаза. Это не хорошо. Серёжа проверяет Эвелона, стоящего рядом, и успокаивается. Терять ему нечего.              — Это ваши люди? — спрашивает Вадим, обращаясь к Оляше.              — То, что от них осталось. Думаете, почему я пришла к вам, — намекает на то, что выбора у неё, собственно, и не было.              Теперь они проходят по крышам, и Серёжа не совсем понимает, куда именно они идут. Где-то внизу лают собаки, может бродячие, а может свора обученных, военных.              — Почему сейчас? — спрашивает уже Серёжа. Он идёт следом за женщиной, а Вадим эту цепочку замыкает. Закатное солнце уже неприятно слепит, но Пешков рад и ему. Когда станет совсем темно, идти по шиферной кладке на крышах станет травмоопасным.              — Мы все сидели тихо, планировали уходить из Бостона, но им нужен козёл отпущения, они спровоцировали нас.              — Как это получилось?              — Мы пытаемся защищаться, — уклончивые ответы от женщины Жожо не сильно удовлетворяют, но, с другой стороны, Оляша с ним и не на исповеди — по сути, сейчас она их наниматель, а они молчаливые исполнители, но та ниточка неприязни, которая есть, лучше делу совсем не делает.              Они заходят через окно в пристройке на крыше в помещение. Оляша спрыгивает на пол и зажимает рану чуть сильнее.              — Как ты? — уточняет Пешков, ему почти кажется, что он может чувствовать металлический запах крови.              — Выживу.              Они петляют по комнатам, но выходят из здания и почти сразу прячутся за грузовым ящиком, перед ними патруль военных.              — Стойте, тут солдаты. Выход под мостом, тут близко, — говорит женщина, тяжело дыша.              — Больно их тут много, — приценивается Эвелон и тянется за «Глоком». Серёжа собирается сделать то же самое со своим «ЮСП», как Оляша их останавливает.              — Прокрадёмся тихо, хотя я знаю, как вы любите пострелять, — Пешков почти смеётся от такой наглости, кому-кому, а не ей, состоящей в террористической организации, говорить им о том, что они напрасно убивают людей.              — Там видно будет, — всё же соглашается Вадим, но оружие из рук не убирает. — Всё, пошли.              И они идут перебежками, прячась за различными грузами, раскиданными тут и там. Идут на полусогнутых ногах, где-то совсем на корточках ползут, опасаясь военных. Эвелон и Жожо не сильно боятся, но нанимателя слушаются, получается. Они заходят на ближайший склад и со спины начинают душить двух военных: Жожо и Оляша. Серёжа уже видел её в боях пару раз, но так близко, раненой и использующей только свои руки — впервые. Это поднимает её в глазах парня.              Оляша не самая низкая фигура, но и не такая высокая, как тот же Братишкин, как один из самых приближённых к главе «Светлячков», в глаза ни одного, ни второго Пешков не видел, но уверен, что они того стоят, потому что даже одна их женщина руководит отрядами, принимает контрабанду и вот уже как сорок минут водит их по заброшенным складам с огнестрельной раной в животе. Серёжа даже не уверен, перевязана ли она там, но надеется на это. Не хотелось бы чтобы их нанимательница умерла раньше, чем показала оружие.              Они добираются до моста, не потратив ни одной пули и не получив дополнительных, и это радует. Там, в бетонной стене действительно оказывается дверь, ведущая в техническое помещение, и они втроем быстро юркают туда.              — Куда мы идём, Оляша? — Эвелон уже чувствует неладное, не могут «Светлячки» хранить оружие на территории, сплошь и рядом кишащей военными.              — За мной, я покажу, — она уже хрипит от боли, поэтому Серёжа решает не давить и взглядом останавливает Вадима от этого.              — Внимание! Начался комендантский час! Все, кто находится на улице без разрешения, будут арестованы и предстанут перед судом! — звучит тот же противный женский голос из колонок, напичканных повсюду, и, честно, Серёжа никогда не успевает по нему соскучиться.              — Что выносим-то? — спрашивает Жожо, пытаясь понять, какая вообще точная задача. Работая на Эвелона, Серёжа переправлял оружие, еду, иногда технику. Всё это нужно было нести почти на себе, изредка удавалось "завести" какую-то машину, но бензина не было, а потому руки Пешков накачал знатно. Живя в семейном коттедже, он в жизни бы не представил себя, таскающим коробки за черту Бостона, но жизнь распоряжается им, как хочет.              — Я покажу.              Оляша открывает дверь и буквально вваливается в комнату, падая на колени. Появляется астматичная отдышка, она, вероятно, до последнего держалась от боли и кровопотери. У всех есть свой предел. Серёжа порывается ей помочь, поднять с пола, как к его горлу приставляют клинок — не сильно умно, потому что в таком положении его легко выбить из рук.              — Отвали от неё! — звучит истерично голос парня, и Жожо даже удивляется. И глупости, и неумению, и какой-то тупой отваге этого человека. Только, чтобы вывести Серёжу из строя, одной необоснованной смелости недостаточно. Он выбивает точным ударом нож из чужой руки и заламывает её, наконец-то смотря на того, кто перед ним. Щуплый русоволосый парень оленьими зелёными глазами смотрит на Серёжу зло и похоже пытается… дать ему пощёчину? Пешков перехватывает и вторую руку и смотрит на то, как парень в чёрном худи начинает трепыхаться, делая больнее лишь себе.              — Отпусти, — говорит Оляша с пола, но Жожо и взглядом не ведёт. Он в замешательстве. Никто на его памяти не был настолько… глуп, чтобы так неумело кого-то защищать. Бессмыслица. Ничего не стоящие старания лишь усложняют чужую жизнь, но эта непосредственность в глазах напротив… занимательная?              — Что, уже и смазливых мальчиков вербуете? — задаёт вопрос Эвелон и хмыкает, глядя на впервые за столько лет оторопевшего от кого-то Серёжу. Мальчишка не подходит под бойцов «Светлячков», те сильные, но и не выглядит как один из учёных — они из своей лаборатории, которая далеко за пределами Бостона, не вылезают совершенно. Потому главу и их приближённых увидеть никому, кроме самих «Светлячков», не удавалось.              — Он не из наших, — поднимаясь с помощью Вадима, говорит единственная девушка в комнате.              — Что случилось? — замечая рану у Оляши, спрашивает парень, так и стоя с зафиксированными руками. Жожо же изучает его с ног до головы, подмечает мушку на щеке и почти чистое лицо. Это странно. Весь парень перед ним странный и иррациональный, будто вылизанный, может, чуть пыльный, но целый и высокий, даже чуть выше самого Серёжи.              — Я нашла помощь, — Вадим почти чертыхается от этой женщины, вот надо ей говорить загадками. — Но сама не пойду.              — Я тоже останусь с тобой! — парень вскрикивает и снова пытается вырваться из рук Пешкова.              — Ваня, — строго отрезает Оляша, и Серёжа наконец-то отпускает чужие руки. До него слова доходят, как через толщу воду, и он понимает, что вот это — он округляет глаза на Ваню сильнее — и есть их контрабандный груз. — Другого шанса не будет.              — Стоп! Так речь о нём? — Сергей впервые взрывается и говорит, не думая.              — Группа наших будет ждать у Капитолия, — продолжает Оляша и потирает виски.              — Да уж, не ближний свет, — Эвелон на этих словах складывает руки на груди, отводит взгляд в одно имеющееся здесь окно, в котором даже сохранены стекла, пусть они настолько грязные, что на них можно рисовать.              — Вы справитесь. Отведёте — вернётесь — оружие ваше. Вдвое больше той партии, — Серёжа уже почти не слушает, ходит кругами по комнате и ничего не понимает. Человек, парень — это не какая-то ценность, кто бы он ни был, зачем устраивать такой фарс из-за бесполезного подростка. А Ваня перед ним именно таким и кажется — щуплый, чистый, даже подставить со спины нож к чужой шее правильно не может. У парня было столько возможностей ударить Пешкова той же головой, пока тот его держал, но Ваня-белоручка даже не попытался.              — Кстати о нём. Где оно? — Вадим чуть обводит взглядом мельтешащего вокруг Пешкова, но пока его не трогает. — В нашем лагере, — изредка поглядывая на кровь на своей ладони, говорит Оляша. Она полусидит на столе, её грудь вздымается очень тяжело, но, несмотря на минутную слабость, когда она упала, она продолжает держаться. Удивительная выдержка. — Покажешь — тогда и договорились, — Эвелон за бесплатно не работает, это того не стоит.              — Пойдёшь со мной и увидишь сам, меня подштопают, но Ване в ту часть города нельзя. Жожо за ним присмотрит.              — П-подожди! Я на это не подписывался, — всё же говорит Серёжа, останавливаясь совсем рядом с парнем.              — Ты что?! Я с ним не пойду! — пищит Ваня.              Вадим от какого-то долбоебизма этого по-настоящему долгого дня лишь прыскает со смеху в кулак.