предатели умирают в одиночестве

      — Я прекрасно понимаю, почему ты так упираешься, но давай посмотрим фактам в глаза, Дазай. Трое раненых, не считая Акутагавы, которому, к слову, тоже досталось. Ему бы сейчас передохнуть, а не снова сутками из подвала не вылазить.       Дазай тихо фыркнул, закатив глаза. Как будто бы Мори действительно так сильно переживал за Акутагаву. Всего лишь еще один повод избавиться от Чуи: видите ли, надсмотрщик «ранен». Бедолага Рюноске рассек бровь и получил синяк на своей костлявой заднице, вот несчастье-то!       Огай тихо прокашлялся, намекая, что лучше бы Дазаю проявить больше уважения, и тот нехотя все-таки сел ровно, снова обращая свой взгляд на босса.       — Мафии потребуется ремонт. Залатать дыру в стене — это не одной секунды дело.       — Вы бы лучше Акутагаву сейчас отчитывали за то, что оставил Чую одного. Или отчет не читали? — Дазай протянул как-то язвительно, за что был снова одарен строгим взглядом. Два предупреждения. Нужно бы переставать ехидничать, а то после третьего Мори и впрямь может разозлится.       — Акутагава свое уже получил. И это не меняет итога: Чуя доказал, что не собирается быть послушным заключенным. Контролировать его сложно, и кому, как не тебе, это известно лучше всех.       Пара секунд тишины давили тяжелым грузом на плечи. Дазай прекрасно понимал, к чему клонит Мори. Но соглашаться с этим точно был не намерен. Перед Чуей Осаму готов ломать комедию, мол, ему плевать как на свою, так и на жизнь рыжего — он готов прямо сейчас застрелить обоих одной пулей. Пусть малыш Чу-Чу нервничает, ему полезно. Но когда о казни Накахары говорит Мори, дело приобретает совсем другой поворот.       Не допустить. Ни за что нельзя допустить, чтобы Огай отдал подобный приказ.       — Я согласен с вами, Мори-сан, присматривать за Чуей — задача не из легких, — кивнул Дазай, со всем уважением склоняя голову и аккуратно подбирая слова. — Акутагава с ней не справился, но это вполне по силам мне. Я понимаю, почему вы сразу не распорядились отправить меня к Чуе в темницу, и я весьма благодарен вам за заботу. Но уверяю, я уже пришел в себя от потрясения и готов к любым обязанностям, касающихся этого дела. Дайте шанс, и я докажу вам, что под моим присмотом Чуя больше не доставит неприятностей.       Дазай старался уловить все детали, каждую реакцию на свои слова. И в общем целом картина не особо радовала: Мори лишь выдохнул несколько раздраженно, цыкая, и откинулся на спинку своего кресла, начав пальцами крутить шариковую ручку. Смотрел на преемника, будто бы скорее хотел выдворить его из своего кабинета. Приказ не обсуждается. Привязанность Дазая до добра не доведет. Казнить Чую немедленно, избавиться от бомбы замедленного действия в подвале мафии и с облегчением отметить, что больше можно не волноваться о том, что в любой момент Порт может взлететь на воздух.       Риск того не стоит.       Видимо, возможность выманить у Чуи сведения о французской мафии больше не кажется боссу достойным предлогом ставить на кон базу Порта.       Нужно придумать причину поинтереснее.       У Дазая была одна, но эту тайну хотелось сохранить только между ними с Чуей. Не открывать свой козырь перед Мори, а воспользоваться им в самый неожиданный момент против Накахары, чтобы еще больше подчинить, привязать, чтобы сделать больно.       — Ты нужен мне здесь, Дазай, наверху, а не в подвале, — твердо произнес Огай. — Ты ведь не глупый мальчик. Понимаешь, что, как ни посмотри, ты просишь меня пойти на неоправданный риск.       — Он вполне оправдан. В наших интересах быть на шаг впереди французов. И нет никакого риска. Если я буду рядом, я запросто обнулю способностью Чуи. Не сравнивайте Расемон, который сдерживал Смутную Печаль лишь путем грубой силы, и мою Исповедь.       Снова вздох.       И Мори качает головой отрицательно. Дает понять, что Осаму не стоит даже надеяться.       — Все мы здесь жертвуем чем-то ради мафии. Не ты первый, не ты последний, кто лишается дорогого человека из-за долга перед Портом. Я не могу пойти на твое предложение, ты должен понимать. Мне жаль, что так вышло, но сегодня Чуя умрет, Дазай.       Огромных усилий стоит не выказать испуг и боль, которые несут за собой слова босса. Дазай думал, что готов их услышать, но на деле фраза попросту выбивает из колеи, заставляет на секунду задержать дыхание.       Молчание длится всего пару мгновений, но в голове Осаму уже прошла целая вечность. Перед глазами рисуются картины того, как кто-то из второсортных подчиненных взводит курок, а сам Дазай?.. А самому Дазаю наверняка прикажут держать Чую, чтобы тот пулю способностью не остановил или, что еще хуже, Порчу не активировал. Ужасные картины, как Дазая забрызгивает кровью Чуи и как его еще теплое тело валится к ногам преемника Порта. Как пуля взбивает всмятку мозг напарника и проходит навылет, ломает череп, оставляя после себя страшную, раскуроченную выходную дыру. И Чуя смотрит на Дазая еще не помутневшим, но уже не живым взглядом, если, конечно, будет чем смотреть, если его прекрасные голубые глаз из орбит не выпадут.       Дазай сглатывает.       Чувствует холодный пот, выступивший на спине, но изо всех сил все еще старается держаться невозмутимо.       Понимание, что попытка с крахом провалилась, приходит, когда до ушей доносится собственный севший голос:       — Я приструню его. Я займусь его воспитанием, Мори-сан.       — Дазай. — звучит строго, бескомпромиссно в ответ.       — Если вы согласитесь дать мне шанс... возможно, я смогу оказать вам ответную услугу.       Наконец-то на лице босса промелькнуло что-то новое: удивление и заинтересованность.       — О чем ты?       — После предательства Чуи мафия потеряла часть своей силы. Не будете же вы отрицать того, что Чуя был сильнейшим нашим бойцом? — пульс понемногу нормализовался, голос больше не дрожал. Самоконтроль вернулся. — Я познакомлю вас кое с кем, кто вполне возможно сможет занять его место.       Забавно то, что выбор, который Дазай предоставил Чуе, теперь пришлось делать и ему самому. Делать его с какого-то черта ужасно не хотелось. Хотелось оставить все на своих прежних местах. Наверное, что-то похожее чувствовал и Чуя, когда получил смс-ку от нотариуса Селин. Разница только в том, что Дазай, пусть и был не особо рад принимать решение, но сделал это без колебаний. Он выбрал Чую. Он всегда будет выбирать Чую. Жаль только, Чуя больше никогда не выберет его.       В глазах босса заиграла интрига.       Дазай знал, что у него получилось отсрочить казнь Чуи. Но пустота внутри почему-то снова напомнила о себе, сжирая все эмоции, лишь бы избавиться от тошнотворных горечи и вины. Дазаю не больно, нет. Ему плевать. Как и плевать на то, что Чуя больше никогда не обратится к нему ласково по имени. Никакой боли и никакого сожаления — пустота поглотит все.

***

      Шаги.       За несколько дней Чуя начал, кажется, бояться их. Инстинктивно напрягался, стоило только услышать, как по коридору эхом отдается стук чьей-то обуви. Обычно после звука шагов дверь открывалась и появлялся кто-то из работников темницы, назначенных помощников Акутагавы, и спустя меньше часа таких визитов Чуя просто стонал на полу своей камеры, чуть ли не кровью харкая, чувствуя, как все тело, покрытое синяками и ссадинами, ломит от боли. Вчера, уже ближе к ночи, Чуе даже не задали, как обычно бывало, вопросов о французской мафии. Вчера он сразу получил тяжелый удар кулаком в живот, после которого, судя по ощущениям, внутренности перемешались в кашу. Вчера — это был не допрос, это было наказание за то, что попытался сбежать. После второго удара, уже ногой по ребрам, Чуя мог только жалобно скулить и просто молиться, чтобы это скорее закончилось. Акутагава не появился, Дазая тоже не было рядом, но сопротивляться Чуя не пытался. Уже сегодня он пытался задать себе вопрос, почему не стал защищаться, но даже думать, казалось, не было абсолютно никаких ни сил, ни желания.       Вчерашний визит был явно не подарком Дазая. Тот работал по-другому, по-своему, и его наказания были куда хуже, чем удары кулаками. Вчера — это был акт воспитания Мори, наверное. Или месть Акутагавы? Хотя куда там. Акутагава вчера уже успел ответить за свою разбитую бровь. Следы от Рассемона ощущались больнее, чем от обычных ударов. Так что наверняка все-таки дело рук Мори. Своеобразное приветствие от босса (бывшего) и напоминание, что с непослушными пленниками мафия не церемонится.       Взгляд Чуи потухший, разбитый. Дазай постарался. Одна только физическая боль вряд ли когда-то смогла бы довести рыжего до такого поникшего состояния. А вот Дазай мог. Ни для Чуи, ни для самого Осаму это секретом не было.       Получается, «дрессировка» проходит как надо, Дазай?       Чуя даже усмехнулся.       И снова шаги.       Лежа на настиле, бывший мафиози все же повернул голову в сторону двери. Акутагава стоял в углу, опираясь о стену, с прикрытыми глазами. Со стороны можно было подумать, что дремал, но Чуя прекрасно осознавал, что, стоит ему и пальцем не так шевельнуть, как Рассемон тут же схватит и обездвижит.       Шаги ближе.       Снова пытки? Снова кто-то захочет ударить с такой силой, что внутренности вывернет наизнанку? Снова кто-то будет выкручивать суставы? Снова кто-то прикует к стулу и задаст сотню вопросов, за неверные ответы на которые Чуя получает по голове? Забавно, что правильных ответов он правда не знал, но кто же поверит? Может, снова электрошокер в ход пустят? Или на этот раз иглы под ногти? Или бочка с водой, в которой на глазах Чуи захлебнулся не один пленный темницы? А может...       А что, если это Дазай?       Волосы на макушке, кажется, зашевелились, встали дыбом. Чуя затаил дыхание, со страхом округлив глаза. Нет уж, лучше пусть его хоть разорвут по кусочкам заживо, только не Дазай. Только не Дазай, пожалуйста, только не он.       Когда дверь открылась, Акутагава не двинулся с места. Лишь приоткрыл лениво один глаз, даже голову не поворачивая, боковым зрением улавливая фигуру только что вошедшей Коё. А у Чуи словно бы от души отлегло. Словно бы камень с плеч упал. Не Дазай.       — Рюноске-кун, — голос Коё был чем-то встревожен, Чуя чувствовал. — Не оставишь нас на пару минут?       Кивок.       Акутагава вышел, а Озаки выдохнула облегченно и, стоило двери снова закрыться, поспешила к Чуе. Подошла ближе, осматривая темные гематомы, которые выглядывали кое-где из-под рубашки, и поджала губы. Не знала, что сказать, только смотрела с сожалением.       Чуя ожил мгновенно. Приподнялся не без труда, но даже не поморщившись, и глянул на наставницу с появившимся блеском в глазах. Заговорил тихо, шепча одними губами, боясь, что кто-то может услышать, хотя в камере они и одни:       — Вы нашли ее?       В ответ — тишина.       Пару секунд Коё молчала, а затем виновато покачала головой и едва ли ощутимо вздохнула, присаживаясь на край «кровати» и поправляя кимоно. Блеск в глазах Накахары померк так же быстро, как и появился. Он кинул такое же почти не слышное и безэмоциональное «ясно» и поджал колени, давая Озаки сесть удобнее.       — Не нашла, но... думаю, я должна кое-что тебе рассказать, Чуя.       Невольно Чуя снова напрягся, предчувствуя плохие новости. Озаки сомневалась, снова замолчала на пару секунд, а затем шумно сглотнула и продолжила все-таки:       — Как и просил, я отправилась по адресу, который ты мне дал. И... Чуя, — она подбирала слова, долго не решалась, но сказать помягче о подобном никак не вышло бы. — Они все мертвы, Чуя.       Осознание пришло не сразу.       Но через пару секунд накрыло с головой, болью отдаваясь за грудью и не позволяя вдохнуть. Комом стояло в горле и ощущалось жжением в глазах.       — Два дня точно уже прошло. В доме все вверх ногами стоит, несколько трупов я нашла в гостиной, еще один на кухне.       — Среди них... был... ребенок? Девочка с рыжими волосами? Совсем маленькая?.. — голос осип. Чуя не узнал бы его, если бы слышал не только звон в ушах.       Вместо слов Коё положила ладонь в знак поддержки на плечо ученика. Заглянула ему в глаза с такой печалью и сочувствием, что Накахара почти что смог различить в ее взгляде жестокое, но правдивое «мне жаль, но уж лучше бы она была среди них». Рыжий и сам это понимал. Для ребенка, потенциального эспера, оказаться в лапах Порта — участь похуже смерти.       — Нет, Чуя. Ее забрали.       Воспоминания нахлынули как-то сами, неконтролируемо.       В тот день, когда Чуя получил сообщение из Франции, он на мгновение очутился в прошлом шестилетней давности. Время, проведенное с Селин, всплыло в памяти так четко, будто с последней их встречи прошло не шесть лет, а всего-то пару месяцев. Все это время она не забывала его, помнила. Любила ли? Или просто хранила в сердце его образ и те мгновения близости, не только физической, но и душевной? Из сообщения он узнал, что Селин мертва. Убита. Тогда Чуя даже не подумал, что это может быть не простым совпадением, ведь, в конце концов, Селин была дочерью босса марселькой мафии, и понятное дело, что ее жизнь всегда находилась под угрозой. Теперь же знал: дело рук Дазая. Дазая, который улетел в Марсель утром того же дня, когда все случилось. Из того же сообщения Чуя узнал, что в случае своей смерти Селин просила своего нотариуса связаться с Накахарой и рассказать о том, что у них есть общий ребенок. Что шесть лет назад она забеременела и решила, что, даже если Чуя вернулся в Йокогаму, она хочет вырастить их дочь. Хочет, чтобы частичка его всегда была рядом с ней. Дурочка. Они ведь были знакомы всего пару дней. Как найти объяснение подобной преданности? В момент, когда узнал об этом, Чуе даже стало стыдно за то, что сам он довольно быстро стер Селин из своего сердца. Сам он всецело посвятил себя человеку, который в итоге Селин и погубил. И была бы на это хотя бы достойная причина, но нет. Дазай сделал это, только чтобы проверить, насколько «прочна» любовь Чуи к нему.       Самым смешным Накахаре казалось то, что Дазай знал о его коротеньком романе с француженкой все эти шесть лет. Каким образом, Дазай? Неужели ты правда напрягся тогда, чтобы узнать, кто оставил Чуе тот блядский засос? Неужели смог раскопать информацию, наверняка же засекреченную, о дочери босса мафии Марселя? Чуе становилось смешно, стоило только задуматься, что темный гений Порта потратил не один день, а может, и не одну неделю, чтобы узнать, с кем переспал во Франции его напарник. А еще становилось страшно.       Понимал ли Дазай на момент, когда летел во Францию, что у Селин есть ребенок от Чуи, Накахара не знал. Но вовсе бы не удивился, если бы Дазай был в курсе и этого.       Теперь его слова ощущались по-другому.       «Правда думаешь, что можешь хоть что-то сохранить от меня в тайне?»       Не думает. Теперь Чуя так не думает, честно. Теперь Чуя боится, что Осаму знает о нем даже больше, чем сам Чуя знает о себе.       Реми назвали не французским именем в знак того, что наполовину она была японкой. Признаться, Чуя очень нервничал перед встречей с ней. Он никогда не видел себя в роли отца и не думал, что сможет найти общий язык с ребенком. Даже сомневался, действительно ли стоило забирать ее к себе в Японию, а не подыскать достойный приют с лучшими условиями. А затем, когда увидел среди толпы в аэропорту рыжую пятилетнюю девочку с глазами Селин — карими, поглядывающими так серьезно, но в то же время с коварным ехидством, — узнал в ней свою дочь сразу же. И сразу же понял, что все сомнения были напрасны. Чуя проникся к ней теплом быстро. Почти весь день заняла морока с документами, но благодаря тому самому нотариусу Селин, который сопровождал ребенка, все прошло довольно гладко и быстро. Решение оставить мафию и уехать вместе с Реми как можно дальше от своей прошлой жизни далось не просто, но Чуя понимал, что другого выхода у него попросту нет. Если он хочет подарить дочери нормальное детство и счастливую, обычную жизнь, в которой можно не бояться, что не сегодня так завтра враги Порта придут по ее голову, выбора нет.       В итоге Чуя решился.       Когда шел к боссу просить разрешения уйти из организации, был готов, что его прикончат на месте. Поэтому решил оставить Реми там, где в случае чего она будет в безопасности. Детство в трущобах было не самым лучшим вариантом, Чуя знал это по себе, но другого выхода не было. Еще с тех времен, когда его звали Королем Овец, у Чуи осталось несколько хороших знакомых из той части города, которую обычно все обходят стороной. Положиться он мог только на них. Выбирать не приходилось, потому что все остальные его «доверенные» так или иначе были связаны с Портом, а именно от него он так желал уберечь Реми. Так что перед тем, как идти к Мори, Чуя оставил ее в трущобах. А вместе с ней — приличную сумму денег человеку, которому вверил свою дочь, на тот случай, если не вернется. И ушел.       Ушел с расчетом на то, что заберет ее уже следующим утром. Что уже завтра они вместе сядут на поезд Нагою. Уедут из Йокогамы навсегда и обзаведутся новой жизнью. Может, когда-то Чуя правда привык бы ко всей этой спокойной обыденности и действительно стал бы хорошим отцом, который готовит вкусные завтраки и не задерживается допоздна на работе. Может, когда-то, даже несмотря на то, что тоскует по Дазаю, смог бы найти женщину, которая хотя бы попыталась бы заменить для Реми Селин. Может, все могло бы быть не так уж и плохо.       Может.       Но случилось по-другому. Случилось так, что Чую схватили уже на пути к Реми. Ему не хватило каких-то жалких два часа, чтобы уехать из города и скрыться от преследований мафии. Случилось так, что Дазай подставил Накахару и обвинил в сотрудничестве с той самой французской мафией. Теперь-то Чуя догадывался, что за доказательства такие преподнес он Мори: сложно не согласиться, что рыжий связан с марсельской мафией, когда у Чуи с дочерью их босса есть общий ребенок. Случилось так, что кто-то (действительно, кто же?) узнал, где Чуя спрятал Реми, и забрал ее. И теперь рыжему приходилось переживать не только за свою жизнь, но и за жизнь дочери.       Чуя закусил губу, прикрывая глаза. Казалось, будто бы он попал в какой-то кошмар. Хотелось просто проснуться.       Реми всего пять лет. Она добрая и любознательная, любит животных, терпеть не может помидоры, ее любимый цвет — фиолетовый, а еще она очень скучает по Селин. Чуя успел узнать о ней совсем немного, но этого уже было достаточно, чтобы понять, что Реми не место в мафии. Ни в мафии Марселя, ни в Портовой. Тогда почему?..       — Я перерою все архивы, Чуя. Я подниму на уши всех, но я найду, куда Мори ее отправил. Я присмотрю за ней, Чуя, слышишь? — уже более уверенно и твердо произнесла Коё, но Накахара лишь покачал головой, наконец-то выныривая из своих раздумий. Голос его был все таким же тихим и неживым.       — Не стоит. Она не у Мори. У Дазая...       Глаза Коё моментально расширились. Не сдерживая гнева и горечи, она резко поднялась на ноги. Чуя заметил, что даже пальцами тронула рукоять катаны, будто бы готова прямо сейчас найти Осаму, из-за которого все это происходит, и самолично отрубить ему голову. Пусть Коё и не славилась импульсивностью, Чуе почему-то показалось, что сейчас женщина и правда хочет наделать глупостей, поэтому он быстро придвинулся, потянулся рукой и схватил наставницу за рукав кимоно, заставляя обернуться. Ее взгляд был полон злости и желания пролить кровь. Такой Чуя не видел ее очень и очень давно, если вообще когда-либо видел.       — Не стоит... Коё-сан, прошу, вы не спасете ее таким способом. Мори не оставит это так просто, и вы просто погубите себя. И тогда я точно не смогу это выносить и дальше...       Пару секунд Озаки сомневалась, но в итоге все же тихо выдохнула, убирая ладонь с рукоятки меча. Сделала шаг навстречу к Чуе, а затем обняла, прижимая его голову к груди. Обняла с материнской нежностью и заботой, стараясь утешить и подарить хотя бы немного человеческого добра, которое сейчас так нужно было Чуе.       — Все будет хорошо, — тихо прошептала она, поглаживая Накахару по рыжим спутавшимся волосам. — Пока что не все потеряно, дорогой. Мы что-то придумаем. Я помогу тебе, и все наладится...       Чуя слушал ее ласковый голос с прикрытыми глазами и чувствовал, как в душе медленно разливается тепло. Он чувствовал безграничную благодарность наставнице за то, что она на его стороне, что переживает все это вместе с ним. Озаки была единственным человеком, которому Чуя мог доверять сейчас. И от одной только мысли, что из-за одного необдуманного, импульсивного решения он может потерять ее, в сознании рождалась паника. Коё не заслуживает такой участи. Она достойна лучшего, нежели стать жертвой в этой странной, не совсем Чуе понятной игре Дазая.       Дазай... Помяни лихо — и вот оно, здесь.       Его шаги не были слышны. Либо тот подкрался беззвучной походкой, либо же Чуя просто на какое-то время растерял всю свою бдительность, но показался Дазай абсолютно внезапно. Накахара даже не заметил скрежета тяжелой двери камеры. Просто в какую-то секунду взгляд зацепился за высокую худощавую фигуру, так и застывшую в дверном проеме.       Сердце на секунду ушло в пятки. Чуя тут же отпрянул от Коё, уставившись на бывшего напарника взглядом, в котором смешались абсолютно все эмоции: страх, что Дазай сделает снова что-то ужасное, надежда, что он расскажет что-то о Реми, отвращение из-за горестного ощущения предательства, злость на все острые ножи, которые Дазай вогнал в спину Чуи и которые все еще словно бы торчали там, сзади, не позволяя даже дышать полной грудью... радость ли?.. ведь Дазай снова смотрит на него своим привычным любящим взглядом. Снова улыбается, кажется, даже без колкости, наблюдая, как Чуя обнимает Коё, и в его глазах точно можно прочитать «прижмись ко мне так же, пожалуйста».       Стоило Коё тоже осознать чужое присутствие, как женщина резко повернулась, сталкиваясь взглядом с Осаму. И тут же изменилась в лице. Огромного труда стоило ей снова не схватиться за рукоять катаны.       — Ты... какого черта ты забыл тут, сукин сын?       — Анэ-сан, зачем же так грубо? — после секундного молчания Дазай выдохнул с едва ли заметной улыбкой, делая шаг.       Чуя затаил дыхание.       Взгляд Озаки стал еще более суровым. Будто бы она вот-вот — и вцепится преемнику босса в горло.       Прямо как Дазай тогда вцепился в горло Чуи. Накахара помнил это так четко, что на секунду почти что физически снова ощутил его хватку у себя на шее.       А потом Дазай отошел в сторону.       И Чуе показалось, что это все действительно сон. Что прямо сейчас он проснется на своей кровати, оглядываясь почти что истерично по сторонам, но рядом никого не будет. Что темница, как и история с французской мафией — это так, его воображение. Не реальность, а видение. Ну потому что поверить в то, что прямо сейчас Чуя на самом деле снова смог увидеть Реми, было практически нереально.       Накахара сглотнул, чувствуя, как внутри все покалывает от волнения. Перевел полный недоверия взгляд на Осаму, словно бы спрашивал «в чем же подвох?», но в ответ получил лишь едва ли заметную улыбку и слабый кивок.       Коё тоже замерла, не смея нарушать тишину, повисшую в камере.       — Ну же, Реми, смелее, — улыбнулся Дазай, подтолкнув слегка смущенную и сбитую с толку девочку, которая теперь уже вместо него стояла в дверном проеме и не решалась войти. Чуя почему-то не сдержал улыбки, поправляя свою рубашку, стараясь скрыть под ней все ссадины и синяки, хотя прекрасно понимал, что спрятать все уж точно не выйдет.       Она сделала пару шагов в центр камеры, с недоверием рассматривая голые, выцветшие плесенью стены. С ощутимой боязнью глянула на Коё, которую видела впервые в жизни, а затем перевела взгляд на Чую, наконец-то едва ли заметно улыбнувшись. Реми прижимала к груди мягкую игрушку, плюшевого медвежонка, которого Чуя ей уж точно не дарил. Осознание, что это постарался Дазай, слегка дезориентировало, потому что Накахара уж точно не этого ожидал от него. От своего бывшего напарника рыжий мог ждать сейчас только подлости, мерзости, любого зла, лишь бы сделать больно ему, Чуе. Но у Дазая, кажется, остались крупицы совести. Кажется, он не собирался использовать Реми, как средство, чтобы еще раз вывернуть наизнанку все чувства Чуи. Девочка выглядела хорошо, одежда была чистой, волосы аккуратно собраны в хвостик, глаза не были заплаканными... все указывало на то, что никто или ничто не угрожало ей все эти дни. Но, даже несмотря на факты, поверить в то, что Дазай так просто мог смириться с существованием Реми и оставить ее в покое, Чуе было не по силам. Накахара знал, нутром чувствовал: что-то здесь не ладно.       Коё, кажется, абсолютно дар речи потеряла. Воочию видела перед собой маленькую, не старше шести лет девочку, очень похожую на Чую. Признаться, до этого момента, пусть и не сомневалась в словах Накахары, все равно до конца не могла поверить в тот факт, что у ее ученика действительно есть дочь. А теперь же самолично убедилась. И факты, пусть и не были сюрпризом, все равно порядком шокировали. Озаки наблюдала за тем, как Реми вдруг срывается с места и подбегает к Чуе, обнимая, как тот улыбается ей в ответ, ласково поглаживая по волосам. Видела его теплую улыбку и банально не могла опомниться от потрясения.       — Анэ-сан, так вас теперь бабкой можно считать? — язвительный голос Дазая раздался совсем рядом, и женщина все же перевела на преемника Мори острый взгляд.       — Что это за представление, Дазай? Зачем ты привел ее сюда?       — Чтобы Чуя мог с ней увидеться, — будто бы действительно удивившись вопросу, пожал плечами шатен. — Вы только посмотрите. Чиби, кажется, рад. Не знаю, как вам, а мне приятно видеть, как он улыбается.       У Коё была примерно сотня аргументов, чтобы возразить, потому что нет, Дазай, тебе, кажется, куда приятнее наблюдать за его страданиями. А значит, и девчонку не ради Чуи сюда притащил. По крайней мере, не ради того, чтобы он порадовался. Но Озаки банально решила не устраивать сцен перед Реми. Не хотелось пугать ее криками при первой же встрече.       — И госпожа Коё, я запрещаю вам приходить сюда снова.       Улыбка Дазая тонка и дрянная. Коё тут же перевела свой взгляд снова на него, отвлекаясь от теплой картины воссоединения Чуи с дочерью, и сощурилась не так с удивлением, как с недовольством, даже несколько ядовито       — Что же, я думаю, тебе следует еще раз повторить порядки и иерархию мафии. Я такой же член исполнительного комитета, как и ты, Дазай. Не зазнавайся и давай себе отчет в том, кому и какие приказы отдаешь, а ни то это может выйти тебе боком.       — Да, прекрасно помню. А вот вам бы все-таки следовало ознакомиться с документами, которые босс подписал сегодня утром. Теперь я отвечаю за Чую. Дальнейшая его судьба целиком и полностью в моих руках. И это в моем праве — ограничивать его в общении с теми, кто, по моему мнению, неблагоприятно влияют на его допросы. Ведь, Анэ-сан, я же говорил, — Дазай медленно повернул голову, наконец-то встречаясь взглядом с Озаки, и довольно протянул, почти что что заурчал от наслаждения переиграть наставницу Накахары, — в этом деле даже вам Порт не может всецело доверять. Чуя довольно близок вам, вы шепчетесь тут наедине о чем-то... к тому же в прошлом вы уже пытались бежать. Как же я могу быть уверен, что вы с малышом Чу-Чу не пребываете в сговоре против мафии? Боюсь, в моей душе поселились сомнения насчет вас, Коё-сан. Так что, будьте добры, не мешайте, пока я не поделился своими догадками по поводу вас с Мори-саном.       Гнев в Коё буквально вскипал с каждым сказанным Дазаем словом. Он же прекрасно осознавал, что ни о каком заговоре и речи быть не может, что Коё просто пытается... помочь? Дазаю не нужно, чтобы Чуе кто-то помогал. Дазаю нужно сломать его. Зачем? В чем причина? Этого Коё не понимала. Но зато прекрасно осознавала, что теперь в заложниках у Дазая находился не только Чуя, но и его дочь. И так просто Озаки оставлять это была не намерена.       Тихо хмыкнула, разворачиваясь в сторону выхода и, напоследок окинув взглядом Накахару, который все еще обнимал Реми, о чем-то переговариваясь с ней, произнесла тихо, чтобы одному только Дазаю и были слышны ее слова:       — Я не знаю, в чем дело. Не знаю, зачем ты это делаешь и чего добиваешься. Но в одном я уверена наверняка, Дазай. Когда все это закончится, Чуя больше никогда не сможет смотреть на тебя так, как раньше. Счастливого финала для тебя не будет, как ни старайся.       Слова Коё не были открытием. Дазай и без того прекрасно осознавал, что будущее, в котором они с Чуей продолжают быть всем друг для друга, уже упущено. Он думал, что смирился с этим. Но почему-то в сердце болезненно защемило, а в горле ком встал. Он провел Озаки испепеляющим взглядом к выходу, а затем глубоко вдохнул, стараясь взять себя в руки.       Гнев сейчас ни к чему.       Чуя не обращал внимания на напряжение, витавшее в другом углу камеры между Дазаем и Коё. Все его внимание было приковано к Реми, которая, продолжая обнимать, увлеченно рассказывала о том, что «Дазай-сан» купил ей сладостей и этого плюшевого медведя. Что они долго играли в игры на приставке, а «Дазай-сан» проиграл, так что сегодня основное блюдо на ужин выбирает Реми.       — Ты ведь поужинаешь с нами? — блеск в детских глазах заставил Чую невольно улыбнуться снова.       — Прости, не думаю, что у меня выйдет.       — Но почему? — во взгляде девочки появилось разочарование, и Чуя не нашел решения лучше, кроме как соврать. Положил свою ладонь на рыжую макушку дочери, потрепав волосы, и постарался произнести как можно более правдоподобно.       — Работа, Ри. Как видишь, я очень занят здесь... эм... работой.       На детском лице отразилось секундное сомнение, но уже через мгновение девочка выдохнула смиренно, кивая, словно бы соглашаясь.       — Ладно... но пообещай, что в следующий раз ты присоединишься к нам! Мама тоже много работает и возвращается домой очень поздно, так что мне приходится ужинать одной. Ненавижу это, — не так обида, как тоска появилась в ее голосе, и Чуя все же не смог больше притворяться. С сочувствием покачал головой и уже хотел было сказать что-то доброе, как Реми вдруг приободрилась. Взгляд ее снова засверкал радостью, и она с восторгом и искренней радостью чуть ли не воскликнула: — А Дазай-сан пообещал, что, возможно, я скоро увижусь с мамой, представляешь?       Чуя нахмурился, пытаясь понять, не ослышался ли.       А затем глаза его невольно расширились. Все тело уже по привычке напряглось, а взгляд устремился на Осаму, который только что тихо подошел, останавливаясь за спиной Реми. Взгляд не такой ошарашенный, не такой напуганный, как умоляющий, просящий.       — Ч-что?.. — одними только губами и смог промолвить Чуя до того, как Дазай положил свою руку на плечо девочки и произнес настолько спокойно и настолько мягко, будто бы вовсе и не грозил ей смертью, пусть сама Реми того не понимала. Признаться, от этого на душе Чуи стало только еще паскуднее.       — Ну хватит, хватит, принцесса, разбалтывать тут наши секреты. Мы ведь не хотим, чтобы Чуя грустил? Он наверняка будет скучать, если ты снова отправишься к маме, — Дазай обращался к Реми, но смотрел точно на напарника. Смотрел все с той же теплой, любящей улыбкой. Смотрел, будто бы только что сказал нечто хорошее, приятное и светлое, а не произнес... вот это, из-за чего Чуя мгновенно побледнел, дышать перестал. Сердце в пятки ушло, а взгляд застыл.       Может, Чуя чего-то не понял? Но... Селин же... мертва. Дазай собирается...       — А еще Дазай-сан сказал, что Мори-сан приготовил для меня много игр и что тут у меня появится много друзей!       «Дазай-сан» ухмылялся чуть поодаль. Чуя же пустым взглядом смотрел на детскую радость дочери и буквально видел, как, возможно, уже этим вечером после тех самых «игр» она будет корчиться от боли и молить о помощи в тренировочном зале мафии.       — Пап, что с тобой? — взволновано окликнула его Реми, но Чуя никак не отреагировал. Смотрел на эту ангельскую улыбку Дазая и видел в нем самого дьявола, само воплощение Ада на земле. Персонального Ада Чуи.       — Ничего страшного, принцесса. Твой папа просто устал немного. Я позабочусь о нем, а ты возвращайся к Элис. Вы же хотели поиграть в куклы?       Чуя наблюдал за тем, как она медленно разворачивается и уходит, машет своей маленькой ручкой на прощание и улыбается. Улыбается как ему, так и Дазаю, из-за чего скулы сводило от злости и несправедливости.       Дазай приказал Акутагаве провести Реми в кабинет Мори. А затем, стоило только закрыть дверь, Чуя тут же налетел на него, впечатывая спиной в стену и смотря с таким отчаянием и ужасом в глазах, одновременно с мольбой и всеми проклятиями этого мира. У него дрожали губы, и Осаму, завидев это, только ласково улыбнулся, успокаивающе коснувшись ладонью щеки, поглаживая.       — За что?.. — Чуя даже не прошептал, просипел. В горле точно ком стоял, и рыжий честно не знал, хочется ли ему расплакаться либо вырвать. Страх сковал, парализовал, плевать было даже на омерзительные прикосновения Дазая, в голове крутилась только мысль о том, что Реми здесь, в мафии. Что Мори знает о ней и что ее не ждет ничего хорошего. А ведь Чуя так пытался уберечь ее, пожертвовал всем, что у него было, лишь бы отгородить дочь от мафии. И неужели все это было зря? Неужели он бросил все зря? Оказался в этой чертовой темнице зря?       Какая же ирония.       — Ты спрашиваешь еще, — тихий смешок Дазая почувствовался покалыванием в глазах.       — Она ничего не сделала. Зачем ты привел ее сюда? Зачем же ты отдал ее мафии... Дазай, ты же знаешь, знаешь, что происходит здесь с детьми-эсперами, — голос наконец-то ломается, и Чуя чувствует, как по щекам текут слезы отчаяния. Каждый раз он обещал себе, что не будет показывать Дазаю свою слабость и каждый раз тот преподносил нечто такое, отчего не просто плакать, выть хочется.       — Она? Да, не сделала. А ты, Чуя?       Понимание накрывает волной, и Чуя захлебывается собственными слезами, медленно сползая на пол на колени, все еще цепляясь пальцам за рубашку Дазая, но не удерживаясь.       Осаму произнес это с таким упреком. Точно намекал на чувство вины, которое должен бы испытывать Накахара, потому что...       — Это же из-за тебя она здесь, любимый.       — Нет...       — Да, Чуя, да. Реми попала в руки Мори из-за тебя.       Чуя не слушал, не хотел слушать. Закрывал уши руками, отчаянно мотая головой, чувствуя, как слезы стекают вниз по щекам и подбородку. Тогда Дазай опустился рядом с ним на колени. Присел рядом, обхватывая заплаканное лицо напротив руками, и без тени улыбки или насмешки, всего лишь с тяжелым укором в глазах произнес:       — Я бы не сделал этого, Чуя, если бы ты вел себя хорошо. Но твоя выходка дорого стоит, знаешь? Мори хотел казнить тебя сегодня. Я же всего лишь предложил ему на время новое развлечение. И лучше бы Реми и правда оказалась эспером, раз уж она твоя кровинушка, потому что по-другому от нее избавятся точно так же, как и от тебя. Никому не нужен ребенок предателя и наследницы французской мафии.       — Нет, Дазай... нет же... — нужных слов не находилось, все они застревали в горле и терялись.       — Да, малыш, да. Если бы ты слушался, все было бы в порядке. Если бы ты не попытался сбежать, мне не пришлось бы отдавать ее.       Скрывать своей манипуляции Дазаю даже не приходилось. Просто потому что, даже если Чуя и осознавал, что это именно она, сделать с ней ничего не мог. Легко привить новое чувство вины тому, кто и так чувствует ее за смерти многих своих друзей. Легко загнать в угол того, кто справляется с этим и без чужой помощи. Узнав все слабости, все темные уголки души, проведя долгие десять лет вместе, Дазай прекрасно понимал: ему манипулировать Чуей не сложнее, нежели щелкнуть пальцем о палец.       — Я позабочусь о ней, слышишь? Я все еще могу присматривать за ней. Но, Чуя, ты должен быть послушной собакой, ладно?       Пара секунд сомнений, а затем — кивок. Такой слабый, едва ли различимый. Сломленный, как бы сказал Дазай, но утвердительный. Чуя согласен.       Легче легкого. И до чего же приятно... Настолько, что сдержать хоть и плохо, но все же заметной довольной ухмылки в итоге так и не вышло.

***

      Никто больше не контролировал каждый его шаг. Дазай сказал, что теперь ответственность за Чую целиком и полностью легла на него. А это значит, теперь ему и только ему решать, через какие пытки будет и будет ли вообще проходить рыжий. Только ему решать, в какую камеру Накахару засунуть, каким воздухом ему дышать и чем питаться. Если Дазай скажет, Чуя сможет существовать в темнице Порта в не худших условиях, нежели к которым привык до того, как попал сюда. Но вместе с этим, если Дазай скажет, жизнь Чуи может стать в разы хуже, чем она есть сейчас.       Рыжий шагал по коридору мафии один. Дазай вот так просто отпустил его. Отпустил с довольной ухмылкой, с блеском в глазах, с твердой уверенностью в том, что Чуя больше не попытается сбежать. И он ведь и правда не пытался, потому что теперь от его действий зависит не только его жизнь. Жизнь Реми тоже была всецело в руках мафии, и именно поэтому Накахара больше не мог позволить себе попыток бегства. Дазай чувствовал это словно бы на интуитивном уровне. Нет, не так. Дазай был уверен в этом, а потому, вручив Чуе сменную одежду (свои брюки, которые Накахаре пришлось подкачивать, и рубашку, которая ощущалась совсем уж свободно), отправил в одиночку в душ, гулять коридорами мафии.       Чуя прекрасно понимал, зачем Дазай сделал это. Осознавал, что случится после.       Как и понимал, что единственное, что ему остается — засунуть свою гордость поглубже в задницу и терпеливо сносить все. Потакать каждой прихоти Осаму, и тогда, возможно, он правда поможет спасти Реми.       Мысли в голове настойчиво нашептывали: «даже если ты будешь верным псом, Дазай все равно не убережет ее», но банально не попытаться Чуя попросту не мог.       В коридорах на него смотрели косо. Не с уважением, как еще совсем недавно, а с подозрением, непониманием, почему пленник темницы разгуливает по базе Порта без присмотра. Чуя чувствовал себя некомфортно под этими прожигающими взглядами, он больше не чувствовал себя своим в этом месте. Теперь казалось, что каждый в мафии готов перегрызть ему глотку, стоит только Мори слово сказать. Ощущение, что от всех и каждого здесь (только Анэ-сан на его стороне) стоит ожидать только подлости.       У двери кабинета Дазая он стоял долго. Все никак не решался войти. Не решался снова встретится лицом к лицу с тем, кто сломал его жизнь в основании. Но другого выбора у Чуи попросту не было.       Дверь скрипнула. Дазай встретил его с легкой и простодушной улыбкой. Тут же без слов поманил пальцем и указал рукой на тот самый диван, на котором пару дней назад зашивал рану на ноге напарника, а затем принудил его к тому, от одного упоминания чего Чую мутить начинало. А ведь раньше близость с Дазаем казалась чем-то настолько прекрасным и желанным.       — У меня есть небольшой подарок для тебя, Чу-Чу.       Чуя смотрел не на него, перед собой. Смотрел на новую бутылку виски на кофейном столике и на парочку детских книжек рядом — еще одно напоминание о Реми. Специально ли Дазай оставил их лежать здесь?       — Что на этот раз? Ты еще кого-то убил? Или написал стих о своей больной мании?       — Не язви, — голос его тут же изменился, стал более грубым. Осаму цыкнул, а звук шагов раздался ближе. Через пару мгновений Дазай был уже рядом. — Знаю, что у тебя порода весьма своенравная и волелюбная, но все-таки. Уж постарайся быть лапочкой. Пока что я всего лишь прошу. Не заставляй приказывать.       Поджав губы, Чуя вдохнул глубоко, пытаясь побороть отвращение, но, когда Дазай коснулся пальцами рыжих волос, убирая распущенные пряди за плечо, руки все равно зачесались схватить его за запястья и переломать к чертям собачьим сразу несколько костей.       А еще через пару секунд Накахара почувствовал, как что-то опускается ему на шею. Что-то вроде... ожерелья?.. колье?..       Ха... нет. Ошейник.       — Ты больше никогда его не снимешь. Посмотри, я долго выбирал. Красивый, — Дазай снова улыбался. Тонко, колко, поднося к Чуе небольшое зеркало, чтобы тот смог хорошо разглядеть свой новый аксессуар, который теперь будет неотъемлемой частью любого образа.       Чуя даже слова не смог вымолвить после того, как застежка на его шее замкнулась. Рассматривал в отражении видно, что не дешевый, черный, кожаный, украшенный серебром, но все еще ошейник. Смотрел, замерев не так от шока, как от омерзения. Еще одно напоминание, что теперь рыжий принадлежит Дазаю во всех самых отвратительных смыслах этого слова. Напоминание, что теперь он не свободный человек, а самый что есть настоящий пленник. Даже не так, собака. А затем Чуя совершенно случайно встретился в зеркале со своим взглядом, таким потухшим и пустым, словно бы уже мертвым. Лицо осунулось, под впалыми глазами затаились тени синяков, а на прокушенной губе виднелась темная корочка засохшей крови.       Во рту почувствовался горький привкус проигрыша. Таким Чуя себя не видел еще, наверное, никогда.       — Хорошо сидит, — комплимент ощущался, словно бы удар под дых. Чуя мгновенно отвернулся от зеркала, да и от Дазая в том числе, зажмуривая глаза и чувствуя, как последние остатки гордости ломаются, бьются, крошатся. И бывший напарник, которому Накахара раньше мог вверить все, сейчас пляшет на их остатках, ухмыляясь ехидно. И в голове Чуи точно голосом Осаму раздавалось: «теперь ты не больше, чем шавка», «ползать передо мной до конца жизни — единственное, на что ты годишься», «выполняй все команды хозяина».       Молчание затянулось. Чуя не открывал глаз, но все еще чувствовал тяжелый взгляд Дазая на себе. Он ухмылялся — в этом не было сомнений.       — Тебе нравится?       — Как это может мне...       — Чуя, — Осаму перебил на полуслове. И строгость в его голосе заставила Накахару чуть ли не дернуться, тут же понимая, чего от него ожидают. — Тебе нравится?       Какое-то время Накахара молчал. Банально не мог пересилить себя. Глянул снова на Дазая, который, как и ожидалось, едва ли приподняв уголки губ, смотрел на бывшего напарника теперь питомца, и в глазах его плескалась сама тьма, что-то недоброе, что-то, чего Чуе явно следовало бы опасаться.       Он не мог. Банально не мог преодолеть желание высказать Дазаю, чтобы тот шел нахуй вместе с такими подарками. Не мог переступить через свою гордость и поблагодарить за... за эти издевательства.       А затем вспомнил Реми. Вспомнил, что сейчас помочь ей только Дазай и может.       И сдался.       — Да... Спасибо, он прекрасен.       — Вот как, — довольно хмыкнул шатен, потянувшись рукой к виски на столе, а затем, налив себе, откинулся на спинку дивана, не сдержав смешков. — Рад, что тебе нравится. Но, Чуя, одного «спасибо» здесь явно будет мало.       В принципе, чего-то такого Накахара и ждал. Когда Дазай расставил ноги пошире и кивнул многозначительно на свою ширинку, попивая расслабленно крепкий алкоголь, Чуя даже не огрызнулся. Колебался всего секунды с три, а затем послушно (этого ведь от него ждет Осаму? послушания?) опустился перед бывшим напарником на колени.       Всего на несколько секунд рыжий поднял голову, встречаясь с Дазаем взглядами, будто бы задавая немой вопрос «зачем?». Зачем, если все могло быть по-другому? Зачем, если Чуя вполне мог бы делать это по собственной воле, инициативе, по любви? Ответом стала лишь очередная колкая усмешка и вальяжный взмах руки, мол, «быстрее».       На большее можно было не надеяться.       Все еще находясь словно бы между двумя огнями: между чувством собственного достоинства и страхом за жизнь дочери, Чуя какое-то время не мог решиться. Его сомнения были словно бы на лице написаны, и Дазай, разумеется, видел это. С интересом наблюдал за всем со стороны, не торопя, давая подумать, осознать, что сейчас Чуе приходится делать ради даже не такой уж и надежной возможности спасти Реми от мафии.       А еще Дазай знал, что именно Чуя выберет в итоге, как поведет себя.       Потому что прекрасно осознавал, что, пусть рыжий никогда с этим и не согласится, в душе Накахары уже проросла посеянная Дазаем уверенность: именно он виноват во всем, что сейчас происходит с Реми.       И, ожидаемо, темный гений Порта не ошибся.       Совсем медленно, но без сомнений, понимая, что другого выбора попросту нет, Чуя потянулся руками к ремню брюк Дазая. Так же неспешно расстегнул молнию, а затем склонился ниже. Старался думать о чем-то другом, старался абстрагироваться, но все мысли, будто бы назло, только вокруг одного и крутились: прямо сейчас Чуя собирается отсосать человеку, который разрушил его жизнь. Который лишил его уверенности в завтрашнем дне и который втянул в это еще и невинного ребенка, ребенка Чуи. Прямо сейчас он послушно, прямо как верный пес, исполнит любую прихоть Дазая, даже если тот заставит Накахару самого прыгать на члене и при этом стонать, как последняя сука. Просто потому что сейчас Чуя мог цепляться только за одну надежду, как помочь Реми. И эта надежда — сам Дазай.       — Уверенней, малыш, уверенней, — с легким смешком произнес тихим шепотом Осаму, стоило только Чуе вобрать в рот головку. — И постарайся хорошо. Я знаю, что умеешь.       Горько, мерзко, обидно, но Чуя правда пытался сделать все как надо. Медленно вбирал все глубже, работая языком, слыша, как сбивается дыхание Дазая где-то сверху. Плавно опускался почти до самого конца, чувствуя, как чужой член упирается в горло. С прикрытыми глазами ласкал его так, как ласкал в ту самую их первую ночь. Первую и последнюю ночь, когда Чуя отдавался Дазаю по своему согласию и со всей любовью.       Но этого Осаму почему-то оказалось мало.       Видимо, Дазая возбуждал вид страдающего Чуи, потому что в какой-то момент шатен просто положил свою ладонь на затылок рыжего и с силой надавил, заставляя принять до конца, пропустить в горло и чуть ли не задохнуться внезапно. Чуя тут же замычал протестующе, чувствуя, как в уголках глаз невольно влага собирается от раздражения, но Дазай держал крепко, не позволяя отстраниться. Держал и довольно постанывал, ощущая вибрацию в горле Чуи, ощущая, как тот сжимает неосознанно пальцы на его коленях и как пытается отодвинуться, чтобы банально вдохнуть, но ведь черта с два Осаму отпустит.       Уже когда Чуя и правда поверил, что Дазай его таким способом убить пытается, когда легкие начало сводить спазмом, а глаза закатывались, Дазай все же отпустил. Пару секунд наблюдал, как рыжий глотает жадно воздух, глядя побитой собакой, а затем снова притянул за волосы к своему члену, явно намекая, чтобы Чуя продолжил.       Тихонько шмыгнув носом, тот промедлил всего секунду. Глаза все еще слезились, а прокушенная губа снова саднила, но Чуя все же безотказно снова вобрал в себя возбужденную плоть, обводя языком, а затем, направляемый рукой Дазая, продолжил работать головой, ориентируясь на начавшие проскальзывать в полной тишине стоны.       — Да.. Чу, вот так... не останавливайся-а-ах! — тихий шепот с протяжным стоном на конце и понимание, что Осаму на пределе.       Чуя попытался отстраниться, но Дазай лишь еще раз с силой надавил на затылок, заставляя снова пропустить головку в горло. Даже не специально, скорее, рефлекторно сжал руку в рыжих волосах, причиняя не сильную, но все же боль, и в то же мгновение с глухим рыком, заполнившим кабинет, кончил, содрогаясь от удовольствия, вдруг волнами разлившегося по телу, и наблюдая с довольной, игривой даже, улыбкой, как Чуя давится его спермой. Пытается проглотить, но и это в итоге нормально не получается, потому что горло спазмом сводит.       Все-таки сжалившись, Дазай наконец-то отпустил. Снова потянулся рукой к бокалу из-под виски, который оставил на подлокотнике дивана, и, абсолютно расслабленный, выпустивший пар, с улыбкой наблюдал за тем, как Чуя резко отшатывается в сторону, упираясь руками в пол, и начинает надрывно кашлять. Плюется, кашляет, снова кашляет и опять плюется, а сам Дазай тихонько посмеивается в сторонке, перекачивая кубик льда а своем бокале, и ехидно спрашивает, будто бы вовсе и не виноват ни в чем:       — Подавился, что ли, Чуя? Ну что же ты так. Вон, вода на столике стоит.       Немыслимых усилий стоило не сорваться и все же не послать Дазая к черту. Резко схватив бутылку воды, Накахара открыл ее, тут же делая пару жадных глотков, стараясь смыть противный привкус. Не сказал ни слова, но его взгляд, который говорил сам за себя — «я убью тебя», — выдавал рыжего с головой.       — Ну не злись ты так, лучше иди сюда, — с такой неуместной доброй усмешкой Дазай похлопал ладонью по своему колену, и Чуя, кривясь от омерзения к самому себе, все же послушно встал, делая шаг навстречу.       Так нужно.       Он должен.       Дазай тут же перехватил его руку своей, сплетая пальцы и утягивая на диван. Рыжий почувствовал чужие пальцы, что властно и по-собственнически заскользили вверх по торсу и начали расстегивать пуговицы рубашки. Через какое-то мгновение рука скользнула под ткань, оглаживая грудь и сжимая один из сосков, а губы Дазая коснулись плеча там, где рубашка немного съехала вниз. Тепло и нежно, даже ласково, так, что Чуе определенно бы понравилось, если бы не четкая установка в голове: «это происходит против его воли».       — Ну прости, прости, заигрался немного, — тихий шепот обжег кожу, и Накахара прикрыл глаза, закусывая губу. Тело отзывалось на любящие касания. Разум недоумевал: а любящие ли? — Расслабься. Я просто хочу и тебе сделать приятно, малыш Чу-Чу. Давай же, перестань отталкивать меня, прошу.       От добрых слов, сказанных таким нежным голосом, произнесенных с трепетом и лаской, в груди что-то зашевелилось. На секунду Чуе правда показалось, что он хочет этого, что он готов снова подпустить к себе Дазая, несмотря на все то, что тот натворил. Всего лишь на секунду, а затем пришло резкое осознание того, что именно Осаму натворил. Закушенная губа, все еще не зажившая, снова начала сочиться кровью, из-за чего во рту появился металлический привкус. Чуя сжал кулаки, не решаясь отстраниться, но никак и не отвечая на поглаживания Дазая, прикрыл глаза и попытался хотя бы просто взять себя в руки, но обуздать эмоции попросту не получалось.       — Почему?.. — голос дрогнул, когда Накахара все же произнес тихим шепотом.       — М?       — Почему ты так себя ведешь, Дазай? Сперва говоришь, что любишь, а затем закрываешь в темнице, прекрасно зная, что меня там ждет. Сперва говоришь, что ты на моей стороне, а затем сам же и душишь. Говоришь, что хочешь наладить наши отношения, а потом... насилуешь. Дазай, я... я не хочу, понимаешь? Я не хочу чувствовать сейчас твои касания. Я не хочу даже видеть тебя сейчас, — голос без злобы или ненависти. Но с отчаянием и мольбой. Надеждой, что в Осаму осталась хотя бы крупица человечности по отношению к напарнику. Надеждой, что тот правда готов уступить и отпустить, дать время. — Зачем же ты это делаешь?.. Ты же и сам прекрасно знаешь, что я... что после всего того, через что мы прошли, я просто не смогу убить в себе свои чувства. Знаешь, что стоит тебе быть хотя бы чуточку мягче, когда-то я смогу простить. Просто помоги мне, Дазай... Помоги спасти Реми, помоги мне выбраться, помоги мне, и я не обещаю, что сразу, но я же... я хотя бы попытаюсь простить тебя, Дазай.       Пару секунд молчания ощущались словно бы вечность.       Сердце в грудной клетке билось словно бешеное, и Чуя знал, что Дазай тоже это чувствует. Чувствует все, начиная от того, как Накахара дрожит, заканчивая тем, как мешаются эмоции у него в голове. Любовь и ненависть, ненависть и любовь. Несмотря на все, Дазай все еще оставался самым близким для рыжего человеком. Несмотря на то, что Дазай был самым близким человеком, он ранил чересчур сильно, чтобы безоговорочно доверять, как прежде.       — Ты же знаешь, да? — почти что неслышно, опустив взгляд, прошептал Накахара. — Знаешь, что нужно делать, что говорить, чтобы я снова начал тянуться к тебе. Ты всегда знал, как меня утешить и как успокоить. Всегда... щадил мои чувства. Тогда почему сейчас ты используешь свои хитровыебанные манипуляции, только чтобы сделать хуже? Я же... знаю, что ты притворяешься. Это не ты, Дазай...       — А где тогда я, Чуя? — строгий ответ ощутился словно бы неожиданной пощечиной. Чуя снова закусил губу, чувствуя, как пальцы Дазая на поясе сжались сильнее. — Ты уверен, что я — этот тот, кто шепчет тебе перед сном «люблю»? Или, может, ты ожидал, что я — это тот, кто жертвует своими чувствами ради твоих? Тот, кто смог бы простить тебя за твое бегство? Это я? Или же я — это чудовище, которое из-за собственной обиды хочет даже не убить тебя, а замучить до смерти? Потушить весь свет и наблюдать с улыбкой, как ты тонешь во мраке? Кто я, Чуя? Где я настоящий?       Сердце замерло в то мгновение, когда Дазай отпустил. Убрал руки, позволяя Чуе сползти с его колен на диван и вжаться в угол, поглядывя с огромнейшим недоверием и даже страхом в глазах.       Дазай вдруг изменился. Смотрел уже не с той напускной лаской и даже не с пугающим, почти что безумным желанием причинить боль, а, скорее, как-то устало, загнанно, точно так же, как и сам Чуя смотрел на него. Потянулся рукой к уже полупустому бокалу из-под виски, отпивая немного, а затем предлагая рыжему, но тот лишь молча покачал головой, отказываясь.       — Если бы я сам знал ответ на этот вопрос, было бы намного легче, — тихий смешок, полный горечи. И Чуе впервые за все то время, как его засунули в темницу, хочется самому подойти к Дазаю и как-то утешить. Хочется обнять, спрятав своими руками от всего мира, и сказать, что вовсе Дазай не чудовище. Что он запутался, но еще не поздно все исправить. Что Чуя... готов помочь, готов пойти навстречу? Готов же?..       Если готов, тогда почему банально пошевелиться сейчас боится? Боится двинуться, ведь Дазай, как и в прошлый раз, может просто снова приложить с силой головой о треклятый кофейный столик.       Какое-то время Осаму сидел, опустив голову и рассматривая виски в своем стакане. Может, просто раздумывал над словами бывшего напарника, а может, действительно ждал, что Чуя сделает первый шаг навстречу. Что скажет что-то в знак утешения, и от этого... легче бы стало. Но Чуя просто сидел на другом краю дивана, со страхом ожидая худшего, и это худшее все же наступило.       — Плевать, — тихо цыкнул Осаму, одним глотком выпивая остатки алкоголя и поворачиваясь к Накахаре. И снова этот нечитаемый взгляд, от которого у Чуи по спине мурашки идут. Снова холод в голосе и рука, тянущаяся к рыжему. Он зажмурился, словно бы действительно таким образом спрятаться пытался, а затем сдавленно ахнул, когда Дазай резко дернул на себя за кольцо на ошейнике, заставляя тут же подползти ближе. — Какая разница, кто я и кем был когда-то, Чуя? Главное — то, что я чувствую сейчас. А чувствую я, что ты предал меня, любимый. Ты сделал мне больно, Чуя. И я просто хочу сделать тебе в десять, а то и в сто раз больнее.       Ошеломление, почти что шок. Накахара попятился назад, но Дазай всего-то толкнул его спиной обратно на диван, рывком отрывая последние застегнутые пуговицы рубашки, а затем стаскивая и брюки с нижним бельем. Сопротивляться бесполезно. Даже если Чуя и сможет оттолкнуть Осаму со своей хромой ногой, даже если сможет убить его, чтобы тот больше никогда не смел прикасаться вот так, то что тогда? Тогда остается Мори, за которым стоит весь Порт, справиться с которыми Чуе в одиночку точно не под силу. Не станет Дазая — за Реми некому будет присмотреть. Не станет Дазая — Чуя тотчас же получит пулю в лоб, ведь дураком нужно быть, чтобы не понять, что Огай все еще держит в подвале мафии абсолютно невыгодного эспера, только потому что такова прихоть преемника босса.       Никакого сопротивления.       Лишь отвернувшись, потому что взгляд Дазая сейчас был подобен ножу, который царапает душу, Чуя не пытался никак воспрепятствовать бывшему напарнику. Молча сносил прикосновения, которые ощущались как-то грязно, неправильно, неестественно. Ничего не сказал, когда почувствовал, как тот вводит в него по очереди скользкие от смазки пальцы, пытаясь подготовить. Факт того, что Дазай в этот раз позаботился о мелочах, подтолкнул на мысли о том, что, возможно, Осаму и правда хотел чего-то более чувственного, а не обычной долбежки, как до этого в темнице, но мелькнувшую надежду сразу же загубил укус в ключицу. Сильный, грубый, от которого голос все же прорвался, а в уголках глаз появились слезинки.       — С какого черта я должен думать о твоих чувствах, если тебе наплевать на мои? — послышался очерствевший голос Дазая. Кожа на ключице жглась, Чуя не удивится, если там останется кровопотек, а Осаму тем временем спустился чуть ниже, оставляя болезненный засос на груди и снова прикусывая, только уже слабее. — Ты — мой, Чуя. И это все что меня волнует. Ты нужен мне, и ты у меня есть.       Стоило стиснуть зубами сосок, как рыжий снова взвыл от боли, выгибаясь в спине, руками упираясь в плечи Дазая и пытаясь отстранить того, но бесполезно. Пальцы вошли дальше внутрь, надавливая на стенки, и в момент, как Осаму все же коснулся простаты, рыжий, не сдержавшись, тихо заскулил от боли, смешивающейся с удовольствием.       — Мы все еще можем быть счастливы здесь. Я все еще могу дарить тебе свою любовь, малыш. Но перед этим я чертовски сильно хочу наказать тебя, Чуя, за то, что ты решил, что можешь вот так просто бросить меня.       Засосы появлялись на теле один за другим. Они ощущались как синяки, и Дазай будто бы специально не упускал возможности надавливать на каждый. Он кусал, оставляя следы, от которых у Чуи все мысли сжимались в одну точку, а затем взрывались вместе с болью, хаотично мешаясь и путаясь. Пальцы Дазая по прежнему продолжали надавливать туда, куда нужно, он водил ими из стороны в сторону, стимулируя одну-единственную точку, и Чуя задыхался от злости, обиды, чувства проигрыша, унижения и удовольствия. Тело еще как отзывалось на ласки Дазая. И от этого становилось противно от себя же в первую очередь. Чуя не хотел получать удовольствие. Не при таких обстоятельствах. Но он был бы огромным лгуном, если стал бы отрицать, что его глаза не закатываются от наслаждения каждый раз, стоит только Дазаю снова двинуть рукой в нужную сторону. И что самое ужасное — Дазай прекрасно это понимал.       Возбудиться снова от стонов Накахары было легче простого. Звонкий голос действовал на Дазая безотказно, так что уже через несколько минут Осаму все же отстранился, вынув пальцы и позволив Чуе вздохнуть с облегчением, но всего лишь на пару секунд. Потому что почти сразу же их место занял член мафиози.       Чуя открыл широко глаза, хватая ртом воздух, чувствуя, как головка Осаму упирается точно в простату и как от этого пальцы на ногах невольно поджимаются, а волосы на затылке шевелятся. Как перед глазами все так смазано, плывет, а где-то внизу живота огнем горит, просто кипит от возбуждения и желания еще раз насадиться на член. И, видимо, Дазай действительно умел мысли его читать, потому что в то же мгновение вышел почти что до конца, а затем со свойственным пошлым хлюпанием толкнулся снова внутрь, выбивая из Чуи очередной протяжный стон, смешавшийся с едва ли заметным всхлипыванием.       — П-прекрати... — не открывая глаз, отчаянно мотая головой, Чуя почти что взмолился. Но Дазай лишь усмехнулся на это, потому что слова рыжего твердили одно, а вот его непрерывные ерзания и подмахивания бедрами — точно противоположное.       — Все хорошо, Чуя, просто поддайся, — тихий шепот прозвучал над самым ухом, и это только добавило масла в огонь.       Как бы ни пытался воспротивиться собственным желаниям и накрывающему с головой наслаждением, Чуя проигрывал, потому что Дазай умело бил по слабым местам и заставлял задыхаться от ритмичных толчков внутри, от приятного чувства заполненности и от уже не укусов, а ласк. Шатен водил руками по торсу, гладил талию, самыми кончиками пальцев ласкал соски, добиваясь такого уровня чувствительности, что Чуя откидывал голову и стонал, стоило даже не специально только задеть их ладонью.       А затем рука Дазая накрыла член Чуи, и если до этого рыжий хоть и слабо, но отдавал себе отчет в своих действиях, то сейчас же последние крупицы самоконтроля и гордости разбились вдребезги.       Даже если это происходит против его воли.       Даже если это происходит с человеком, к которому Чуя испытывает отвращение.       Даже если потом он будет проклинать себя за то, что поддался.       Чуя не хочет, чтобы Дазай останавливался.       — Давай же, малыш, будь хорошим песиком. Кончи для меня.       Тихий шепот снова опаляет мочку уха, и не проходит и секунды, как Накахару бьет судорога. Все тело выгибается навстречу Дазаю, а глаза закатываются в блаженном порыве. Он чувствует, как чистое удовольствие попадает в кровь и растекается по венам, видит цветные пятна перед глазами и слышит эхом собственное сердцебиение в ушах. А затем по телу разливается приятная нега, и вместе с ней все же приходит... отвращение.       Дазай улыбнулся, напоследок оставляя ласковый поцелуй на шее. Отстранился, потянувшись за салфетками, и, стоило ему отвернуться, как Чуя не выдержал. Всхлипнул тихо раз, другой, а затем просто закрыл глаза руками, понимая, что банально не может успокоиться, и заплакал.       Там, внизу, так мокро, влажно, грязно, мерзко. И Дазай все это видит, Дазай этим наслаждается. А Чуе хочется сквозь землю провалиться, хочется смыть с себя все до единого чужие прикосновения и больше никогда не смотреть Осаму в глаза, потому что Чуя ведь не такой. Он не может получать удовольствие, когда Дазай буквально принуждает его к сексу.       Видимо, все же может.       — Ну чего ты? — снисходительный голос шатена отдается рвотным позывом, и, когда Дазай касается ладони Чуи, пытаясь убрать, тот просто отмахивается. Поворачивается на бок и снова прячет лицо. Прячет глаза, из которых не перестают течь слезы и просто тихо шипит: «не трожь меня».       Дазай понимает.       Дазай вздыхает с толикой сочувствия, а затем ложится рядом, обнимая со спины, и тихо шепчет:       — Я сломаю тебя, Чу-Чу, это только начало.       Слова вонзаются в спину острым ножом, и на секунду Накахара даже перестает всхлипывать. Произносит одними лишь губами, совсем не слышно:       — Ч-что?..       И в ответ слышит:       — Сломаю тебя так, как ты сломал меня, солнце. Я люблю тебя, я хочу быть рядом, но вместе с тем я так хочу разбить все живое, что в тебе есть. И я это сделаю, Чуя. Мы будем страдать вместе.       Больше Чуя даже не пытался спрятать свои слезы. Лежал, прижимаясь к груди Дазая, чувствуя успокаивающие поглаживания по волосам, слыша ласковый шепот о том, что все будет хорошо, что Осаму рядом. Лежал, цепляясь пальцами за его рубашку, уже местами пропитанную слезами, и просто отчаянно плакал навзрыд.       Чуя не понимал его. И Чуя вряд ли когда-то поймет.       Он не знал, что чувствовал в этот момент, потому что от Дазая хотелось бежать, но вместе с этим Дазай почему-то вселял покой.       Дазай будет рядом, что бы ни случилось.       Дазай — это стабильность.       Самая отвратительная в своем роде, но все еще стабильность.       И только в ней Чуя сейчас мог быть уверен.