spend your life to live

Шэнь Юаню кажется, что он медленно умирает. Правда, не совсем так, как хотелось бы. Он в бамбуковой хижине живёт вот уже дня три…четыре, если считать ещё и первый, почти полностью проведённый на Цаньцао. Ему соорудили простенькую колыбель, купили новые одеяла и сшили новую одежду. Зелёная атласная лента перекочевала на основание у балдахина (почему-то Шэнь Цинцю не выкинул её), а сама корзина пошла под складывание белья в купальне. Теперь всё очень цивильно. Прекрасно. И было бы просто замечательно, если бы это хоть как-то повлияло на его самочувствие. На душе скребли кошки. В груди с каждым прожитым часом разрасталась дыра. Она поглощала его эмоции, делала неспособным на своевременные реакции. Иногда, когда Шэнь Цинцю окликал его, Шэнь Юаню требовалось не менее пяти секунд, чтобы понять это. Однажды Шэнь Юань, испив жидкой каши на завтрак, вперил свой взгляд в потолок и очнулся, когда солнце уже не освещало комнату. Он отчётливо помнит нервное выражение лица заклинателя, наверняка распереживавшегося, что в заботах о работе не вспомнил об обеде ребёнка. Жаль, нельзя сказать ему, что Шэнь Юань рад и дальше ничего не есть. Он тонул в непонятном чувстве, которое всё никак не мог опознать, но которое тянуло всё его естество куда-то вниз; вниз и глубже, туда, где только он один наедине с этим чувством. Никто бы не помог ему, даже если бы он попросил помощи. Но он бы её и не попросил, потому что сам не знает, от чего его нужно спасать. От судьбы? От мыслей? От себя самого? Было бы легче, закончи он влачить своё жалкое существование третью жизнь подряд с воспоминаниями обо всём, что когда-либо происходило. В какой момент он понял, что помнит абсолютно всё, осталось незамеченным. Каждый год, каждый день, каждая секунда всех его перерождений — он помнит каждый миг, каждое сказанное слово, каждый взгляд. Это ужасает его, это действительно пугает его, это давит, гнетёт, пожирает, но он не может, не хочет ничего делать. Даже не хочет устроить с собой из прошлого гонку на выживание. Шэнь Юань из современного Китая прожил 21 год, Шэнь Цинцю, впервые попавший в дрянную новеллу, прожил чуть больше шести, и этот Шэнь Юань не удивится, если умрёт через месяц. Возможно, всё будет настолько тривиально, что на него просто упадёт эта балка с балдахином и раздавит во что-то, похожее на кашу, которую он ест каждый день. Он не может не задумываться о смысле бытия, прошлом и будущем, потому что других занятий для его возраста находится мало. Шэнь Юань только и делает, что дни напролёт разглядывает балдахин, ленту, потолок и свои руки, когда всё остальное наскучивает. Чаще всего он не двигается совершенно. И Шэнь Цинцю всё чаще отвлекается от работы, лишь чтобы в очередной раз наблюдать застывшего изваянием младенца. Первое время он задаётся вопросом, мол, какое ему дело до этого? Потом однажды маленькая фигурка стала играть своими руками, словно игрушками, и… Шэнь Цинцю не выдержал, когда Шэнь Юань вздохнул с такой вселенской усталостью, какой у ребёнка его возраста просто не может быть. Даже если эти три месяца были адом. Возможно, именно в тот момент с этим вздохом в Шэнь Цинцю зародились первые подозрения. С того дня заклинатель стал выделять хотя бы по половине шичэня своего свободного времени ребёнку. Он отправил письмо высокой срочности на Аньдин с просьбой о поставке игрушек, и даже если Шан Цинхуа не посчитал эту просьбу действительно важной, всё равно не посмел задерживаться. Совершенно не зная, как обращаться с детьми, первое время было неловко. Как минимум, ему. — Тебе стоит отвлечься от разглядывания стен и поговорить с этим Мастером. — говорит Шэнь Цинцю, не знающий, куда деть вырезанных из нефрита оленёнка и тигра, и бамбуковую погремушку. Серо-голубые глаза первое время смотрят на него, но словно сквозь, и только через некоторое время взгляд становится осознанным. Шэнь Юань моргает. Потом моргает снова. — Аэ? — «чё?» Этот старик хочет, чтобы я игрался в игрушки, словно маленький ребёнок? …а. Шэнь Юань усмехается, щуря глаза. Ему вовсе не весело, он чувствует тупое раздражение где-то в глубине, но неожиданно не на Шэнь Цинцю. Возможно, проживание в его шкуре на протяжении шести лет, знание его прошлого и всех ошибок, совершенных не специально, сделало его терпимее к этому человеку. В любом случае он не виноват, что хочет развлечь ребёнка. Смиловавшись, Шэнь Юань хватает фигурку тигра и с подобием на рычание (насколько позволяет рычать отсутствие зубов) слабо ударяет по фигурке оленя. Шэнь Цинцю от неожиданности роняет игрушку прямиком на одеяла, и мальчик с выражением полной победы на лице припечатывает: — Мерьх. — «мёртв», и вскидывает руку с тигром вверх. Шэнь Цинцю до сих пор поражает это. Он легко мог догадаться о значении фраз, что слетают с неговорливого языка ребёнка: те были редкими, оттого и не повторялись, но всегда были в тему и звучали отдалённо похоже на то, что он и имел ввиду. Только откуда у него такой словарный запас? Недавно он сказал «спокойной ночи» и когда-то говорил, что ему холодно, сейчас же он говорит вот это… «мёртв», ха? — Ты специально взял тигра, чтобы убить оленя? — ровным голосом спросил мужчина. Мальчик долго смотрел на него, но выглядел… не выражающим ничего. — Та. — наверняка «да». Но зачем? Это потому, что он не знает такого животного, как олень, или, наоборот, потому что прекрасно знает об этом? — И что бы ты делал, взяв фигурку оленя? Шэнь Юань на этот раз отреагировал относительно быстро. Он нерасторопно подхватил оленёнка, параллельно всучив в руки заклинателя тигра. Выждав секунду, когда Шэнь Цинцю неловко поднимет свою фигурку, мальчик сначала поднёс нефритового оленя к тигру, обогнув того полудугой, и очень быстро спрятал его под подушкой. — Амх. — фраза впервые осталась неопознанной, но суть Горный Лорд уловил. Ребёнок точно знал, кто из этих двоих хищник, а кто добыча, и играл по правилам этого мира, а не по тем, что придумывают для себя дети: их игрушки всегда самые сильные и непобедимые, и не дай Бог взрослый посмеет выиграть, они закатят истерику. — Ты слишком умён. — недовольно буркнул Шэнь Цинцю и мысленно сам себе поразился. Такому обычно радоваться надо, а не журить. Шэнь Юань замер. Малыш смотрел на него, с секунду не двигаясь, а потом… начал играть, но не в игрушки. Тонкие бровки застенчиво надломились, кончик носа дёрнулся, губы-ниточки растянулись в широкой улыбке, а ладошки звонко хлопнули друг о друга. Голубые глаза всё так же оставались бездонными. Это выглядит жутко. Шэнь Цинцю просто не может на это смотреть. Он хмурится, откладывает тигра на одеяло и смотрит прямо ребёнку в глаза. Ждёт. И Шэнь Юань всё-таки перестаёт кривляться. Улыбка уродливой трещиной замирает на лице, как на хрупкой вазе, брови медленно опускаются и, — вновь серые, — глаза наполняются пониманием. — Успокоился? — с упрёком спрашивает Шэнь Цинцю. — Не строй из себя непонятно что. Я всё равно с лёгкостью могу выяснить, играешь ты или нет. — Углядев лёгкое разочарование на дне серой радужки, он всё же добавил: — Я просто подожду, когда ты сможешь реагировать без притворства. Не заставляй себя… Эр-цзы. И с тех пор всё меняется. Шэнь Цинцю полностью, от начала до конца, погружается в роль отца, более не называя себя холодным «Мастер», не пропуская приёмы пищи и не ограничиваясь одной лишь пресной кашей, не оставляя сына без внимания дольше, чем на четверть шичэня. Он начинает часто брать его с собой на прогулки, на занятия и даже как-то раз на собрание Пиковых Лордов. Это, кстати, был очень увлекательный случай. Слухи на самом деле очень быстро распространялись в пределах общей организации, так что ничего удивительного в том, что все главы Пиков хотя бы краем уха слышали о приёмном сыне Шэнь Цинцю, разумеется, не было. Просто мало кто всерьёз воспринял эту информацию. Кто-то думал, что никого нет и это беспочвенный бред, кто-то считал, что сын на самом деле родной, просто внебрачный и незаконнорожденный, а кто-то уверял, будто собственными глазами всё видел. Разумеется, то был лишь блеф, никто не знал ни имени этого сыночка, ни того, правда ли он вообще существует. Ученики Цинцзин наперебой вещали, мол, их шицзюнь в самом деле пару раз показывался с младенцем на уроках, только сходства с заклинателем за ним не наблюдалось. И поэтому, когда Глава Школы предупредил до начала собрания, что «Шэнь-шиди задерживается», все, не сговариваясь, обратили взгляд на двери в ожидании. Зайдёт ли он по-прежнему безупречным и с иголочки или же явится запыханным, с растрёпанной причёской и пятном детской смеси на подоле верхних одеяний? Кто-то фыркнул. Ожидать подобного расклада всё равно, что ожидать, будто 100 лет спящий вулкан проснётся сию же секунду без каких-либо предпосылок. Шэнь Цинцю действительно приходит в залу собраний одетым в свои повседневные зимние одежды, ни капли не уставший и не растрёпанный. Серебряная корона всё так же крепко держала чернильные волосы, великолепный Сюя аккуратно расположен в ножнах, взгляд прямой, как стрела. Только на руках у него сидел полугодовалый ребёнок, что чересчур сильно выбивалось из амплуа возвышенного Бессмертного. Ребёнок был… обычным. Они, признаться, ждали чего-то из ряда вон выходящего, хотя сами бы не сказали, чего именно. Мальчик был одет в белоснежную меховую накидку, утеплённые белые штаны и того же цвета сапоги. На короткие чёрные волосы накинут капюшон, из-под которого выглядывали два тускло-зелёных глаза, на тон мрачнее, чем у Шэнь Цинцю. Он никак не реагировал на большое количество людей в помещении, куда более заинтересованный разглядыванием высоких фасадов. Юэ Цинъюань неловко начал речь, привлекая всеобщее внимание, когда Шэнь Цинцю уже какое-то время занял своё место, но никто не издал и звука. Малыш, усаженный на колени, также обратил взор на Главу, и тому пришлось приложить немало усилий, чтобы не отрывать взгляд от свитка. Собрания Лордов проводились редко, только либо по исключительно важной причине, либо когда мелких накапливается слишком много. Оттого они и были всегда такими затянутыми: зачастую не хватало и двух шичэней, чтобы во всём разобраться. И потому некоторые из Лордов сокрушались про себя, думая, что собрание, вероятно, задержится дольше обычного хотя бы потому, что в конце концов неусидчивый ребёнок начнёт ныть или просить уйти из-за скуки, и им придётся делать перерывы. Но, к всеобщему удивлению, ни через половину, ни через весь шичэнь, ребёнок не выказал никакого неудобства. Первое время он был увлечён (насколько может выглядеть увлечённым ребёнок, не делающий абсолютно никаких движений, кроме перемещения глаз) разглядыванием красочных картин за спинами тех, кто сидел напротив Шэнь Цинцю (Вэй Цинвэй, Ци Цинци, Му Цинфан и Шан Цинхуа были удостоены особенно эксклюзивной возможностью разглядеть его получше). Затем перевёл своё внимание на столешницу, когда Глава Юэ разложил на ней стратегическую карту Цанцюн. И когда эту карту свернули, вернувшись к проблемам жителей подгорного города, мальчик положил голову на грудь Шэнь Цинцю, маленьким пальчиком проводя по замысловатым узорам серебряных оторочек. В этот раз худшие опасения о задержке собрания не подтвердились, и все с облегчением выдохнули, когда Глава Школы объявил его оконченным. Однако уходить никто не торопился. Шэнь Цинцю, на удивление, тоже. Ци Цинци решила начать первая. — Итак, когда с насущными проблемами мира покончено, не поделится ли шисюн Шэнь такой счастливой вестью, как появление сына? Некоторые Лорды с готовностью её поддержали. — Что шимэй Ци имеет ввиду? — отстранённо спросил Шэнь Цинцю. — Мой сын провёл целых полтора шичэня в этой зале, но вы всё ещё просите поделиться этим? Уловив её раздражённый взгляд, мужчина ухмыльнулся. Он, конечно, прекрасно понимал, чего они ждут от него услышать. Когда, как, зачем и почему. Но обо всём этом он говорить не хочет. Зато скажет кое-что другое. — Его зовут Шэнь Юань. И на протяжении вот уже трёх месяцев этот ребёнок является моим сыном. Если кто-то не согласен с этим решением… – он со скрипом отодвинул стул, поднялся из-за стола и злобно усмехнулся, — …прошу вас оповестить меня об этом заранее. Возможно, я рассмотрю вашу жалобу в следующей жизни. И, развернувшись на пятках, быстрым шагом покинул помещение. Просидев в молчании пару мгновений, Лорды тяжко вздохнули, переглянулись и принялись активно обсуждать услышанное. Юэ Цинъюань только и мог, что натянуто улыбаться и просить всех вернуться к своим делам. Шэнь Юаню это представление так пришлось по душе, что в тот вечер он расщедрился аж на целых две искренние улыбки. Одна, правда, была полна злобного ликования, которую он подарил Шэнь Цинцю сразу после того, как они вышли. Зато вторая была той самой милой улыбкой перед сном, какую и ожидаешь видеть на лице ребёнка. Она была слабой, но настоящей — светло-карие глаза вспыхнули живым блеском, но тут же погасли, стоило Юаню перевести взгляд на зелёную ленту над своей колыбелью. Шэнь Цинцю так и не снял её, сам не до конца понимая, зачем хранит. Она казалась важной. Той самой ниточкой, ведущей в прошлое, хотя забыть его было бы наилучшим решением. Сейчас, когда из-за одного брошенного взгляда на неё из впервые лучистых глаз погас этот редкий свет, Шэнь Цинцю хотелось ударить себя за то, что не избавился от неё раньше. Его сын впервые улыбался ему (не ехидно и не усмешкой, что так иронично копировала нередкую «улыбку» самого Шэнь Цинцю), но из-за какой-то ленточки, которую он посчитал нужной, эта улыбка погасла. Шэнь Юань же думал, что балдахин в скором времени всё же упадёт и раздавит его. Теперь он просто надеется, что это будет глубокой ночью и не вызовет много шума — пусть Шэнь Цинцю отоспится получше перед тем, как обнаружить детский труп. Зря, должно быть, меня представили Лордам. Вскоре я вновь помру, и все подозрения падут на ни в чём не повинного Шэнь Цинцю. Мол, наигрался в отца и решил избавиться от докучливой проблемы. Может мне… Додумать он не успел. Мысль прервал покачнувшийся белоснежный балдахин, конструкция которого скрипнула, а сама колыбель пошатнулась. Шэнь Юань знал: ему бы напрячься, призвать всю свою бдительность, но раньше он так много лет боялся чего-то неотвратимого, порой боялся даже собственной тени, что теперь был слишком уставшим для всего этого. Последние три месяца он провёл в ожидании этого момента, и единственное, о чём он сожалеет, это об успевшем снова к кому-то привязаться глупом сердце. Ни через секунду, ни через две не происходит ровным счётом ничего. Вряд ли деревянная балка будет лететь так долго. Медленно раскрыв глаза, Шэнь Юань слегка удивлённо уставился на Шэнь Цинцю, только что сорвавшего зелёную ленту с карниза. Так колыбель пошатнулась только из-за этого резкого движения? Наравне с раздражением он ощутил прилив облегчения. Возможно, у него ещё есть шанс дожить до того момента, когда не придётся целыми днями лежать плашмя, а, научившись ходить, пойти и, к примеру, разбиться со скалы, подальше от снова приютившего его в своих стенах бамбукового домика. Шэнь Юань думает, что не хочет ждать ни минуты больше, когда Шэнь Цинцю на следующий день предлагает ему разукрасить кроватку рисунками. Они сидят на полу, измазанном в яркой краске, ровно так же, как измазаны их одежды и лицо Шэнь Юаня, взявшего самую толстую кисть, и абстрактно набрасывают цвета на гладкую поверхность. Шэнь Юаню хочется выть и собственноручно зарезать своё сердце, когда Шэнь Цинцю так по-отечески заботится о нём, видя его подавленное состояние. Мальчик думает, что после всего того, что сделал для него этот мужчина, умереть без сожалений будет слишком сложно. И возможно, думает он, будет справедливым отдать своё предпочтение «баба» для первого слова.