spend your life to live

Шэнь Юань ждал, как одним прекрасным днём его просто не станет, но потом как один миг прошли сначала три месяца, а за ними бурной рекой потекло время, и наступило солнечное лето. Июль был жарким. Птицы не пели свои трели, утомлённые духотой полуденного солнца. Ветер почти не дотрагивался до сильного бамбука, и в лесу стояла мёртвая, почти могильная, тишина. Шэнь Юаню лето не нравилось. С каких пор — вывод напрашивается сам: и у себя в 21 веке, и в новой жизни в новелле он умирал именно в это время. Поэтому в отличие от учеников, ещё вчера так весело встречавших второй месяц лета, ему самому на стенку лезть хотелось. На стенку его не пустили изящные руки, почти насильно заставив выйти на улицу. Уже этой осенью ему исполнится два. Два года он живёт в этом теле. Возможно, только возможно, у него получится дожить до юбилея. Шэнь Цинцю обещал, что тогда начнёт его обучение, и Шэнь Юань понятливо кивал: он не мог совершенствоваться сейчас, даже если его тело уже само активно циркулирует Ци. А ещё Шэнь Юань молчал, как рыба, не желая разговаривать. Он давно научился говорить: в конце концов, оставалось лишь подождать, когда его организм догонит умственное развитие. Вот только он боялся, что, скажи он хоть слово, и всё разрушится. Порой, когда они с Шэнь Цинцю сидели на пустой поляне и заклинатель перебирал струны своего гуциня, давая музыке почти материальное и одновременно такое эфемерное оформление, Юаня начинало трясти. Крупно так, с чувством. Шэнь Цинцю в первый раз так испугался, подумав, что тот заболел, что даже заверения Му Цинфана о исключительном здоровье не помогли. Тогда Шэнь Юань сказал свою первую полную фразу: — Прости, отец. Шэнь Цинцю в тот момент замер. Он сидел на кровати около обложенного одеялами Шэнь Юаня, держал его за ручонку и изумлённо глядел в светло-карие глаза. С возрастом те перестали менять свой цвет, но иногда сверкали непонятным блеском. — Не отец, — пожурил мужчина. Он ведь так ждал первое слово своего ребёнка, и что это? Извинения? «Отец»? Заметив выражение беспомощности на лице мальчика, он великодушно пояснил. — Не так холодно. — …Извини, баба. Только никаким спусковым рычагом это, к сожалению, не послужило. Шэнь Юань по-прежнему в большинстве случаев отмалчивался, лишь иногда благодаря за совместную трапезу и желая спокойных снов. Порой он мог молчать по несколько дней, отвечая на вопросы телодвижениями. — Тебе нехорошо? — взмах руки. — Хочешь есть? — качание головы. — Эр-цзы прогуляется с этим отцом? — заминка. Потом маленькая рука берёт его за пальцы и идёт к выходу. Вот так. Молча. Наверное, тогда Шэнь Цинцю понял, что чувствуют люди, когда он игнорирует их. Чувство не очень приятное, но не то чтобы он решил как-то исправиться. — Эр-цзы составит мне компанию за рисованием сегодня? — Этот сын с радостью. — Шэнь Цинцю даже чуть не запнулся о собственный подол. Внутренне порадовавшись, он решил не акцентировать на этом внимание. Для двухлетнего ребёнка Шэнь Юань не просто умён, он слишком умён. И талантлив. И почему-то опытен. Его картины получаются простыми и лишёнными изящества, но это всё равно не выглядит, как что-то вышедшее из-под рук ребёнка. Стволы деревьев толстые, крона у всех одинаковая, река неестественно голубая. И почему-то солнце где-то в углу. Но это всё ещё пейзаж. И кто угодно бы сказал, что это пейзаж, как минимум, ребёнка лет пяти. Или четырёх, если это ребёнок заклинателя с Пика Искусств. Шэнь Цинцю его рисовать не учил. Просто однажды предложил попробовать и наткнулся на такой талант. Может, тогда его подозрения неосознанно подкрепились. В общем, Шэнь Юань рос затворником. Он либо отмалчивался в своём углу, думая о чём-то, доступном только ему, либо посещал все мероприятия с Шэнь Цинцю. Когда заклинатель преподавал, Шэнь Юань был рядом. Когда прогуливался по Пику, Шэнь Юань сопровождал его. Когда занимался развитием в четырёх искусствах, Шэнь Юань наблюдал поблизости. Но Шэнь Цинцю порой был занят проверкой домашней работы или вовсе отсутствовал на миссии, и тогда Шэнь Юань мог часами просидеть неподвижно. Однажды старшие ученики пришли подать вечерний чай и застали примерно эту картину. Их шицзюнь сидел посреди кучи бумаг с холодным, яростным выражением лица, а в дальнем углу с потухшим взглядом сидел мальчик, которого они видели каждый раз, когда учитель сам преподавал что-либо. Малыш никогда не выглядел особенно жизнерадостным, но именно в тот момент он выглядел так, будто всю его семью вырезали, а он несёт траур. Они почти были близки к правде. Только со стороны казалось, будто Шэнь Цинцю посадил своего ребёнка в угол, за что-то наказав. Это не было их делом, но уже на следующий день слухи поползли по Пику и распространились на другие. — Шэнь Цинцю! — взревела Ци Цинци, влетая в бамбуковую хижину. Упомянутый ею мужчина сидел напротив ребёнка, как если бы они общались на равных. Кинув на неё яростный взгляд, Шэнь Цинцю напряг спину, выпрямляясь сильнее. — Что позволяет себе Ци-шимэй? — рявкнул он. — Кто смеет так бесцеремонно врываться в дом этого Мастера?! За Ци Цинци маленькой кучкой стояли Му Цинфан и Шан Цинхуа, за спинами которых прятались ученики Цинцзин, просто проходящие мимо. В тот день они скандалили о том, что насилие над детьми — ужасно, ровно до тех пор, пока Шэнь Юань не потянул отца за рукав, привлекая внимание и его, и других Лордов. И как же сильно изменилось его выражение лица. — Этот приносит свои извинения. Он доставил неудобства своему отцу и другим уважаемым Лордам своим поведением. — мальчик состроил выражение робкой покорности, надул губы и провёл носком сапожка по полу. — Этот не хотел, чтобы вышло такое недоразумение. Прошу шигу Ци не беспокоиться. Мой отец самый хороший. Его карие глаза смотрели на них, но будто не видели. По-прежнему большие, по-прежнему пустые. И, в отличие от Шэнь Цинцю, раскусившего этот трюк ещё в далёком прошлом, его замеревшие шимэй и шиди купились на игру, неловко откашлявшись. Он их даже в какой-то степени понимал: не живи он с этим ребёнком почти два года, тоже бы не подумал, что они способны на такие речи. Разошлись без конфликта. Шэнь Юань отказался как-то комментировать своё выступление, по-новой принимаясь за суп. — Если ты… гм. Если ты хочешь о чём-то поговорить, этот отец тебя выслушает. — Бабе не стоит переживать, — подняв взгляд от чаши, сказал мальчик. — У этого сына всё чудесно. Шэнь Цинцю не знает, правда ли это. Пухлое личико никогда ничего не выражает, но не может же он в самом деле быть таким недовольным? Может быть, это его характер. Вот только что-то не давало мужчине покоя. Вскоре он понял, что не так. Шэнь Юань назвал Ци Цинци «шигу». Возникает закономерный вопрос: откуда он знает, что для его учеников она шигу? — Я услышал это от других. «Слишком внимательный» С того дня всё снова изменилось. Шэнь Цинцю замечал всё больше странностей. На протяжении года он подмечал все мелкие детали, которые Шэнь Юань как будто и не собирался скрывать. В первую же неделю обучения каллиграфии он научился писать. В первый же день обучения чтению он прочитал учение в две тысячи страниц. В игре на гуцине он стал хорош уже на третьем занятии. Идеальный этикет во время приёмов. А ещё он с каждым днём всё больше напоминал призрака. В этих его по-детски больших глазах не было ни капли детского задора, он никогда не баловался и никогда не веселился так, как должен был. Он всё своё время проводил с Шэнь Цинцю, тенью преследуя его повсюду, где мог. А когда не мог, прятался в своём углу и читал. Когда-то Шэнь Цинцю думал, что стоит отдать сыну пристройку у хижины. Но с каждым днём он всё оттягивал этот момент, волнуясь, что ребёнок станет совсем нелюдимым, если выделить ему собственное помещение. Однажды он попробовал поговорить об этом. — Эр-цзы, — Шэнь Юань поднял голову, — как ты смотришь на то, чтобы переехать в пристройку у дома? В твоём возрасте уже не… Глухой удар книги о пол. Шэнь Юань замер, испуганно вытаращившись, и даже звук выроненной книги не привлёк его внимания. Шэнь Цинцю забеспокоился. Он сказал что-то не так? — Что… — Отец, этот не хочет переезжать в пристройку! Прошу, больше не предлагайте мне этого! — крикнул ребёнок и со сложенными лодочкой руками почти пополам сложился в вежливом поклоне. Всё это так шокировало Шэнь Цинцю, что он не сразу вспомнил поднять его. — Я понял, понял, А-Юань, встань прямо! — взволнованно произнёс он. — Я не думал, что это так тебя заденет, и больше не буду упоминать об этом, если ты не хочешь. Мне только интересно узнать, откуда вообще эта реакция? Карие глаза вспыхнули болью. Конечно, он не хочет жить в пристройке, одно только существование которой сводит его с ума от воспоминаний об одном конкретном ученике. В той пристройке в прошлой жизни он поселил Ло Бинхэ, и даже сейчас, иногда проходя мимо той двери, он чувствует тянущую боль где-то в сердце. Только Шэнь Цинцю этого не объяснить. Конечно, Шэнь Юань не старается скрыть то, что переродился, но и говорить прямо не собирается. Если Лорд Шэнь догадается, будет просто замечательно. И неважно, убьёт он его или оставит в живых. Во всяком случае сейчас он сказать не может, поэтому придётся думать над логичным объяснением. — Этот сын не хочет жить отдельно от отца. Даже если это просто… п-пристройка. Гм. — Хорошо, — конечно, он не поверил. Возможно, Юань не тот человек, что ярко проявляет эмоции, но он бы точно не стал закатывать подобную сцену исключительно из-за привязанности к отцу. О какой привязанности вообще идёт речь, если, по ощущениям Шэнь Цинцю — это он тут привязался к мальчишке, а не наоборот? Шэнь Цинцю догадывается, что всё не так просто. Он нашёл этого ребёнка посреди осеннего холода леса, в корзине для белья и укрытого одной только шалью. Его не могли пронести сквозь Барьер: Глава Секты сказал, что никаких колебаний замечено не было. Оставалось два варианта. Его подкинул либо кто-то из Лордов, либо из учеников Цинзцин. У других просто нет возможности попасть туда, не повлияв на состояние защиты. Вариант с учениками отпал сразу: никто из них не был настолько хорош, чтобы скрыть подобную правду от Лорда Цинцзин. И ладно, он правда мог предположить, что кому-то из Лордов было настолько скучно, что он устроил всё это. Только это совсем не объясняет того, почему Шэнь Юань такой взрослый. Му Цинфан говорил, что ему было три месяца в первую их встречу. За три месяца даже дети великих заклинателей с золотым ядром не смогут так сильно продвинуться в совершенствовании. Это действительно… немыслимо. В своих размышлениях он вновь зашёл в тупик. Шэнь Юань мог оказаться демоном уровня Священного Императора, и это правда объяснило бы то, что он сумел оставить незамеченными демонические эманации. Только вот с какой целью этот ребёнок был подкинут на Цинцзин, а главное, кем, если предыдущий Император демонов Тяньлан-Цзюнь заточён под горой? Несколько лет назад ходили слухи, будто праведная заклинательница из Хуаньхуа должна была понести его ребёнка, но ни её, ни ребёнка обнаружено не было. Слишком глупо думать, будто между ними и Юанем есть какая-то связь. Да, ребёнок необычный, да, он как из ниоткуда появился здесь, но будет чересчур притянутым за уши сказать, что он тот самый потерянный полудемон. Особенно учитывая, что, судя по всему, та заклинательница избавилась от дитя ещё в утробе. В общем. Есть только одно объяснение происходящему. Но оно такое невероятное, что Шэнь Цинцю отмахивается от него. Он снова начинает видеть кошмары. С появлением ребёнка в его доме он как-то подуспокоился, расслабился, но страшные тени прошлого настигли его. К ним добавились недавние переживания: он словно наяву видел, как дитя, любовно взращенное им, проявляет свою истинную натуру и разгрызает его на куски. В том сне он даже не мог пошевелиться или потерять сознание до тех пор, пока всё его тело не оказалось изничтоженным. Он стал чаще уходить из хижины. Теперь пустой взгляд Шэнь Юаня нервировал его, а его ненормальная сила пугала. Нет, ребёнок ему не соперник, но точно станет им, если серьёзно приняться за обучение. Если… если он в какой-то момент «пробудится», как и следует сыну Священного Императора, это будет катастрофа. Но сколько бы он ни смотрел на него, не мог заставить себя избавиться от проблемы. Он перестал ночевать в их доме. Плевать хотел на и без того шаткую репутацию распутника, он уходил в бордели и забывался тревожным сном под ласковые звуки эрху. Шэнь Юань стал ложиться раньше и просыпаться позже обычного. Наверняка не хочет видеть своими глазами, как отец намеренно покидает хижину. Шэнь Цинцю понимает — Шэнь Юань не глупый и заметил, как отрешённо он стал к нему относиться. Это, вероятно, очень обидно, только ребёнок выглядит не обиженным, не злым, не подавленным, он смотрит на него этими бездонными глазами с золотыми всполохами, и на их дне плещется чёртово понимание. Шэнь Цинцю впервые становится стыдно. Но он ничего не может с этим поделать. Позорно бояться ребёнка, и позорно не уделять ему внимание, когда усыновить его было полностью твоим решением. Не ребёнка. Не он, умоляя, просил тебя стать его отцом. Шэнь Цинцю, в конце концов, взрослый человек. Он знает, что не прав, и знает, что должен извиниться. Сказать об этом легче, чем сделать. Тёплым весенним вечером он возвращается в спальню. На большой кровати лежит, свернувшись, четырёхлетний мальчик. Его чёрные волосы за это время отросли до лопаток и сейчас раскинулись по простыни, потому что ему не нравятся каменные подушки. Услышав шаги, он медленно обернулся. — Отец, ты пришёл, — спокойно говорит он. — Этому сыну сегодня уйти в гостевую? — А-Юань. Ляг обратно, — непреклонным тоном заявил заклинатель. Он пришёл извиняться, и менторский тон, каким говорил этот ребёнок, просто невыносимо отзывался на совести. Шэнь Юань, если и удивился, не показал этого. Он послушно вернулся на кровать, облокачиваясь о дальнюю спинку и не сводя жёлто-карих глаз с фигуры отца. Мужчина тяжело вздохнул. Он никогда не просил прощения, предпочитая заглаживать вину действиями, а не словами. С ребёнком такое не пройдёт, даже если этот ребёнок ведёт себя, как взрослый. Шэнь Цинцю подошёл к кровати и сел у края. Шэнь Юань призывно похлопал по месту около себя, предлагая прилечь. Немного посомневавшись, он всё же принял предложение. Снял сапоги, заколку, верхний халат и прилёг рядом. Маленькие руки обняли его голову и уложили себе на живот. Шэнь Цинцю застыл. Этот жест был таким доверительным и тёплым, что захотелось плакать от несправедливости. Конечно, он не заплакал. Только судорожно вздохнул и напрягся. — Расслабься, баба. — шепчет мальчик, круговыми движениями поглаживая его по голове. Начиная петь себе что-то под нос, он вскоре останавливается, спрашивая так же тихо: — Почему сегодня баба не пошёл в Красный Павильон? — Ты… — ошеломлённо начал Шэнь Цинцю. Сейчас… вот сейчас он всё понял. Неожиданно это подействовало на него, как успокоительное. Он окончательно размяк, расслабляясь. — Баба больше не будет ходить туда. Я пришёл просить прощения у сына за свою беспечность. — Баба не виноват, что ему тревожно спать на Цинцзин. Этот сын знает, что отец не делает ничего предосудительного. Долгое время они молчали. Почти убаюканный их размеренным дыханием, Шэнь Цинцю старался не задремать. Всё это время вопрос, что терзал его, наконец, нашёл ответ. Правда на его место пришёл ворох новых. — Кем эр-цзы был в прошлой жизни? Шэнь Юань долго молчал, не переставая перебирать длинные волосы. В конце концов он тихо сказал: — Этот был человеком, которого долгое время угнетали. Меня подвергли испытанию, которое я не должен был пережить, но, когда я его прошёл, сошёл с ума. — Шэнь Юань сделал паузу. — Я умер от безумия, когда хотел спасти единственное дорогое, что у меня осталось, но вместо этого навредил ему, погибнув. — Как звали тебя в прошлой жизни? — так же тихо спросил мужчина. — …Шэнь Цинцю. Шэнь Цинцю опешил. — Прости, что? И Шэнь Юань рассказал ему. О том, как обычный парень прочитал книгу и как потом попал в неё, о том, как всё вокруг словно норовило убить его, о том, что должен был следовать сюжету, иначе умрёт, но по сюжету умер бы в любом случае, о том, как чувствовал себя, узнав от Юэ Цинъюаня их совместное прошлое, о том, как чувствовал себя вором, чужим, о том, как, в конце концов, умер от удушья, хотя пытался спасти своего ученика. Он говорил долго, надрывно, порой переходя на всхлипы, говорил так отчаянно, как если бы снова и снова переживал это. Он говорил о том, как хотел жить, умирая, и о том, как хотел умереть, возродившись. Сказал, что хочет этого до сих пор. — Я не знаю, что будет ждать меня после очередной смерти. Войду ли я в цикл реинкарнаций или уйду на вечный покой. Для меня не существует особой разницы, что станет со мной в будущем. Шэнь Цинцю слушал его, слушал и поражался, понимая, что всё это происходило с человеком, когда-то и где-то занявшим его место. Шэнь Цинцю стойко выслушал рассказ о человеческой палке, о демоне, ставшем в итоге и спасением его, и погибелью. Он слушал, как ребёнок, который всегда был не от мира сего, в красках описывает все те ужасы, из-за которых стал тем, кем стал. Одинокий и брошенный. Немудрено, что когда-то Шэнь Цинцю подумал, что они похожи. Просто тогда он не смотрел так глубоко, да и не мог смотреть. — Больше не ищи смерти, — громким шёпотом попросил он. — Пожалуйста, больше не ищи. Шэнь Юань громко сглотнул, и крупные слёзы стекали по его щекам, падая прямо на лицо Шэнь Цинцю. Он поднялся, но лишь чтобы сесть ближе и положить маленькую голову себе на плечо. Той ночью они безмолвно единодушно решили, что разговоры оставят на завтра, а пока просто будут рядом.