Восхитительный труп

Хёнвон вспоминал об этом не с нежностью, а с ужасом. Сотни окровавленных лиц — именно лиц, а не голограмм — вытянутых в ужасе. Внешность была не важна — синтетика или плоть, металл или кости, фиолетовая кровь или красная — мучения были одинаковы; все страдали от боли. Дети всхлипывали, дёргая за руку ослабевших матерей — они были слишком малы, чтобы понять, что такое смерть и болезнь. Да и должны ли они понимать? Их мирок не знал эпидемий, голода, войн, смертей. Пожертвовав смертным телом — этот выбор за них сделали, когда они ещё были эмбрионами — они получили гарантированную жизнь без боли. Её гарантировало правительство. Они плакали, пока их лица не становились красными и опухшими и они не смирялись со сном своих заболевших родителей. Некоторым детям повезло больше, чем остальным. В белоснежных кроссовках с подсветкой, испачканных от хождения по фиолетовым лужам, маленькая Ара не понимала, что идёт по крови собственного отца. Маленький Джисон по-турецки сел на запачканный городской асфальт; вокруг него валялись кусочки маминого мозга - но уже провода, а не губчатое вещество. Фиолетовая кровь заполнила городские сточные трубы, утопив кибергород в болезни. На удачу, Хёнвону и Кихёну удалось сбежать из НеоСеула прежде, чем дети тоже начали взрываться. Для Кихёна такая же участь была неизбежна. Рождённый в НеоСеуле, он вырос бок о бок с кибернетикой, которой люди себя окружили. В школе его учили, что после войны исчезли все трудности; теперь смерть стала выбором, а не фактом жизни. Враньё. Выбор не мог быть универсальным; но выбор, замаскированный под обновление системы, был сделан за всех посредством кибермозга. В десять лет Кихён отказался от имплантации кибермозга. Это было двадцать три года назад, но кибермозг до сих пор оставался модификацией по желанию. Изгоя высмеивали в школе, и в нём росла обида. Когда его родители мистическим образом погибли, он попал на улицу. «Прото удушье» нашла его в то время, когда человеческие взаимодействия напрямую двигали прогресс. Большинство деталей прошлого тонули в тумане из-за дешёвого героина и собственных загонов. Он не забывал этих деталей, с ним просто никогда ими не делились. Хёнвон жил другой жизнью. По правде говоря, они никогда не беседовали о прошлом друг друга. Выращенный устаревшими ботами на окраине, Хёнвон ничего не знал о влиянии городского правительства. Он не мог выбросить из головы вид плачущих детей. Кровь, металл, крики, гул периодически проносились перед ним снова, будто кадры из худшего ужастика. В коматозном состоянии, вызванном травмой, у Хёнвона притупились чувства, и он ощущал себя бесполезным, в то время как поставками занимался Кихён. У Хёнвона от ужаса не притупились рецепторы, как это было у Кихёна. Да ради Христа, он посвятил жизнь ремонту и лечению существ — катастрофические смерти повергли его в шок. Хаос вокруг, хаос в его собственной ремонтной клинике, отдававшийся эхом у него в ушах, пока он лениво садился на холодный пол. Глаза — будто блюдца, лицо побледневшее; интересно, осталось ли в желудке ещё что-то, что можно было бы выблевать. — Соберись, Хёнвон. Мы не можем просто выживать. И не будем. Мы должны защищать себя, — диктовал Кихён, тыча бутылкой с водой в грудь Хёнвону. Тот рефлекторно её взял, а когда поднял глаза, то вздрогнул от раздражённого выражения на лице Кихёна. — Я не хочу, чтобы ты тоже заболел, — медленно и осторожно пробормотал он. Кихён, к сожалению, услышал это, потому что он сжал губы так, словно действительно встал лицом к лицу с реальностью. Кихён вздохнул через нос, сбросив груз с плеч. Он упал на колени рядом с Хёнвоном. Сосредоточение, с которым тот следил за каждым его движением, замечая все малейшие изменения в его жестах, разбивало сердце Кихёна на миллион кусочков. У него не хватило мужества смотреть Хёнвону в глаза, поэтому он смотрел в пол. Хёнвон хотел рассказать ему, что чувствовал, как находил мотивацию ради Кихёна проживать каждый следующий день, который Кихён освещал своей улыбкой, что с ним жить стало легче. Если они умрут, Кихён должен узнать об этом. Но, опять же, он не мог. Он не мог заставить себя. Слишком стеснительный, слишком неуверенный, слишком робкий. Весь этот хаос, крики, кровь давали знать, что человечество ослабло. Тишина была золотом, но в тот момент она становилась смолистой темнотой, приносящей страдания. Став слабее, человечество почувствовало сожаление. Кихён обнял Хёнвона впервые за всё время, что они были знакомы, заставляя вспомнить о своей физической уязвимости. — Мы пройдём через это. Вместе, — сказал Кихён, и Хёнвон уткнул лицо ему в грудь, капая слезами на ткань его рубашки. Кихён был именно таким — теплым и мягким, но Хёнвон, похоже, никогда не осознавал, как изголодался по любви, пока Кихён не дал ему её. Если покой и комфорт ощущаются так, то в пизду тогда остальной умирающий мир. Понадобилось всего семь дней, чтобы вирусу придумали имя — Фиолетовый взлом. Кто послужил причиной, не узнали до сих пор, поэтому взлом был не изучен, но фиолетовая кровь причудливой рекой затопила НеоСеул — такой была метафоричная расшифровка имени. С другой стороны, учёные приближались к обнаружению зашифрованного вирусного штамма, но его летальность и заразность были слишком высоки. Он заразил всех быстрее, чем его обнаружили. Не зная зачем, Кихён и Хёнвон направились на север. Вокруг города ходили слухи, что в той стороне могут вылечить или, по крайней мере, помочь побороть вирус. По правде говоря, где находился этот север, не знал никто. Направление на компасе, это понятно, но кого там искать? Что там делать? Там не находилось Неогородов, не похоже было, чтобы там жили люди или роботы. Обладатели кибермозга клялись, что на севере ничего не было, потому что там была тёмная мёртвая зона, в которой не работала система GPS. Что интересно, так это то, что роботы и андроиды из мёртвых земель горячо утверждали, что на север идти смысл есть. Почему? — Это не конкретное место, — ворчал Кихён, у которого от ветра и сухого воздуха портилась кожа, — этот север, — его губы потрескались от обезвоживания, он дышал медленно и глубоко, чтобы насытить лёгкие пустынным воздухом. Хёнвон держал его за кибернетическую руку, обвязанную старой марлей, которая играла роль защитного барьера на случай вирусного заражения. Кихён говорил, что это просто подмена понятий. С тех пор, как они начали своё путешествие на север, позади остались песочные дюны, идущие сразу после мёртвых окраин заражённого НеоСеула. Теперь фиолетовый свет не освещал оставшиеся после войны кратеры. Ночью на них смотрело лишь беззвёздное небо, чёрное, отчаявшееся. — Кихён, я тебе говорю. Это как со звёздами: я никогда их не видел, но знаю, что они существуют. Если раньше на севере что-то было, то сейчас оно не могло исчезнуть, — объяснял Хёнвон. Смятение на лице Кихёна давало понять, насколько долго Хёнвон его водил. Шаг за шагом по бескрайней пустыне; мышцы устали от нескончаемой бесцельной ходьбы сквозь стихию. Изредка раздавались крики, от которого стыла кровь в жилах. Объяснение было простое: ещё один погибший. Фиолетовый взлом быстро распространялся и убивал, убивал всех в этом сраном мире. — Мы теряем время… Мы даже не знаем, куда идём, — ныл Кихён уже в четвёртый раз. Затем он увидел нечто, похожее на палатки на плывущем горизонте. Палатки? Неужели кочевники и беженцы дошли досюда, чтобы поселиться в палатках? Хотя вообще-то это имело смысл — то место располагалось в нескольких сотнях километров от технологий, металла и инфраструктуры. Когда они с Хёнвоном дошли до палаток, их поразило до глубины души. Фиолетовый взлом дошёл и до самых мёртвых земель. Когда они изучали вещи, Хёнвон заметил дрожащий баннер в фиолетовых пятнах. Южная часть рынка механики. Сердце упало в пятки, а лицо побледнело; подступило знакомое чувство тошноты. Южная часть рынка механики представляла собой кладбище кибернетики, которое обволакивал фиолетовый туман. Останки расчленённых роботов были разложены, словно овощи на обыкновенном рынке, начищенные и влекущие к себе. Руки и ноги были разбросаны, будто куски мяса, чтобы рациональный потребитель захотел их оценить и купить. Головы и шасси стояли за стеклом, будучи более дорогими и ценными для воров. На каждом лице застыло нейтральное выражение — безжизненная часть робота, когда-то оживлявшая каждую расчленённую конечность; отдельная часть целого, используемая для получения прибыли ебучим правительством. Теперь безопасности не было нигде. Что ж, не то чтобы она была где-то раньше. Брызги фиолетовой крови проникали в металл, словно сильнейшая кислота. Фиолетовые лужи покрывали песочные дюны. Обнажённые сухожилия и сожжённые провода, лица изгоев и покупателей, застывшие в ужасе, оторванные пальцы рук и ног. Кладбище металла, воняющее гнилой медью, плесенью, где атмосфера раскалённая и дышать нечем. Под землёй эхом отражались предсмертные крики - либо же Кихёну казалось. Абсолютная разруха. Никто сюда не пришёл. Никто не спас этих ботов. А кто бы пришёл? Кто бы смог? Себя бы спасти. К тому же, здесь валялись только устаревшие экземпляры, над которыми правительство экспериментировало. Покой, беспокойство. Не было на земле живого места, где не было бы погребённых мертвецов. Кихён сильно сжал челюсть, в виски давило даже сильнее, чем в мозг. Ему нужно было подавлять в себе слёзы, он должен был это делать; Хёнвон был слишком чувствительным и слишком полагался на браваду Кихёна, поэтому тот вынужден был подавлять эмоции. Запахи душили и давили со всех сторон; в ноздрях щипало, горло горело, когда он сглатывал желчь, бурлящую в пищеводе. «Никакой реакции, никакого страха, ну же, Кихён, — говорил он себе, — ты ничего не чувствуешь, ты ничего не чувствуешь, ты ничего не чувствуешь». Хёнвон едва видел за пеленой слёз. Он чувствовал, будто умирает. Как можно быть живым, когда вокруг лежит столько останков ботов и андроидов? Созданий, ремонту которых он посвятил жизнь. Что они сделали, чтобы заслужить такой участи, такой смерти? Вообще-то именно Хёнвон был преступником, ведь он знал, что тела, лежащие перед ним, намного невиннее его. Несправедливо. Они не заслужили умереть. — Я должен их спасти. Посмотри на них, они умирают. Я должен их спасти, я могу, я просто… — говорил Хёнвон, метая взгляд в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать для ремонта. Какие-нибудь лекарства, инструменты, хоть что-то. Он должен был помочь. Кихён, идущий на приличном расстоянии от него, прикинул размер повреждения. — Нет, Хёнвон… — начал он, но его голос затих. Здесь некого было спасать, потому что все были мертвы. Они опоздали. Он ни за что не сказал бы этого Хёнвону, но смерть — это заразно. Смерть значит, что они в безопасности совсем ненадолго. Если на севере действительно что-то было, там наверняка таилась опасность. И всё-таки, там маячило и мнимое спасение. Но затем маленький андроид-компаньон, изображавший, судя по всему, ребёнка десяти-одиннадцати лет, робко коснулся плеча Хёнвона. Милая маленькая девочка с круглым лицом и квадратной улыбкой, исполнявшая роль бота-сестры в семье и не могла размножаться. Слой искусственной розовой кожи на её лице обнажал холодный череп из металла, напоминая о том, какой её создавали. Почему-то от этого напоминания её слёзы всё равно не становились похожими на искусственные. Она не чувствовала боли, но понимала, что такое страдание. Её люди, роботы и дроиды разорвались на рынке. В первую очередь Хёнвону захотелось обнять и успокоить её. Так он и сделал. Девочка сжала его рубашку крохотными ручками, словно настоящий ребёнок, ищущий спокойствия. Её всхлипывания разбивали Хёнвону сердце, втыкали тысячу игл в каждую камеру, и когда девочка отстранилась и посмотрела на него, он не нашёл в себе смелости взглянуть ей в глаза. «Будь сильным, — подумал он. — Она прошла более сложный путь, чем ты». Когда она отстранилась, Хёнвон втянул запах меди, взял себя в руки и посмотрел ей в глаза. Воздух застрял у него в горле, когда она зашипела, оскалив на него заострённые, кое-где сколотые керамические зубы. Она бросилась на него, пользуясь преимуществом своего металлического тела, и повалила его на песок. Её пальцы стёрлись, из-под кожи проглядывал металл, она разодрала его рубашку и начала царапать кожу, отчего белую ткань запачкали ручьи красной крови. Хёнвон заорал, не в силах оторвать от себя обезумевшего дроида, лишь отталкивая её и зарабатывая ещё больше укусов и ударов. Чёрт, он не этого хотел… но он должен был сделать это, бей или беги. Бей или беги. Ему удалось схватить её за тоненькую шею и сжать так, чтобы девочка обмякла. Она не нуждалась в воздухе, поэтому по сути, он её не душил, но не мог придумать ничего лучше. Блять, он вообще думать не мог. Господи, она такая израненная - колотые раны на предплечьях и шее сочились кровью, поэтому вскоре он почувствовал вину… Её глаза, они выкатились; фиолетовые слёзы катились из слёзных каналец и капали на его распухшие щёки. Тёплые, крупные и отвратительные. Где, блять, Кихён? Где Кихён нахуй? Где нахуй Кихён? Его руки обессилели, Хёнвон не мог больше защищаться, а метания шипящей девочки вдруг прекратились. Затуманенные глаза смогли сфокусироваться на окружающем — бей или беги — и всё же, потери крови были ужасны; его человечье тело горело от боли, и Хёнвон наконец понял, что это не «бей или беги» — это определённо «беги». Пора съёбывать отсюда. Это был не гомеостаз, а инстинкт самосохранения, сработавший в момент опасности. Вскоре Хёнвон смог разглядеть ещё больше, прощупывал руками землю, чтобы отползти в безопасное место. Похоже, он лежал на спине, поэтому пришлось подняться, приложив невероятное количество усилий; в поле зрения показался кто-то высокий, более высокий, чем девочка-бот. О… высокая фигура избивала, нет, кромсала крохотного бота. Хёнвон заморгал, почувствовав прилив головной боли, выровнял дыхание, не обращая внимания на кровь, стекающую по его шее и рукам. Он медленно сосредотачивался на происходящем. Когда он отрубился? Высокая фигура — это был Кихён. И он… он… пиздец, он колотил маленькую девочку её собственной оторванной рукой. — Ёбаный рот, Кихён! — крикнул Хёнвон, хотя его диафрагма не успела восстановиться для таких нагрузок. Стиснув зубы, он захрипел и схватился за бок, чтобы хоть как-то приглушить боль. Кихён не останавливался, продолжая бить девочку, пока её череп не оказался полностью раздроблен. Не осталось милого круглого лица с квадратной улыбкой — только останки очередной заражённой жертвы. Сгорбившись и тяжело дыша, Кихён глядел на уничтоженное тельце. Впервые после совсем недавно умерших воспоминаний о «Прото удушье» он почувствовал прилив сил. Месть придавала сил. Эта заражённая маленькая девочка не нападала на него, но ей подобные нападали. Именно из-за ей подобных ему заменили руку. Именно из-за ей подобных Кихён стал одним из них. Монстры убивают монстров, разве не так? Фиолетовая кровь сочилась из побитого металлического скелета, а он оправдывал себя тем, что спас девочку от самой себя. — Это было убийство милосердия, — сказал Кихён, глядя на Хёнвона. — Что это за милосердие такое? — спросил тот, замерев от ужаса. — Просто пошли дальше, — промычал Кихён. Хёнвон так и не понял его. Чтобы найти брошенное оружие, много времени не понадобилось — пистолеты военных марок со сломанными лазерами, но не повреждённые сами по себе. Кихён сказал, что им повезло, что они нашли боеприпасы. Вполне возможно, что в мусоре на рынке механики никто не рылся, боясь заразиться от трупов. Боеприпасы, что они нашли, представляли собой основное лимитированное оружие. Стандартные пули, наполненные порохом, были бесполезны против большинства ботов. Именно поэтому они и нашли эти пистолеты здесь, среди устаревших роботов и андроидов. Они собрали всё, что смогли, и продолжили путь. Хёнвон держался на расстоянии от Кихёна. Перед его глазами всё ещё стояло то убийство. Теперь он сомневался в том, что знает Кихёна. Хёнвон никогда бы не подумал о том, что Кихён способен на убийство. Он же просто состоял в мелкой банде — разве не так? В той, которая вредила только вандализмом и наркотой — разве не так? Блять, в этих мыслях было так трудно разобраться, тем более притом, что он шёл по телам и уже запачкал ботинки настолько, что их изначальный цвет теперь было угадать просто невозможно. Если бы только он отважился пораньше выйти вместо того, чтобы сидеть взаперти в ёбаной ремонтной клинике, боясь вируса, который для людей не опасен. Он не смог спасти существ, которые поддерживали его, вырастили его вместо родителей. Он не смог быть с ними, хотя раньше они с ним были. А он не был. Он — трус. Трус, который трясся от одного только присутствия убийцы, к которому испытывал привязанность. Пистолет в руке казался чужим и очень тяжёлым. Молчание между ними ощущалось хуже, чем молчание мёртвых. «Заговори, трус, — думал Хёнвон, — скажи хоть что-нибудь». — Я… Мне кажется, вирус мутировал, — сказал он осторожно и тихо. — О, правда? — задумался Кихён. — Я имею ввиду, они никогда не относились… враждебно, так ведь? — Хуй его знает, — безразлично пожал плечами Кихён. — Я не помню, чтобы в НеоСеуле кто-то на кого-то нападал. Все просто умирали, — пояснил Хёнвон. — Наверное, ты прав, — ответил Кихён таким же безразличным тоном. — Та малышка… — пробормотал Хёнвон, сжав в руке ствол пистолета. — Я не знаю, почему ещё она могла на меня напасть, — даже держать оружие для него было каким-то преступлением. Кихён вздохнул: — Потому что она… Вдруг киборг, ползающий в песках мёртвых земель, ещё не ослабев, схватил Кихёна за лодыжку, начав что-то бормотать в истерике. Порезы и ссадины на его теле свидетельствовали о заражении, но, несмотря на это, он был лишь на ранней стадии, перед совершенным взломом операционной системы. — Не разговаривай! Они слушают, они всё слушают. У них везде глаза и уши. Все киборги в опасности! Хёнвон подавил желание броситься к бедному киборгу, вылечить его от ранений и залатать раны. Увы, у него нет ни лекарств, ни причины лечить; вирус уже просочился и контролирует его ноги. Он станет ещё одной жертвой Фиолетового взлома — это лишь вопрос времени. С грустью в глазах Хёнвон смотрел, как Кихён наклоняется, чтобы быть с киборгом на одном уровне. Он молча смотрел на грязное заражённое лицо своего брата-киборга. Радужка в его глазах кое-где светилась фиолетовым поверх симпатичного орехового оттенка. Кихён наклонил голову; киборг смотрел на него со слезами в глазах, тяжело дыша. Без слов, только действия - Кихён установил меж бровей киборга дуло пистолета, нажал на курок, и киборга разорвало на куски. Костяной череп, металлическая пуля, кусочки мозга и пурпурно-красная кровь. Убийство милосердия — это понятие субъективное. Монстры убивают монстров. Кихён сбросил руку киборга со своей лодыжки, словно собачью какашку. Когда он повернулся к Хёнвону, тот зарядил ему кулаком в нос. Послышался хруст, и кровь размазалась по разбитому лицу, потекла по губам и подбородку. Блять, кто бы мог подумать, что из-за сломанного носа могут подключиться все лицевые нервы. — Что я, блять…! — Мне нужен старый Кихён, пусть он ко мне вернётся! Ты изменился, — закричал Хёнвон со злостью, которую редко испытывал. — Т-ты болен? У тебя…? — его окровавленные пальцы пульсировали от удара. — Со мной всё хорошо! — заорал Кихён, шатаясь и держась за нос. Его мутило, и он не мог плавно двигаться. — За что ты…? Хёнвона душила вина. Он тут же схватил Кихёна за плечи, чтобы успокоить. — Ты болен. Тебе нужна помощь… мы найдём лекарство и поставим тебя на ноги, — взволнованно проговорил он. — Не неси чушь, — Кихён оттолкнул Хёнвона. — Это нельзя вылечить. Хёнвон снова к нему потянулся, и Кихён снова его оттолкнул. Ещё раз, и ещё раз. Сильнее, дальше. От себя, от себя, от себя. — Это всё из-за тебя, это из-за тебя я болен. Если бы ты не оснастил меня кибернетикой, я бы был в порядке. Это ты меня изуродовал, помнишь? Кихён повалил Хёнвона на землю, и тот увидел рядом с собой убитого киборга. Хёнвон вздрогнул, желая заплакать, желая закричать, желая ударить Кихёна в лицо и сразу — поцеловать. Кихён сидел на нём, поглощённый своей болью и злостью, и был похож на зверя, потерявшего над собой контроль. Вдруг он схватил Хёнвона за горло кибернетической рукой и приятно удивился тому, какой хрупкой казалась человеческая плоть в объятиях металла. — Возьми ответственность за свои действия, Хёнвон! Тот рвано вздохнул; слёзы заливали его лицо. Он был слабее маленькой девочки, а сейчас - слабее кибернетической руки Кихёна; руки, которую он сам ему пришил, и которой Кихён убивал. Это точно не Кихён. А значит, придётся принять печальную новость: Кихён заражён. Фиолетовый взлом менял его, убивал его. Медленно, болезненно, и поэтому все, кто находился рядом, тоже страдали. Опасаясь за свою жизнь, Хёнвон наставил пистолет на Кихёна. Дрожащий палец опустился на курок. Он был трусом, помните? Ёбаным трусом, которого убивал парень, которого он… которого он, блять любил… Бей или беги. Трусы всегда убегают. Вытаращенные сумасшедшие глаза Кихёна прожигали в Хёнвоне душу, и ему было интересно, видит ли себя Кихён в отражении его глаз. — Убей меня! Убей меня! — кричал Кихён, словно бросая вызов, словно действительно предпочёл бы умереть. Плача, Хёнвон закричал: — Я не могу! — Убей меня! — Не могу! — Убей меня! — Я не могу, Ки… — голос Хёнвона надломился, горло расслабилось. Он бросил пистолет в сторону и снова расплакался. Кихён ослабил хватку на шее Хёнвона. — Почему? — осторожно спросил он. — Потому что! — крикнул Хёнвон. — Я тебя люблю. В пизду всё — можно больше этого не таить. Если Кихён всё равно умрёт, то этому ублюдку стоит узнать правду. Кихён отшатнулся и встал с Хёнвона. Он перестал дышать, перестал думать. Его руки горели под влиянием зла, и в этот момент он подумал, что сейчас умрёт. Хёнвон, человек, который знал его лучше всех, незамедлительно это понял. Он заразился. Глядя на избитое тело Хёнвона, Кихён затрясся от плача, прижал его к себе, обняв со всей человечностью, что только осталась в его теле.