Несколько слов о любви

Осень в этом году была на редкость холодной. Сяо Синчэнь укутывал а-Цин всеми тканями, которые у них были, стелил солому плотнее, чтобы малышка не замерзла. Сам он, вечно терпящий мороз в самих его костях, не сильно реагировал на очередное похолодание – он никогда вовсе не мог согреться полностью, да и невозможно было бы это, пока он связан со своим верным мечом. Они топили и печку, оставляя ее с углями, да и сидели обычно вечерами рядом с ней; лишь похлебка и чай грела в эти времена, а дом, сколь много бы его не латали, все так же продуваем ветрами и пронизан влажными каплями. Сяо Синчэнь вздыхает, лишь плотнее укутываясь в свое одеяло, да и поправляет кочергой угли, чтобы те не затухли полностью – в горшке внутри еда, и лучше бы ей к возвращению милого друга быть теплой, чтобы юноша, вернувшись после своих дел, мог отогреться. Синчэнь лишь вновь руки прячет в одеяле, пытаясь полностью в него завернуться. Все же... и спать он не может, пока не убедится в том, что его возлюбленный возвратится благополучно. Да, милый друг был с ним – во всех отношениях рядом, близкий сердцу человек – ну и от того не могло оно успокоиться, пока не поймет, что все с ним хорошо. Впрочем, даосу никогда не приходилось подолгу ждать – потому что он все так же слышит звук шагов. Невольно улыбка сама собой на его губах появляется, а сам мужчина делает вид, что вовсе не замечает того, как к нему подкрадываются – и ведь на руки обнимающие лишь вздрагивает, шире улыбаясь. — Испугался, даочжан? – В чужом голосе так и слышна ласка – заклинатель ее принимает всю, впитывает в себя, лишь запрокидывая голову и притеревшись макушкой о подбородок – он вовсе не в силах устоять перед своим милым другом. От того и подыгрывает ему. — Очень. Где же ты был? Голоден? – И сам он лишь заботой пронизан, нежностью. На его вопросы лишь смеются, разворачивая одеяло его, чтобы проникнуть внутрь, обнять холодными руками его тело и прижать к себе, да и после укрыть одеялом крепенько. Сяо Синчэнь буквально кожей ощущает, как по чужому телу проходят мурашки от такой резкой смены температур – это заставляет лишь улыбнуться. — Нет, не голоден, этих идиотов учил, как готовить хорошую лапшу, которую они там подадут завтра. – Юноша смешливо фыркает, да и скользит мягко руками холодными под его одежды. – Даочжан, ты такой холодный, пока меня ждал, совсем замерз? Давай я тебя согрею… — Шепот в самое ухо. Оно розовеет, пока Сяо Синчэнь чуть губу прикусывает, ахает и слегка мотает головой. Ладони чужие холодные, он невольно вздрагивает от того, что его трогают так – но сам заклинатель ближе льнет, пусть и весь румянится от такого. — Да ты холоднее меня, как ты можешь меня согреть?... Ну же, хватит непристойничать… — Выдыхает – но уже горячий воздух, пока голову склоняет, да и мурашками покрывается от дыхания чужого, что на самое ушко попадает. Чувствительное… — Хватит прибедняться, сам ведь уже готовый… — Очередной шепот – и ведь мужчина вздрагивает, не в силах сказать что-то; потому что он даос, хочет хоть где-то свою праведность, которую так рьяно лелеял и от которой ничего не осталось, по сути; особенно тогда, когда он сам подставляется под ласки своего милого друга. Разнузданно, но… это его любимый человек, так почему бы ему не отдаться ему? И в прямом смысле, и в руки – от того и откидывается спиной на чужую грудь, начинает тяжело дышать. Потому что его ворот оттягивают, чтобы соскользнуть к груди, начинают массировать соски. Его милый друг вовсе не нежен, но именно так получается для даоса горячее всего – когда его так нагло тискают, вовсе и не считаешь с его возражениями, тянут мгновенно затвердевший сосок в сторону, чтобы потом похлопать, зажать меж двумя пальцами – но ведь разве на этом разве остановится его милый друг? О, ему это вовсе мало, как и Синчэню самому – он уже часто дышит, чувствует, как начинает слегка течь пот по его спине, да и липнет к его коже одежда. И правда ведь… становится горячо, особенно когда настырная рука лезет под его штаны, натыкаясь на возбужденную плоть. Заклинатель не может сдержать своего стона, но губу тут же шустро прикусывает – не разбудить бы малышку Цин, а так… толкается в чужую ладонь, сам же румяный-румяный, пытается держаться – а еще… и притирается ведь к чужому возбуждению тоже, осторожно руку тянет назад, чтобы взаимно огладить. Сяо Синчэнь знает, что милый друг любит, когда он проявляет инициативу – от того и сам скользит липковатыми пальцами к чужому члену, крепко обхватывает головку – как с ним же и поступают, начинает и водить по стволу. В таком положении неудобно, он дышит часто-часто, не в силах действовать столь же быстро, как его милый друг, но старается, искренне. Их дыхания смешиваются, когда губы встречаются – юноша скользит внутрь своим языком, где ему нет препятствий, влажно сосется, заставляя самого даоса едва ли не скулить от стыда. И ведь приятно, до одури – когда скручивают его соски, сжимают с силой, что плоть, что грудь, стискивают крепко – ох, так глупо и грубо, безнравственно, прямо в доме, где только через стенку спит малышка Цин-Цин… Даже если они были множество раз вместе, в силах ли Синчэнь сдержаться тогда, когда его тискают, греют так настойчиво и непреклонно? Вздрагивает всем телом, стыдливо пачкая своим семенем руку чужую – от того стискивает собственные прохладные ладони на чужом члене; ах, они вовсе… испортили всю одежду и одеяло; нужно бы помыть и совсем уж… Сяо Синчэнь жмурится, мотая головой, словно отрицая все, да и пытается лишь отдышаться, ослабленно опираясь на чужое тело. Так приятно, что вышибает весь дух, а нега блаженная растекается по телу, заставляющая периодически подрагивать, такого чувствительного после вспышки яркого удовольствия. Его приподнимают на руки, не лишая этого желанного тепла; и на ушко ласковый шепот, что заставляет вновь стыдливо дрожать. — Вот так, даочжан… Нужно так почаще греться, верно?