Стихи в опавших листьях

      «Спасибо.»       Куронуси смотрел на надпись, наспех начерченную на странице записной книжки. Глаза Хито не были видны, но поэт мог почувствовать его взгляд на себе.       — За что ты благодаришь меня? — спросил он, немного озадаченный.       Они стояли на окраине города Инадзумы, готовые начать восстание. Остальные из Касэн — Сумидзомэ, Суико и Аои но Окина, — согласились поддержать протест против сёгуна и тоже решили помочь.       Некоторые влиятельные личности уже были оповощены о Катастрофе Каэнри’ах, жестокости законов сёгуната и беспричинного Указа Сакоку; так что при их содействии теперь у переворота были некоторые шансы на успех.       Хито перелистнул страницу и на новой вывел чернилами:       «За помощь. И за то, что поверил мне.»       Куронуси не успел отреагировать, как из домика рядом, где располагался штаб восстанческих сил, вышла девушка. Её светлые волосы и глаза были скрыты капюшоном, но мелодичный голос звучал чисто:       — Когда мы начинаем?       Разумеется, это была несравненная Сумидзомэ. Она не умела сражаться — но владела силой убеждения, и благодаря ей много людей присоединилось к сопротивлению.       — Через несколько минут, — Куронуси внимательно глянул на неё и добавил: — Ещё не поздно отказаться.       Девушка улыбнулась — её ответ был ясен без слов.       Куронуси старался не думать о том, что с ним сделают, если они провалятся. Если он провалится. Учитывая, что он должен был предотвращать восстания, а прямо сейчас именно его и организовывает — ох, ему по меньшей мере предстоит смертная казнь.       — Вообще-то, я умею стрелять из лука! — вырвал его из размышлений голос Суико, тоже выходящего из постройки. За ним последовало:       — Что ещё тебе почудилось, пока ты запьяневшим был? — Аои но Окина шёл рядом с ним, поправляя рукава. — Разве ты не помнишь, что произошло в прошлый раз? Надеюсь, сегодня ты ничего не пил.       Эти двое даже не потрудились спрятать свой внешний вид, так что их зелёные и синие одежды весьма выделялись на фоне остальных.       — Хм, — Суико упёр руки в боки, берет немного съехал на его волосах. Осмотрев всех присутствующих, он торжественно улыбнулся: — Пять Касэн берутся за дело!       Куронуси вздрогнул и, опустив плечи, тихо поправил:       — Четыре.       — А? — не расслышал Суико и подошёл ближе.       — Четыре Касэн, а не Пять, — Куронуси покачал головой и сказал: — В любом случае, всё благодаря Хито, — он бросил быстрый взгляд на по-прежнему загадочную личность, но тут же отвёл.       Они не общались тесно. За всё время поэт узнал лишь, что Хито добрался с основного континента на пиратском корабле. И что он был хорошим бойцом.       Что на самом деле он скрывал за капюшоном?       Куронуси опустил шляпу на глаза:       — Давайте начинать.       Он первым уже было направился к улице, но его вдруг потянули назад за воротник — и, обернувшись, он наткнулся на Хито.       Тот показал записную книжку с выведенным:       «Мы справимся.»       Куронуси хмыкнул.       Конечно, он справится.       Ради Акахито.

***

      Чёрт.       Они переоценили свои силы.       — Пробираемся дальше ко дворцу Тэнсюкаку! — прозвучал громкий голос Суико, сжимавшего в руке лук со стрелами. Он махнул рукавом и побежал вперёд, а несколько сражавшихся жителей последовали за ним. Аои но Окина прикрывал его со спины — отбивая атаки досинов мечом.       Куронуси нервно поглядывал в сторону дворца, надеясь, что сёгун — сёгуны? — не выйдут лично на поле боя. Иначе все старания в один момент будут стёрты в прах.       Последние недели Куронуси только и делал, что тренировался с катаной. Он овладел ею почти с нуля — к счастью, Хито был довольно хорошим учителем. Пусть тот и не мог говорить, а записывать всё на бумаге занимало бы слишком много времени. И тем не менее ему удивительно ловко удалось обучить Куронуси — а касания его рук в перчатках даже казались отдалённо знакомыми.       Отвлёкшись, поэт едва успел отразить неожиданный удар со стороны, делая взмах мечом — офицер сёгуната сделал несколько шагов назад, как вдруг раздалось:       — Куронуси!       Кровь в жилах поэта застыла, стоило ему услышать знакомый голос.       Акахито?!       Куронуси резко обернулся, но позади себя обнаружил лишь жителей Инадзумы — и Хито, стоявшего чуть ближе к ему.       Сердце пропустило пару ударов, и он чудом вовремя уклонился от атаки досина сзади. Отдышиваясь, оглянулся по сторонам.       Он точно слышал его голос — голос Акахито.       Но это было невозможно. Разве мог Акахито здесь оказаться? Нет, определённо нет. Границы закрыты, он сослан…       Выпрямившись, поэт ухватился взглядом за Хито, отбившего несколько досинов от себя. Юноша в плаще осмотрелся и, увидев что-то невдалеке, рванулся вперёд.       Куронуси заметил сражавшуюся на стороне восстания девушку — он узнал в ней Юки. Ту самую, которая отдала Акахито бумажки с расследованиями по делу Кудзуши...       Капюшон спал с головы Хито, когда тот оказался перед девушкой, парируя направленный на неё удар.       Ветер подхватил его светлые, белоснежного цвета волосы, но лица не было видно — он стоял к Куронуси спиной, продолжая вести бой с сёгунатом, защищая союзницу.       И даже так Куронуси заметил в этих волосах красные прядки.       Он замер, крепко сжимая в руке катану.       Это не могло быть реальностью.       Хито наконец пронзил последним ударом живот досина и, когда тот свалился на землю, обратился к девушке.       Прозвучал его голос:       — Вы в порядке?       Голос Акахито.       Возможно, он понял, что нет смысла больше скрываться, и поэтому позволил себе не притворяться немым.       Когда Юки утвердительно кивнула, поэт Акахито выпрямился и, протерев рукавом щёку от грязи, повернулся.       Их взгляды пересеклись — оба юноши замерли, почти не обращая внимания на разворачивающуюся вокруг битву.       Голова Куронуси опустела, только какие-то отрывки мыслей он ещё мог осознать.       Как здесь оказался Акахито?       Он настоящий?       «Хито» всё это время был Акахито?       И он не замечал?       Конечно, поэтому он скрывал лицо, поэтому «не мог говорить».       Чтобы его не раскрыли!       …       Это не сон?       Не кошмар?       Если восстание удастся, они всё равно смогут покинуть страну.       Ничего страшного.       Акахито.       Акахито!       Ничего страшного.       Беги!       Алые глаза Акахито вдруг расширились — «Куро!» — и в следующую секунду Куронуси почувствовал, как его толкнули. Одной рукой бывший поэт Касэн отразил атаку со стороны своей катаной, другой отталкивая Куронуси и падая с ним на землю.       Акахито приподнялся, откашливаясь, и посмотрел на старого друга под собой, потрёпанного и растерянного. Куронуси, всё ещё неверяще округлив глаза, пробормотал:       — Что… что ты тут делаешь? — в его голосе слышалось болезненное неверие. Он не сводил взгляда с юноши перед собой.       — Тебя спасаю, — выдохнул Акахито, на его губах мелькнула мягкая улыбка — но он тут же резко обернулся, блокируя удар из-за спины, одной рукой опираясь на землю.       Нападавший досин отошёл, падая на колени. Акахито не стал уделять ему много внимания.       Он быстро поднялся и протянул руку другу:       — Куро-       Но имя, как и улыбка, вышло смазанным — из его рта хлынула кровь, прямо на одежду и лицо Куронуси.       Зрачки последнего сузились, он едва успел дёрнуться — когда на него упало тело. Он подхватил Акахито дрожащими руками, осознание не спешило за действиями.       Из спины Акахито торчало копьё, рукоять которого сжимал раненный до этого досин. Последний уже пал на землю, но Куронуси даже не глянул в его сторону; юноша прижал к себе Акахито, пытаясь думать, пытаясь делать хоть что-то, а не бессмысленно пялиться в никуда.       Акахито.       Акахито.       Акахито!       Куронуси поднялся на ноги, крепко держа товарища, и постарался оттащить его в сторону. Он спотыкался на пути — поэтому скинул их катаны на землю и, теперь обеими руками поддерживая Акахито, увёл его от места событий.

***

      — Всё хорошо? Ты как-то притих, — ласково спросил Казуха, сжимая руку напарника, пока они спускались к деревне. Ронин смотрел на него нежно-нежно; а Скарамучча даже не знал, как глянуть в ответ. — Если есть ещё что-то, что ты не рассказал мне, я всегда готов выслушать. Не бойся, Дзуши.       Скарамучча расширил глаза, зрачки расширились в страхе.       То, что он был Предвестником Фатуи.       То, что он спровоцировал падение клана Каэдэхара.       То, что он помнил свою прошлую жизнь — то, что он был Куронуси, то, что, скорее всего, Казуха — Акахито, а именно его он и погубил.       Скарамучча покачал головой, прикусывая губу.       Он унесёт эти знания с собой в могилу, если когда-нибудь до неё доберётся.       Но не позволит Казухе узнать. Только не теперь. Только не теперь, когда его одаривали этим тёплым взглядом, когда о нём заботились, когда его любили.       Он и не думал, что так хотел этого. Сможет ли он теперь отказаться?       — Нет, — немного погодя, он добавил: — Нет, ничего больше.       Казуха наверняка не поверит ему, со своим-то чутьём ко лжи.       Но Каэдэхара поглядел на него и, мягко улыбнувшись, кивнул:       — Хорошо. Я тебе верю.       Предвестник замер, удивлённо смотря на него. Самурай тоже остановился, всё ещё держа его руку, и спокойно ожидал его с вопросом в глазах.       Скарамучча подступил ближе и, опустив веки, нерешительно коснулся своими губами чужих. В животе всё скрутило, тут же расцветая тысячей ощущений в каждом уголке тела.       Казуха мгновенно принял поцелуй, завлекая в более глубокий, и положил свободную руку на щёку возлюбленного. Тут же провёл ею дальше и зарылся пальцами в длинные тёмно-синие волосы, по-прежнему нежно целуя Скарамуччу.       Сказитель отстранился первым, тяжело отдышиваясь и стыдясь посмотреть на Казуху. Щёки горели — и они стояли так близко, что сердце невольно начинало биться чаще... если бы оно было.       Каэдэхара коснулся пальцем подбородка напарника, приподнимая его и заставляя их пересечься взглядами.       — Ты стал таким послушным. Совсем на тебя не похоже, — он улыбнулся, тоже стараясь привести дыхание в норму.       Скарамучча покраснел.       Стоило ему отшатнуться, как его глаза забегали по округе, не зная, куда смотреть. Он негромко произнёс, уставившись в землю:       — Гораздо лучше, когда ты молчишь.       До него донёсся смешок, и юноша собирался ещё высказаться — как его вдруг тесно обняли, прижимая к себе.       Он не смог пошевелиться, поэтому лишь прильнул ближе к Казухе. Тот поглаживал его по спине — Скарамучча уткнулся носом в его плечо, вдыхая запах листьев и мёда.       — Узнаю старого доброго Скарамуччу, — тем временем же ответил самурай возле его уха с улыбкой в голосе.       — «Доброго»? Это шутка? — Сказитель фыркнул, но всё же тоже обнял Казуху.       Он слышал биение чужого сердца. Так отчётливо и близко.       Для него были непривычны все эти действия. Вся эта близость — то, что они вели себя, не скрываясь. То, что Скарамучча мог провести своей рукой по шее Казухи, мог оставить поцелуй на его губах.       Неловко… и непривычно.       Они молчали, просто наслаждаясь объятиями и теплом друг друга; пока Казуха в какой-то момент не произнёс:       — Спасибо, — совсем тихо, пропуская волосы Скарамуччи через свои пальцы.       Тот замер. Предвестника вдруг охватило неясное волнение — о, хвала Архонтам, что его выражение лица не было видно.       Он сжал руки вокруг талии Казухи теснее и спросил:       — ...За что?       Каэдэхара отстранился, чтобы взять его лицо в свои ладони и посмотреть в светло-синие глаза. Он улыбнулся:       — За всё. За то, что ты есть.       …       Скарамучча удивлённо застыл.       Он не верил в происходящее. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Но, даже если ему суждено вскоре проснуться, пока что он примет эти грёзы.       — …Ты дурак, — он закрыл глаза и прижался к чужому касанию, позволяя Казухе поцеловать его в щёку.       Скарамучча хотел сказать что-то важное, что-то, что не давало ему покоя. Что-то сильно необходимое и ценное… Что-то, что Казуха обязательно должен был услышать.       Но было так трудно...       Предвестник отпрянул, убирая передние пряди своих волос за ухо, и хмыкнул:       — Как же с длинными неудобно, — он развернулся и спешно направился дальше к деревне, желая скрыть своё смущение.       — А мне кажется, тебе идёт, — догнав его, улыбнулся Казуха. Он аккуратно взял Скарамуччу за руку, позволяя тому немного неуверенно сжать его ладонь в ответ.       — Тебе кажется, — возразил же Сказитель, но его щёки покраснели — что не могло укрыться от взора Каэдэхары. Тот улыбнулся и поинтересовался:       — Ты не можешь их вернуть в прошлое состояние?       — Нет, — Предвестник глянул на свои волосы, перекинутые через плечи. — Придётся отрезать.       — Хм-м, — самурай задумчиво помолчал, прежде чем спросить: — Можно это сделаю я?       Скарамучча закатил глаза.       — Будто тебе что-то помешало бы, — он покосился на друга, услышав смешок, и заметил яркую улыбку Казухи. Что-то в его груди перевернулось. Или в животе. Он пробормотал, отводя взгляд: — Перестань так улыбаться.       — Почему? Я просто очень рад, — Казуха нежно стиснул его руку.       Скарамучча смущённо замолчал.       Он не думал, что всё будет так.       Не то чтобы он вообще думал, что такое будет-       Казуха был укутывающим и нежным. Он был готов принять Скарамуччу, принять Куникудзуши — и так же принять поцелуй от него. Несмотря на всё, он до сих пор не ушёл, до сих пор оставался рядом.       Он был слишком хорошим для такого, как Скарамучча.       «Я… я люблю тебя.»       В груди словно вспыхнуло пламя, а мысли моментально спутались.       Ему надо бы завязывать с размышлениями, иначе он либо сбежит, либо провалится под землю от искреннего стыда.       Они дошли до деревни, и им пришлось разжать руки (по просьбе Скарамуччи, разумеется). Казуха с осторожным интересом спросил:       — Ты боишься, что нас заметят?       — Я… — Предвестник слегка нахмурил брови, смятённый. — Я просто не хочу вопросов.       — Хорошо, — кивнул Каэдэхара. — Скажи, если тебе что-нибудь ещё будет неприятно.       Ох. И вот снова — Скарамучча вдруг почувствовал себя так волнительно.       Ему хотелось подойти к Казухе и утонуть в его объятиях, его словах, хотелось забыться под мягкими касаниями и…       Это бы точно не помогло ему с волнением, но по крайней мере он бы смог ни о чём не думать.       Юноша встряхнул головой. Он ненавидел Архонтов, но прямо сейчас взывал к ним с просьбой о помощи.       Как же ему выбраться из этого дурацкого состояния?!       Из бедственных размышлений его вырвал голос Казухи рядом:       — Надо бы сходить в город, купить новые бинты и… Продукты, наверное, если мы планируем здесь ещё оставаться на какое-то время.       Скарамучча вполуха слушал его, снова сосредоточившись на своих мыслях. Или, вернее, на том, чтобы не думать о них.       — О, мы пришли.       Они как раз оказались у их домика в деревне, и Казуха открыл дверь, заходя внутрь, а Предвестник рассеянно последовал за ним. Когда они вошли, Каэдэхара прошёл дальше, а Скарамучча замер.       — Казуха, — негромко позвал последний, опираясь на дверь, и ронин обернулся к нему. Кукла опустила глаза, неосознанно царапая ногтями позади себя дверь, и начала: — У меня… Нет опыта ни в чём подобном. Поэтому я не знаю, что надо делать или как вести себя. Я... да. Кхм.       Он понимал, как нелепо выглядит; его щёки покраснели, а взгляд всё бегал по полу.       Но, почувствовав, как его взяли за руки, он поднял голову.       Казуха держал его ладони в своих, стоя перед ним так близко, что у Скарамуччи перехватило дыхание.       Они смотрели друг на друга не отрываясь, когда Каэдэхара мягко улыбнулся:       — Не волнуйся, хорошо? Мы справимся со всем и пройдём этот путь вместе. Если ты, конечно, — заробел он, тихо продолжая: — хочешь.       Всё внутри разожглось неосязаемым пламенем, голова всего на мгновенье закружилась. В один миг Скарамучча почувствовал так много эмоций, словно его бросили в самый центр пожара.       Предвестник крепче сжал их руки, переплетая пальцы, и глянул в залитые мёдом глаза.       — Я… я хочу, — но, сказав эти слова, он резко покраснел — и зажмурился, проклиная самого себя в своих мыслях.       Казуха наклонился к нему и мягко поцеловал. Предвестник тихо промычал что-то в его губы, прижимаясь ближе, разжимая их руки, чтобы притянуть Каэдэхару к себе.       Самурай зарылся пальцами в его длинные волосы, целуя, целуя, целуя и целуя — ох, он не хотел отпускать возлюбленного ни на секунду.       — Ммх… мм! — Скарамучча широко распахнул глаза, когда почувствовал, как язык Казухи раскрыл его губы и проник внутрь рта.       Так странно, но, с другой стороны… приятно…       — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Казуха, отпрянув от него. Сказитель невидящим взглядом смотрел куда-то в его шею, приоткрытые красные губы чуть подрагивали. Каэдэхара погладил его по щеке: — Может, стоит немного передохнуть?       Предвестник наконец глянул на него — и, будто выйдя из забытья, залился краской. Отпустил одежды Казухи, в которые вцеплялся, и сделал шаг назад — но позади него была только дверь, так что в неё он и упёрся.       Тяжело дыша и отводя глаза, он выглядел как загнанный в угол кролик.       Казуха встревоженно позвал:       — Куникудзуши?-       — Ты, — выдохнул Скарамучча, всё ещё не глядя на него. Он нахмурился, пытаясь сформулировать предложение. — Не… не зазнавайся.       Ронин непонимающе поморгал, вскинув брови.       — Пойдём лучше подстрижём мне волосы, — сменил тему Предвестник, стиснув зубы.       Он оттолкнулся от двери, идя куда-то внутрь домика.       О, как его гордость была задета! Какую власть над ним имел простой смертный, простой человек! И Скарамучча ничего не мог поделать, лишь поддавался — поддавался и позволял продолжать.       Казуха видел его насквозь, поэтому лишь привычно улыбнулся и пошёл вслед за ним. В домике было всего пару комнат, так что искать зеркало — довольно обширное, прислонённое к стенке, — долго не пришлось.       Каэдэхара взял подушку для сидения и, положив её перед зеркалом, попросил:       — Садись.       Скарамучча послушно сел, встречая себя же в отражении: оказывается, он выглядел довольно печально.       Волосы на чёлке растрепались, глаза и нос были красными из-за недавних слёз, а губы немного распухли из-за… Кхм, кто знает, из-за чего.       Казуха вернулся, держа в руках ножницы и гребень, и сел позади. Он спустил рубашку Скарамуччи до пояса, чтобы не мешалась («Ты не против?..» — начал самурай, но Сказитель оборвал его удивительно быстрым кивком: «Угу»), и вспомнил:       — К слову, твоя метка томоэ… — когда Скарамучча никак не ответил, Казуха осторожно спросил: — Я могу посмотреть?       Предвестник, замешкавшись, кивнул.       Казуха убрал его длинные волосы с его спины, перекинув через плечо, и опустил воротник топа, чтобы осмотреть символ Электро элемента на чужой шее. Томоэ до сих пор был закрыт пластырем — который Каэдэхара налепил ещё больше месяца назад.       — Ох, надо же было снять его, Дзуши, — немного досадно произнёс Казуха, отлепливая пластырь, и Скарамучча поджал губы:       — Прости.       — Не извиняйся, всё хорошо.       Некоторое время было довольно тихо, пока он не ощутил нежное и столь, столь аккуратное касание к своей метке.       По коже пробежали мурашки.       Казуха поцеловал его томоэ — коротко и бережно, чтобы не сделать больно, — и прошептал:       — Раны уже зажили. Правда, наверное повлияло Сердце Бога, но я всё равно рад, что ты не причинял себе больше вреда, — он обнял Скарамуччу со спины, и тот медленно выдохнул.       Он много раз хотел. Много раз хотел царапать свою кожу. Свои руки, свои мысли — но вспоминал о Казухе и, по какой-то причине, не мог поддаться своим желаниям.       И, о Архонты, как же ему хотелось навсегда остаться в этих объятиях.       Через некоторое время Каэдэхара всё же отстранился и, взяв гребень, принялся расчёсывать длинные тёмные волосы.       — Такие шелковистые, — закончив, он выглянул из-за плеча напарника, чтобы посмотреть на него в зеркале, и немного расстроенно спросил: — Ты точно хочешь отрезать это?       — Да. Мне они не нравятся… Напоминают о прошлом, — Скарамучча встретил его взгляд, но тут же отвёл глаза.       — Хорошо, — ронин кивнул и, отложив гребень в сторону, взялся за ножницы. Сказитель неуверенно подал голос:       — А ты… когда-нибудь стриг кому-то волосы?       Казуха кашлянул, будто бы и не услышав его вопрос:       — …Кхм.       — …….       Скарамучча вздохнул, но больше ничего не сказал — лишь слегка усмехнулся, впрочем, тут же пряча свою улыбку. Он закрыл глаза, слыша, как Казуха срезает его волосы. Он вполне расслабился — до тех пор, пока не почувствовал что-то скользко-мягкое прямо под своим затылком.       Вздрогнув, он распахнул глаза и в зеркале увидел, что Казуха наклонился к его шее.       — К-казуха, что ты!- — Предвестник невольно выпрямил спину, краснея до кончиков ушей.       Он удивлённо замер, так и не в силах пошевелиться, а Казуха в это время уже поднял голову и, глянув в его глаза в зеркале, обеспокоенно спросил:       — Прости. Неприятно?       — Н-нет, но… — Скарамучча запнулся, прикрывая нижнюю часть лица рукой.       Ч-что это? Почему его так сильно смущают подобные действия?       Казуха уже успел подстричь его волосы до прежней длины, а отрезанные пряди и ножницы лежали в стороне. Алые глаза с ожиданием и скромным блеском поглядывали на него в зеркало.       Скарамучча глубоко вздохнул — и тихо хмыкнул:       — Можешь… продолжить…       И откуда у Казухи столько смелости проворачивать такое?       Сказитель вцепился пальцами в ткань своих шорт, готовый к новому прикосновению. Но он лишь почувствовал, как Казуха сжал его руку и положил свою голову на его плечо, прижимаясь своей грудью к его спине.       — Прости, я немного поспешил, — извинился Каэдэхара, смотря на друга в отражении зеркала. — Я не хочу, чтобы ты заставлял себя что-то делать, поскольку я попросил.       Скарамучча округлил глаза.       О его чувствах никогда прежде так не заботились. О его желаниях и состоянии.       Казуха действительно… делал для него всё.       — Тогда могу попросить я? — Скарамучча, обернувшись, взял напарника за плечи, стараясь смотреть в его глаза. Самурай удивлённо глянул на него, и Предвестник с трудом озвучил просьбу: — Сделай то, что ты… только что сделал, ещё раз. Мне… мне понравилось.       Казуха немного покраснел, сглатывая.       — …Хорошо.       Он приблизился к шее Скарамуччи и, помедлив, оставил поцелуй возле кадыка. Воротник топа всё ещё был опущен, поэтому он мог целовать открытую кожу — нежно… аккуратно и мягко, в то же время держа за руки…       Он слышал тяжёлое дыхание друга, но тот ничего не говорил. Через несколько секунд отстранившись, Казуха посмотрел на него.       Скарамучча поджимал губы, сильно покраснев и избегая зрительного контакта. В синих глазах плескалось замешательство, а брови взволнованно хмурились.       — Ты такой милый… Я не могу не целовать тебя, — искренне признался Казуха, приподнимаясь и обнимая его.       Предвестник замер, не зная, как реагировать, но всё же обнял в ответ.       Когда они выпустили друг друга из объятий, Скарамучча отвернулся и вдруг обнаружил себя в зеркале. Приглядевшись, рассмотрел свою причёску.       — А у тебя неплохо получилось, — произнёс он, пальцами теребя кончики волос.       — Разумеется, — улыбнулся Казуха, тоже глядя в зеркало. — Я бы не посмел сделать что-то плохо, когда это касается тебя.       …       — Ты… бесстыдник, — тихо фыркнул Скарамучча, надеясь, что его голос не дрогнул из-за волнения. Он глянул на Каэдэхару и как можно более спокойным тоном спросил: — И разве уже не время обеда? Лучше иди есть, а не доставай меня тут.       — Ах-ха, — кажется, Казуха снова хотел приблизиться и оставить где-нибудь поцелуй или ещё как смущающе поступить, но сдержался. Он кивнул и, поднявшись, помог другу встать.       Они прошли на кухню, не глядя друг на друга, но думая — думая друг о друге.       Никто из них не хотел признавать, насколько они желали быть ближе.       — Тебе ведь не надо питаться, чтобы жить, получается? Значит, ты всё это время ел еду, что я готовил, только чтоб не вызвать подозрений? — тем временем поинтересовался Казуха с лёгкой улыбкой и прищуренными глазами, подходя к ящикам с фруктами.       — Можно и так сказать. Ты бы заметил странность, если бы я отказывался, — пожал плечами Скарамучча, наблюдая за другом взглядом.       — Конечно бы заметил, — кивнул Казуха, опёршись на столешницу руками и повернувшись к собеседнику. — Но осознание того, что ты никогда по-настоящему не наслаждался моей едой, ранит меня в самое сердце.       — Казуха, ты… — Предвестник кашлянул, скрывая смущение. — Не преувеличивай. И, — он приблизился к Каэдэхаре, прижимая его к столешнице, — ты специально это говоришь?       Казуха покраснел из-за неожиданной близости, смотря на него, но тут же не смог сдержать смешка. Он прикрыл рот ладонью, а Скарамучча надул щёки:       — Эй, не смейся.       — Прости… Пха-ха…       Насупив брови, Скарамучча убрал его руку от его лица и, подавшись вперёд, сомкнул его губы со своими, сливаясь с ним в поцелуе. Тянучем и горячем, совсем не таком, как первый. Каэдэхара положил свои ладони на талию темноволосого, опустил ниже и вдруг подхватил того на руки, заставляя Скарамуччу обхватиться за его шею.       — Т-ты что делаешь… — у Предвестника даже голова закружилась от подобных поворотов.       — Почему нет? — невинно сказал ронин и, не успел Сказитель отреагировать, как вдруг почувствовал мягкое прикосновение губ на своей шее.       — !.. — Скарамучча весь залился краской, его пальцы беспорядочно цеплялись за плечи возлюбленного. — К-казу… э-эй… — он перешёл на шёпот, тяжело дыша и чувствуя, что Казуха не собирается останавливаться — наоборот, он только начал осыпать долгими поцелуями чужую шею. Скарамучча дрожащей ладонью отодвинул голову Казухи и поймал его искренний взгляд.       Каэдэхара поцеловал его в губы, а, отпрянув, улыбнулся:       — Я люблю тебя.       У куклы не было сердца, но она могла физически почувствовать, как что-то кольнуло в её груди. Обдало жаром, пустило мурашки по коже, заставляя это чувство проникнуть в каждый уголок сознания.       Предвестник спрятал румянец, уткнувшись в чужое плечо.       — Не говори такие смущающие вещи…       — Ах-ха-ха, это означает «Я тебя тоже»? — Казуха ласково погладил тёмные волосы, прижимая напарника ближе к себе. — Я люблю тебя, Дзуши. Люблю, люблю-люблю-люблю, люблю тебя, люб…       — Я понял! — воскликнул Скарамучча, сгорая со стыда.       Он тоже хотел произносить эти слова так же беззаботно, как это делал Казуха. Но у него в горле словно ком вставал, и он лишь краснел сильнее, так и не в силах сказать ничего.       Он тоже любил.       Очень сильно.       Но что-то так мешало ему признаться — будто его чувства и так не были очевидны.       Казуха же засмеялся, опуская напарника на пол и заботливо поправляя волосы на его чёлке. Он медленно произнёс:       — Мне кажется, с каждой секундой я влюбляюсь в тебя всё сильней.       Скарамучча встретил его взгляд.       — И когда ты собирался сказать мне это, если бы… — он запнулся, но тихо закончил предложение: — Если бы не произошедшее сегодня?       Каэдэхара помолчал, нежно глядя на него, прежде чем поднять уголки губ:       — Не знаю. Каждому событию суждено случиться в собственное нужное время.       Сказитель насупился, складывая руки на груди.       — Я предпочёл бы не ждать.       — В таком случае, я бы предпочёл тебя, — Казуха улыбнулся уголками глаз.       — …. — Скарамучча вспыхнул, отступая на шаг. — Ты… Ох, я сдаюсь. Просто займись делом уже!       Он сел за котацу, старательно игнорируя раздавшиеся позади смешки.

***

      Юноши сходили в город Инадзумы, купили новые бинты и ещё продуктов, и к тому времени, как они вернулись в деревню Конда, уже стемнело — время ложиться.       — Давай, ну же, ляг рядом, — приглашающе звал Казуха, хлопая по татами возле своей кровати.       Скарамучча застыл с краем футона в руках, под мышкой держа подушку и одеяло. На его лице проступило сомнение.       — А это обязательно?       — Разве ты не хочешь чувствовать моё присутствие рядом? — самурай ласково улыбнулся, поглядывая на него.       — ...Мы же ничего такого делать... не будем?.. — Предвестник свёл брови к переносице. В его сознании разгорелся конфликт разума и чувств.       Каэдэхара же мягко рассмеялся:       — Только если ты попросишь.       — И что мне на это отвечать? — Скарамучча всё же перетащил свои спальные принадлежности к Казухе и, постелив свой матрас рядом с чужим футоном, положил подушку и одеяло.       Он сел, скрестив ноги, и поднял взгляд на друга. Тот тоже сидел, поэтому некоторое время они просто играли в гляделки, совсем бесстыдные и открытые.       — Казуха, — наконец позвал Скарамучча немного неспокойным голосом.       — Да? — улыбнулся ему Казуха.       Предвестник вдохнул, прежде чем начать:       — Я… хотел спросить. Насчёт… Аки.       Каэдэхара заметно напрягся. Он выпрямился и, подвинувшись ближе, зачем-то взял руку напарника в свою.       — Я слушаю.       — Нет, это… — Скарамучча прикусил губу, не зная, как правильно выразить своё беспокойство. В конце концов, он спросил: — Как ты… себя чувствуешь?       Казуха замер, удивлённый.       — Ох, — он опустил глаза и, отстранённо поглаживая чужую ладонь, долго не отвечал. — Мне гораздо лучше. Тебе не стоит переживать на этот счёт.       — …Ты уверен? — всё же переспросил Сказитель, стараясь различить признаки лжи.       — Да, — с улыбкой кивнул Казуха. — Пусть мы и были порознь этот месяц, но я сумел привести свои мысли в порядок. Я не хотел, чтобы моё состояние как-то повлияло на тебя.       Скарамучча же хмуро продолжал спрашивать:       — Как бы ты меня нашёл, если бы не эта стычка в лесу?       Казуха поднял бровь, всё ещё улыбаясь.       — Ох. Не волнуйся, я бы тебя точно нашёл, — он подался вперёд и поцеловал его в губы, мягко и чутко. Свободной рукой Скарамучча провёл по его распущенным волосам, отвечая на поцелуй с той же любовью, что мог.       Отпрянув, Казуха перехватил чужой взгляд и улыбнулся:       — Ложимся спать?       Кивнув, Предвестник наблюдал, как ронин погасил свечу в бумажной лампе; но лунного света из окна всё ещё было достаточно, чтобы они могли разглядеть друг друга даже в темноте.       Пожалуй, как-то слишком светло.       Казуха снова выпрямился, встречаясь лицом к лицу с другом.       — Спокойной ночи, Дзуши, — он оставил поцелуй на щеке Скарамуччи и, отстранившись, вновь улыбнулся.       Сказитель же озадачился.       — Зачем ты это делаешь?       Каэдэхара поднял брови, но ответил:       — Это проявление любви, — в его ярких — даже при свете одной лишь луны — глазах разлилось тепло. — Я люблю тебя всего, и хочу целовать каждый уголок твоего тела, чтобы показать свою любовь.       Скарамучча смутился, вцепляясь ногтями в простыню.       — Я думал, лю… эм… любовь проявляется обычно поцелуем в губы.       Он успешно не думал о тех поцелуях на шее, оставленных Казухой ранее днём.       Сам самурай же улыбнулся и попросил:       — Возьми мою руку, — когда Скарамучча исполнил указанное, Казуха продолжил: — Так тоже я показываю свою любовь. Прикосновениями к тебе.       Предвестник вспомнил, сколько раз Каэдэхара брал его за ладонь, и покраснел.       В такое… и правда было сложно поверить. Но он знал, что Казуха не врал.       Казуха продолжил:       — Это лишь выражение чувств. Не думай об этом слишком много, — он успокаивающе улыбнулся, снова касаясь своими губами чужой щеки. — Поцелуй в щёку может означать симпатию; в лоб, — Казуха теперь чмокнул упомянутое место, — искренность и благословение; в шею, — он припал губами к шее Скарамуччи, заставляя того рвано выдохнуть, — желание и любовь… В руку — уважение и приязнь, — отстранившись, он поцеловал тыльную сторону ладони друга; но тут же заволновался: — Ох, говори, если тебе неприятно, хорошо?       Однако Скарамучча едва понимал, что ему говорят, перерабатывая в своём сознании услышанную — и испытанную — информацию.       Он опустил взгляд и неуверенно поднёс ладонь Казухи к своему лицу. Его одолело волнение — он попытался приблизить губы к чужой коже, но по итогу сдался, закрывая глаза рукой:       — Я не могу…       Каэдэхара заливисто засмеялся; впрочем, в его голосе не слышалось насмешки.       — Ах-ха-ха, ничего страшного. Можешь целовать меня только в губы, я не против, — он лукаво улыбнулся.       Убрав руку от лица, Скарамучча посмотрел на него.       Он ведь тоже хорошо умел видеть в темноте.       Быстрым рывком оказавшись рядом, Предвестник обхватил руками лицо Казухи и поцеловал. Он опрокинул их на (теперь общую) кровать, не разрывая поцелуй, и сцепил их руки. Прижал ладони Казухи к постели, пока тот лишь целовал в ответ, закрыв глаза.       Скарамучче этого было недостаточно. Он хотел ещё, целовать больше, пока губы не заболят… пока Казуха позволяет ему… пока эта ночь не закончится.       — Ммх…. ха-а… — он отстранился, отдышиваясь и смотря на обомлевшего под ним Каэдэхару.       Ему нравилось видеть своего возлюбленного более уязвимым.       Он поддался прикосновению пальцев на затылке и влился в новый поцелуй. Его смущало, когда Казуха использовал язык — но в то же время это заставляло все мысли вылететь из головы, и он переставал думать о чём-либо, кроме этих касаний.       Выпрямившись на руках, Предвестник позволил себе передохнуть. Он отбросил попытки сплести свои мысли во что-то связное.       Он абсолютно потерян.       — Мне кажется, у меня сейчас сердце из груди выскочит, — выдохнул тем временем Казуха, тяжело дыша и смотря на него. В его голосе слышалась непривычная робость.       Скарамучча хотел сказать, что такому не под силу случиться, сердце не может самостоятельно покинуть грудь, даже кукла это знала — но он не мог и слова вымолвить, слишком растаяв под этими обжигающе горячими поцелуями.       Он чувствовал себя так же, пусть у него и не было сердца, но что-то из груди точно выпрыгнет.       Может, лёгкие?..       Скарамучча положил свою ладонь на закрытую рубашкой грудь Казухи, там, где было его сердце. Он почувствовал биение под своим касанием, такое быстрое и осязаемое, а Казуха смотрел на него — немного покраснев и поджав губы.       «Он действительно взволнован...» — подумалось Предвестнику, и он смутился от осознания того, что он сам являлся причиной волнения Казухи.       — Что ты... делаешь? — между тем спросил Каэдэхара под ним, когда даже несколько секунд спустя Скарамучча не убрал руку.       — Слушаю твоё сердцебиение, — тот наклонился, оставляя короткий поцелуй на его губах. — Я заставляю твоё сердце так сильно трепетать? Тебя столь легко смутить... — Сказитель усмехнулся, понимая, что ритм биения под его ладонью до сих пор не успокоился.       Впрочем, он соврёт, если скажет, что сам не был взбудоражен.       Скарамучча плюхнулся рядом на футон, ощущая себя уставшим, но не в достаточной мере, чтобы ложиться спать. Он не сводил взгляда с Казухи, лежащего напротив.       Тот перевернулся набок, чтобы они теперь лежали лицом к лицу, и глянул на него в ответ с лёгкой улыбкой.       Даже в темноте они видели друг друга так отчётливо, словно только для этого их зрение и было предназначено — просто чтобы любоваться друг другом.       Скарамучча сдался первым и отвёл глаза, смущённо бормоча:       — Не смотри на меня так.       — Ах-ха, почему? — даже при этом вопросе в глазах Казухи разлилась безграничная любовь.       — …Я чувствую себя слишком открытым перед тобой, — неловко ответил Предвестник, прикусывая губу.       — Если я перестану смотреть на тебя, то ты будешь смотреть на меня? — озорно спросил Казуха.       — … — в этот раз Скарамучча усмехнулся. — Проверишь?       Каэдэхара кивнул и закрыл глаза.       Сказитель поднял на него взгляд. На объятые лунным сиянием черты лица, губы… Как же ему хотелось их вновь поцеловать. А ведь прошло всего несколько минут.       Он становится зависимым от этого… от Казухи.       Этот человек явно что-то сломал в механизме куклы.       Светловолосый юноша вдруг медленно поднял веки, встречая чужой взгляд.       — Эй, — тихо упрекнул Скарамучча, отчаянно краснея.       — Прости. Я не смог удержаться. — Казуха виновато улыбнулся и, подумав, предложил: — Тогда, может, сыграем в игру?       Звучало уже подозрительно.       — В какую?.. — недоверчиво уточнил темноволосый.       — Кто первый посмотрит — тот проиграл.       Волнение жаром обдало грудь Скарамуччи.       Он кивнул, и они отвели глаза в разные стороны. В какой-то момент Предвестник, всё ещё не глядя на друга, спросил:       — А что… получит победивший?       — Я… не подумал об этом, — отрешённо произнёс Казуха, похоже, разглядывая подушку.       — Гм. А о чём же ты тогда успел подумать?       Когда Каэдэхара не ответил, Скарамучча невольно поднял взгляд, но тут как раз прозвучал ответ:       — О тебе.       Их взгляды пересеклись.       — Ох. Мы оба проиграли, — Казуха легко засмеялся, кажется, нисколько не огорчённый поражением. — Тогда в качестве наказания… каждый из нас исполнит пожелание другого. Чего бы ты хотел, чтобы я сделал, Дзуши?       Скарамучча, глядя на него, придвинулся чуть ближе.       — Я… я хочу. Чтобы ты, — он плотно сомкнул свои губы, но всё же прошептал: — поцеловал меня.       Казуха тоже подвинулся, улыбаясь уголками глаз.       — Надо же, у меня такое же желание.       Он притянул возлюбленного к себе, завлекая в сладкий, такой приторный поцелуй, что у Скарамуччи голова закружилась.       Отказываться он не стал.       В этот раз поцелуй вышел коротким; Казуха отпрянул, одну руку ещё держа на щеке друга, и теперь большим пальцем проводил по его нижней губе. Мягкой и изнеженной под поцелуями…       Самурай собирался было открыть рот, как Предвестник оборвал его:       — Ничего не говори.       — Почему? — Казуха привычно улыбнулся.       — У меня такое чувство, будто ты сейчас выдашь что-то очень смущающее, — Скарамучча поджал губы, но от касания не отстранился.       — Ах-ха. Вообще-то, я просто хотел сказать, что ты очень красивый, Куникудзуши, — в голосе Казухи звучала искренность, в его глазах мерцала любовь. Он тихо продолжил: — Мне кажется, я всегда был предназначен только для тебя.       Скарамучча расширил глаза.       — Что... что это значит?       — Понимаешь… — задумчиво начал Казуха, всё ещё проводя по его губе пальцем. — Я верю, что, когда люди встречаются один раз — это случайность. А во второй — уже судьба. Когда среди всех людей именно ты открыл мне дверь и впустил в дом, это было лишь совпадением. Но после пожара мы разошлись — и встретились снова. Даже больше, после… после смерти Аки, мы нашли друг друга. Поэтому... Я думаю, что мы связаны судьбой.       Он улыбнулся уголками губ; даже ночная темнота не могла скрыть его улыбки.       Скарамучча накрыл ладонь Казухи на своей щеке собственной и закрыл глаза.       «Только не пожалей об этом потом», — пронеслось в его перемешанных мыслях.       Он почувствовал новый поцелуй на своих губах и принял его, не поднимая век. Казуха целовал его столь нежно — в животе всё скручивалось, а грудь и щёки горели. Скарамучча пытался целовать так же — но у Казухи всё равно выходило по-другому, гораздо более обворожительно…       — Казуха… — позвал Скарамучча, отстраняясь и открывая глаза. — Мне кажется, что-то не так, — когда Каэдэхара встревоженно взглянул на него, Предвестник помедлил, прежде чем неуверенно вымолвить: — У меня в животе будто бабочки. Может, я съел что-то не то?       Казуха удивлённо глянул на него — как вдруг рассмеялся. Взял лицо Скарамуччи в руки, ещё посмеиваясь:       — Ах-ха-ха, — посмотрел в синие глаза ласково-ласково. — О Архонты, я так тебя люблю.       Скарамучча залился краской.       — Это... не ответ на вопрос.       Казуха улыбнулся и произнёс:       — Нет, я думаю, что всё нормально, — подвинулся, чтобы выдохнуть прямо над ухом возлюбленного: — Дзуши.       В животе опять вспорхнули бабочки.       Они вновь поцеловались. Целовались долго и много, прижимаясь друг к другу, словно не могли думать ни о чём другом. Целовались, пока не становилось плохо от таких поцелуев.       Им так, так не хватало друг друга каждую секунду.       Они хотели восполнить весь прошедший месяц друг без друга — поэтому они снова и снова приникали к губам друг друга, мягко и тесно.       Казуха передвинул друга на спину, нависая сверху, и снова поцеловал. Отстранился, чтобы посмотреть на слегка отрешённого Скарамуччу.       Тот пытался отдышаться; взгляд затуманился, а прижатые к кровати руки немного подрагивали. Щёки покраснели, рот ещё был приоткрыт после поцелуя.       Казуха, не задумываясь, начал перебирать волосы на его чёлке.       — Почему ты постоянно играешься с моими волосами? — спросил Предвестник, наконец переведя на него взгляд.       — Просто они мягкие. И красивые. Как и ты, — Казуха наклонился, чтобы чмокнуть возлюбленного в уголок губ.       — Ты... ты такой... — Скарамучча покраснел. Он никогда не сумеет привыкнуть к подобному.       — Какой? — Казуха усмехнулся — слишком уж много он себе позволяет!       — ...Непредсказуемый, — в конечном счёте выдал Предвестник.       — Мне кажется, ты хотел сказать совсем не это.       — ...Да. Ты прав. Я хотел сказать, что ты абсолютно невыносим.       — Что ж, тогда мне повезло, что ты у меня такой терпеливый, — Каэдэхара подушечкой пальца ткнул в кончик носа Скарамуччи, заставляя того зажмуриться.       Сказитель вспыхнул. Да почему всегда именно он оказывается в дураках?!       — Гм, а мы занимаемся чем угодно, кроме сна, да? — буркнул он.       — Да. Тебе не нравится?       Скарамучча встретил его взгляд.       Мне нравится всё, что связано с тобой.       — У тебя глаза слипаются, — заметил он, протягивая руку и поглаживая ею кожу возле уголков глаз Каэдэхары, заставляя того прижмуриться. — Ложись спать, Казу.       Но Казуха вдруг замер, удивлённо смотря на него. Он поспешил спросить:       — Как ты… назвал меня?       — А? — непонимающе нахмурился Скарамучча.       — Казу… Ты назвал меня Казу, — повторил самурай, румянец всплыл на его щеках.       — … — Предвестник широко раскрытыми глазами уставился на него. — Нет же… Я не называл тебя так. Я сказал Казуха. Я… я не называл тебя…       Или называл?       Он прикрыл рот рукой, краснея.       Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт…       Он облажался, идиот, идиот-идиот-идиот, как он мог сказать подобное…       Казуха поглядел на него, но всё же улыбнулся и выдохнул:       — Можешь звать меня, как тебе угодно. Я не возражаю. Наоборот, — он лёг рядом, всё ещё не сводя взгляда с возлюбленного, — я хотел бы слышать моё имя из твоих уст чаще.       Скарамучча сглотнул, переворачиваясь набок, лицом к юноше.       — Слишком много хочешь.       — Я знаю, — улыбнулся Казуха.       Предвестник кашлянул в руку, но всё-таки произнёс:       — Спокойной ночи… Казуха.       Каэдэхара одарил его тёплым взглядом и, протянув руку, сжал их ладони.       — Спокойной, Куникудзуши.

***

      Скарамучча приоткрыл глаза, просыпаясь от лучей солнца, пробившихся через окно.       «Тепло», — пронеслась в его сознании первая мысль. Его обнимали руки Казухи, нежно и аккуратно, и — ох — он готов был растаять в этих объятиях.       Будь его воля, он бы провёл целую вечность так.       Его голова лежала у шеи Казухи, и он мог отчётливо, слишком хорошо слышать его сердцебиение. Он прижался теснее, желая услышать ближе, лучше.       Тук… тук… тук.       У куклы никогда такого не было — и никогда не будет. Он всегда желал иметь сердце, что-то, благодаря чему он бы считался человеком.       Но… теперь его сердцем был Казуха. И этого ему было достаточно.       Он неохотно отпрянул, чтобы взглянуть на лицо спящего Каэдэхары. Ресницы трепетали, рот приоткрылся, а щёки порозовели.       Такой умиротворённый, красивый и притягивающий.       Скарамучча поправил его чёлку, упавшую на глаза, и старался не смотреть на эти губы — губы, которые он целовал ещё вчера.       — Ммх… Дзуши-и... — пробормотал Казуха, всё ещё не просыпаясь, и притянул Скарамуччу обратно к себе. Тот невольно уткнулся ему в грудь, а с осознанием этого его лицо запылало.       — Дурак, — тихо пробормотал Сказитель. Сонливость вновь накрыла его, и он закрыл глаза.       Чмок. Чмок. Чмок.       А… А?       Скарамучча только очнулся, но такое чувство, что в его лицо тыкали чем-то мягко-мокрым. Сначала пожмурившись, он открыл глаза и наткнулся на Казуху перед собой.       Неужели… Казуха покрывал его лицо поцелуями?       Он сморщился, почувствовав чужие губы на кончике носа, и начал:       — Ты что… делаешь? — он уставился на Каэдэхару, отчаянно краснея.       Тот как раз отстранился от его лица, по-прежнему держа руку на его щеке, и нежно улыбнулся:       — Целую тебя.       Предвестнику не хватало слов, чтобы выразить все нахлынувшие на него эмоции, но этого и не требовалось — они прекрасно отразились на его лице. Он то открывал рот, то снова закрывал, играя взглядом с алыми глазами.       — Ха-ха, — Казуха мягко рассмеялся, прибирая волосы у его лба. — Прости, я тебя разбудил. Доброе утро, Дзуши.       Скарамучча до сих пор не знал, как вести себя, поэтому неловко отвёл взгляд с тихим «Гм». Каэдэхара продолжал увлечённо забавляться с его волосами, пока в какой-то момент не поинтересовался:       — Чем займёмся сегодня?       Сказитель поднял на него глаза и смущённо пробормотал:       — Мне всё равно.       На губах Казухи всплыла загадочная улыбка.       — Хм-м?~ Тебе лучше не разбрасываться словами так легко.       Стоило Скарамучче осознать прозвучавшее, как он мгновенно вспыхнул.       Он вынырнул из-под его объятий и, кинув одеяло в Казуху, поднялся.       — Ещё немного — и я начну жалеть о том, что согласился спать с тобой в одной кровати, — пробормотал он, а, услышав звонкий смех Казухи, лишь стиснул зубы.       Приподнявшись на футоне и отбросив от лица одеяло, ронин улыбнулся:       — Ты такой милый, когда злишься.       Предвестник хмыкнул:       — А ты — гораздо милее, когда молчишь.       — Неужели ты только что назвал меня милым?       — …       Скарамучча решил сдаться — но и Казуха не выглядел намеренным продолжать; юноша покраснел, почти не смотря на него.       Похоже… на сей раз ничья.       Не зная, куда деться, Предвестник снова сел на кровать, спиной к Казухе. В груди словно разожгли пожар. Уже в который раз он не знал, как совладать с такими чувствами.       Возможно, он ещё просто не проснулся.       Нет, если ему снятся такие сны — это уже верх безумия…       Но разве то, что это — реальность, не безумнее?!       Он вздрогнул, почувствовав осторожное касание к плечу. Его обняли, сомкнув руки спереди, и он не мог не прильнуть в эти объятия.       Хотя до сих пор было непривычно. И немного странно. И в какой-то мере страшно.       Он не хотел, чтобы всё в конце оказалось умело сплетённой из сладкой ваты ложью.       Но всё же, пока — пока он доверится этому теплу.

***

      «Здесь есть хоть что-нибудь интересное?» — негодовал в мыслях Скарамучча. Он обходил их временный домик в поисках развлечений чуть позднее тем же днём, пока Казуха был занят готовкой.       Предвестник хмыкнул себе под нос — и, проходя мимо зеркала, вдруг остановился. Кое-что ухватило его взгляд: он подошёл ближе и наклонился, вглядываясь в своё отражение.       На его шее можно было увидеть тёмно-красные отметины — он приспустил воротник топа, чтобы рассмотреть получше, хотя и тот не скрывал эти… следы.       Что... что это?       Скарамучча помедлил несколько секунд, но всё же развернулся и попробовал разглядеть в зеркале шею сбоку, где его целовал Казуха вчера.       Та же ситуация.       …       Он чувствовал, как каждая частичка его кожи начинает пылать.       Будь проклят этот Каэдэхара.       До него донеслось, как Казуха чихнул в соседней комнате.       Шестой Предвестник с тяжёлым вздохом присел на пол, хлопая себя по щекам.       Он хотел биться головой о стену, лишь бы не чувствовать этого обжигающего стыда!       — Дзуши? — прозвучало у двери, и, повернув голову, Скарамучча увидел вошедшего самурая. Тот ещё держался за дверную раму, вопросительно склонив голову набок: — Ты чего тут сокрушаешься? — Казуха глядел то на зеркало, то на напарника.       Он подошёл к партнёру и сел возле него, ласково беря его руки в свои.       Его забота будоражила кровь и заставляла что-то странно переворачиваться в животе. Укутывающая — слишком открытая.       Скарамучча смотрел в сторону, всё ещё слишком пристыженный, а чужие руки терпеливо поглаживали его собственные.       — Что-то случилось? — снова спросил Казуха мягко. — Ты весь красный.       — Это… эм… я… — попытался начать Скарамучча, неизбежно проваливаясь. — Просто… я… э-это… м… — он запнулся, заканчивая: — У меня болит живот.       …       Что за ерунду он выдал!       Чуть не хлопнув себя по лбу, Скарамучча решил закрыть глаза, чтобы окончательно не пасть в абсолютнейшем позоре.       Кажется, Казуха немного удивился:       — Живот? Стоит отвести тебя к врачу. Но, — он замешкался, — ты же не обычный человек, тогда нам надо бы-       — Забудь! — резко прервал его Скарамучча, в панике придумывая что-то новое. — Не важно. Я ошибся. Всё нормально.       — Но, — твёрдо возразил Казуха, — это может быть серьёзно, лучше не оставлять боли без внимани-       Его оборвали — неаккуратным поцелуем в губы, глубоким и мокрым; Предвестник схватил его за плечи, прижимаясь ближе — бессовестно, совершенно без стыда целуя так, словно от этого зависела его жизнь.       В какой-то мере и правда зависела, потому что иначе он бы сгорел со стыда.       — Ммх… — раздалось сквозь поцелуй тихое от Казухи, и благодаря одному этому звуку у Скарамуччи в голове будто что-то щёлкнуло.       Каэдэхара положил руки ему на талию — и держал на ней даже тогда, когда его прижали к полу.       Сказитель разорвал поцелуй, приподнимаясь на руках, расставленных по обе стороны от юноши, — и вид Казухи под ним что-то будто опалило в его сознании, груди и животе.       Каэдэхара тяжело дышал, смотря на него, но всё же не постыдился улыбнуться:       — Так ты просто хотел поцеловать меня? Тебе стоит быть откровеннее в своих желаниях, Дзуши.       Скарамучча повержено опустил голову, касаясь лбом пола между плечом и шеей Казухи, и тихо пробормотал:       — Это твоя вина.       Его губы до сих пор горели после поцелуя, и он даже не знал, хочет ли ещё или желает просто провалиться куда-нибудь подальше.       — Моя? — непонимающе переспросил Казуха.       Скарамучча снова приподнялся, опуская воротник топа так, чтобы было видно все отметины, и процедил сквозь зубы:       — Твоя.       Он наблюдал, как на лице Казухи медленно проступает осознание, а за ним — яркий румянец на щеках.       Не найдясь со словами, Каэдэхара отвёл взгляд в сторону, пока наконец не пробормотал:       — …Прости.       Один-один, получается?       Прозвучал стук во входную дверь, нарушая их неловкую тишину.       Юноши обменялись взглядами. Скарамучча нахмурился:       — Кто это?       — Не знаю, надо посмотреть… — Казуха моргнул, немного улыбнувшись. — Слезешь с меня?       Предвестник молча поднялся, решив не подавать Каэдэхаре руку. Тот встал и, подойдя к двери, открыл, выглядывая:       — Здравствуйте?       Но никого перед собой не увидел. Он нахмурился — и лишь почувствовав, как его дёргают за подол рукава, опустил глаза.       На пороге стояла Футаба, та самая девочка, которую они уже встречали до этого. Она широко улыбнулась, приветственно поклонившись:       — Дедушка сказал, что можно попросить у вас помощи! — она умоляюще взглянула на самурая, сцепив ладони за спиной. — Нам не хватает рук на грядке... поможете?       Казуха обернулся, смотря на поднявшего бровь Скарамуччу.       — Э-э...       Несколькими минутами позже двое юношей обнаружили себя на грядке у окраины деревни, выщипывающими сорняки.       — Это плата за то, что мы тут живём, — неловко улыбнулся Казуха, сидя на корточках. Мрачный Скарамучча в мыслях не согласился с ним, но решил промолчать. Каэдэхара вдруг засмеялся: — Мне, как наследнику благородного клана, таким ещё заниматься не доводилось.       — А мне, как созданию чёртового Архонта, — иронично ответил Предвестник. Он скривился, увидев, как по земле пробежали муравьи, но почти сразу же вернулся к делу.       — Точно, — Казуха глянул на него. — У тебя ведь нежные руки, будь аккуратен.       ...       Скарамучча озадаченно похлопал глазами и опустил взгляд, почему-то смятённый.       Это замечание совсем выбило его из колеи... И зачем надо было вообще говорить такое?       Глупый, глупый Казуха...       Они продолжили вырывать сорняки, иногда случайно сталкиваясь взглядами — и по итогу смущённо уводя их. Солнце слепило глаза, а лёгкий ветерок взлохмачивал волосы.       — Йо.       Удивительно знакомый голос прозвучал прямо рядом со Скарамуччей — а, подняв голову, тот мгновенно отшатнулся.       Перед ними на корточки присел не кто иной, как Чайльд Тарталья, Одиннадцатый Предвестник Фатуи!       Какого чёрта!?       — Что ты здесь делаешь?! — вскочил на ноги Скарамучча, материализуя в руке меч. Мысли в голове перемешались в беспорядке.       Если Чайльд теперь знает их местоположение, им придётся поскорее уйти отсюда, нет, лучше прямо сейчас... целая деревня под угрозой, и, хотя Скарамучче было плевать на этих людей, излишний шум привлечёт слишком много внимания... И Казуха... Казуха может узнать всё, если сюда наведается ещё кто-то из Фатуи...       — Всё нормально, — неожиданно спокойно произнёс Каэдэхара, тоже поднявшись.       Скарамучча, застыв, наблюдал, как Казуха подошёл к Тарталье и приветственно улыбнулся:       — Здравствуй, господин Предвестник. Ты принёс то, что должен был?       Чайльд закатил глаза и, встав на ноги, принялся искать что-то в карманах. Несколькими секундами позже он наконец достал небольшой предмет и тут же вложил в протянутую руку Казухи.       ......       — Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? — Скарамучча приложил руку ко лбу, непонимающе хмурясь.       — Это он меня позвал, — пожал плечами Тарталья, указывая на Казуху. — Не так ли, юный самурай?       Каэдэхара пронзил его взглядом своих алых глаз, но лишь улыбнулся.       — Да, — кивнул он, поворачиваясь к Скарамучче. — Я написал Гудзи Яэ и попросил её отправить этого Предвестника сюда. Он находится здесь на правах закона и, если Фатуи не хотят портить свои отношения с Инадзумой, то послушаются просьбы приближенной к сёгуну. Я хотел, чтобы он вернул мне это, — Казуха раскрыл ладонь, куда ранее Чайльд вложил что-то, и показал Скарамучче фиолетовую ленточку.       Тот замер, оглядывая предмет, прежде чем наконец тихо вздохнуть, уже спрятав свой меч.       — Когда ты успел написать этой лисице... Яэ?       — Вчера в городе. Помнишь, мы ведь заходили в издательский дом, — Казуха улыбнулся и, подойдя ближе к напарнику, незаметно коснулся его ладони своей. Он встретил чужой взгляд — и глазами постарался успокоить, сказать, что нет нужды волноваться.       — Да-да, так всё и было, — со знанием дела закивал Чайльд, тяжело вздыхая. Когда Скарамучча метнул в него недружелюбный взгляд, Одиннадцатый Предвестник поднял руки в невинном жесте: — Я тут не за Сердцем Бога пришёл, честно!       — Отойдём поговорить, — нахмурившись, Сказитель схватил бывшего коллегу за запястье и потащил в сторону. Он глянул на Казуху, но тот лишь кивнул с лёгкой улыбкой.       — Ага, — словно с чем-то соглашаясь, понимающе выдал Тарталья. Он без труда вырвал руку из чужой хватки и осмотрел свою кисть: — Ай-яй, разбрасываешься Электро элементом направо и налево, ты мне руку обжёг!       — Как жаль, что я это не контролирую, — съязвил Скарамучча, складывая руки на груди. Он нервно потоптывал ногой, смотря на Чайльда.       — Правда? А мне вот кажется, когда ты касаешься того паренька, то ничего такого не происходит... Ай, не бей меня!       Тарталья увернулся от удара в живот и обиженно глянул на собеседника. В этот момент, к счастью, Казуха недалеко от них отвлёкся на небо, поэтому не застал их перепалки.       — Не боишься, — ехидно начал Одиннадцатый Предвестник, — что он заметит всё?       — Поверь мне, у любого человека есть оправдание для того, чтобы побить Предвестника Фатуи, с тебя не убудет. Но это неважно, — резко покачал головой Скарамучча. Он посерьёзнел. — Послушай меня, если ты заявишься сюда ещё хоть раз, или же передашь наше с Казухой местонахождение, я лично переломаю каждый палец на твоих руках и ногах, пока ты будешь находиться в сознании и умолять меня о пощаде, — по его руке пробежались струи Электро элемента, угрожающе мерцая.       — Эй, жестоко! — воскликнул Чайльд, но всё же помрачнел. Выдохнул и развёл руками: — Меня вышлют из Инадзумы в ближайшие дни за неимением результатов миссии. Ты прав, у меня нет шансов против тебя. Я уже признал поражение — проигрыш значит проигрыш, — он почесал затылок.       Скарамучча хмыкнул, высокомерно смотря на него исподлобья.       — Я тебя предупредил, Чайльд Тарталья. А теперь тащи свой зад прочь отсюда.       — Подожди, — не собирался так быстро заканчивать Чайльд. Он прищурился и, кинув быстрый взгляд на по-прежнему ожидавшего невдалеке Казуху, указал на него пальцем: — Он скоро обо всём догадается, знаешь?       Сказитель замер, снова сводя брови к переносице.       — Не думаю. Я этого не допущу.       — По нему видно, что он не дурак, — вздохнул Чайльд, словно спорил с ребёнком. Он внимательно посмотрел на Скарамуччу и вдруг спросил: — Ты любишь его?       Зрачки Скарамуччи сузились, он неосознанно сжал руку в кулак. Поднял глаза и процедил:       — К чему это? Это не твоё дело...       Он запнулся, увидев, как Тарталья уже развернулся и направился к Казухе.       — Э-эй, Казуха! — приветливо махнул рукой Чайльд, вставая рядом с юношей. — Ты свободен сегодня вечером? Что насчёт ужина в честь нашей- Кх! — он вдруг согнулся от прошедшейся по телу волны Электро элемента, а сам Казуха удивлённо уставился на него.       — Дзуши!- Скар, — с упрёком глянул на подошедшего Скарамуччу самурай, а тот лишь схватил Тарталью за воротник и, потянув в сторону, кинул:       — Этот Предвестник один из самых бесчеловечных, не волнуйся, он заслужил, — Скарамучча не решился обернуться, чтобы увидеть выражение лица напарника.       — Я не мешок с мусором, не тащи меня так! — выпрямился Чайльд, смахивая со своей одежды обожжённые нитки. Встретив убийственный взгляд Сказителя, он лишь поджал губы. — Ты ведь всё ещё не рассказал ему ничего, я правильно понимаю? Послушай, ты не очень красиво поступаешь. Ты предаёшь его чувства к тебе.       — Заткнись. Какое тебе вообще дело до этого? — Скарамучча едва сдерживался, чтобы не выпихнуть Тарталью пинками.       Но что-то заставляло его слушать дальше. Позволять Чайльду говорить эти странные, непонятные слова.       Очень раздражавшие.       — Человеческое? Конечно, ты вряд ли склонен к эмпатии, но мы, люди, обычно чувствуем такое, и мне жаль наблюдать за таким отношением. На его месте мне было бы больно!       Когда Скарамучча не ответил, озадаченно прожигая взглядом землю, Тарталья продолжил:       — Когда я узнал его имя, Каэдэхара Казуха, я сначала не обратил особого внимания на это. Но затем я вспомнил — Синьора рассказывала мне, что когда-то ты уничтожил кузнечные школы в Инадзуме. Среди них был клан Каэдэхара, верно? Собирается уже такой немаленький список твоих прегрешений перед этим мальчишкой. Продолжая обманывать его, сделаешь ли ты лучше в первую очередь самому себе?       Не знал.       Скарамучча не знал ответа на этот вопрос.       Он думал, что это единственный правильный выход — скрываться и не говорить правду. Ведь если Казуха ничего не узнает, то ему и беспокоиться будет не о чем — всё, как и должно быть. Он даже не предполагал, что можно поступить иначе.       Разве... разве можно поделиться чем-то таким ужасным с любовью, которую только обрёл? С человеком, которого только полюбил?       Он вздрогнул, почувствовав, как его взяли за руку.       Казуха, сжимая его ладонь, обратился к Одиннадцатому Предвестнику:       — Прошу прощения, мы пойдём, — и тут же потянул друга внутрь деревни. Лишь через несколько секунд поспешил сказать Скарамучче: — Я ничего не слышал. Просто мне показалось, что для тебя этот разговор становился неприятным... Не то чтобы он не был таковым с самого начала.       Ответа не прозвучало.       Пока Казуха уводил Скарамуччу, крепко держа за руку, в груди последнего разгорелся пожар смятённых эмоций.       Тарталья был прав, и он знал это. Он даже не задумывался, ведь привык не обращать внимания на чужие чувства. Он бы эгоистично брал всё и плевал на то, что требовалось бы от него самого.       Но он не мог так поступить с Казухой. Среди всех людей, почему-то именно он — он — оказался тем, кого Скарамучча боялся потерять. И он осознавал — осознал только что — что его ложь не является правильной.       Он не хотел так поступать.       Но уже давно начал.       — У тебя какие-то счёты с Фатуи? — вдруг спросил Казуха, немного повернувшись к нему, вырывая из размышлений. Они всё ещё шли обратно к своему домику. — Они тебя искали в тот раз… И сейчас.       «В тот раз» — когда Казуху допрашивали о местонахождении Скарамуччи. Применяли на нём Глаз Порчи и чуть не истязали до смерти.       Из-за Скарамуччи.       — Ничего такого. Я им насолил, вот они и успокоиться не могут, — пробормотал Предвестник, смотря в сторону.       Почему-то его одолело странное ощущение, возможно, схожее со страхом. В голове всплыли слова Чайльда: «Он скоро обо всём догадается».       — Любопытно, — заинтересованно глянул на него Каэдэхара. — Они называли тебя Сказитель. Что это значит?       — … — Скарамучча сглотнул, невольно замедляя шаг. — Просто… меня так звали в некоторых кругах. Я не говорил им моё настоящее имя. По правде говоря… ты — первый, кому я сказал.       Он не поднимал взгляда с земли. Ему нужно было перевести тему, и он надеялся, что его манёвр сработает.       Он сообщал своё имя — Куникудзуши — какому-то наследнику Нивы и косвенно — Эи и Яэ Мико. Но, должно быть, это не считалось. В тех случаях он не преследовал ничего, кроме сухой констатации факта.       Казухе же он сказал своё истинное имя… Что ж, по той же причине, по которой поведал и правду о своём происхождении.       Самурай остановился — как и Предвестник — и несколько удивлённо глянул на напарника. Они уже подошли к своему домику, но отчего-то так и застыли перед самой входной дверью.       — Ох, — наконец отреагировал Казуха на его слова. Его щёки немного покраснели; он сжал ладонь Скарамуччи и, неуверенно поднеся к своим губам, поцеловал в тыльную сторону. В его глазах плескалась искренность. — Я ценю это, Дзуши. Спасибо, что доверяешь мне.       Он поднял уголки губ. Скарамучча смотрел на него, не улыбаясь.       Предвестник — Сказитель, Скарамучча, Куникудзуши, — понял, что облажался.       Он был лживым эгоистом. Вновь. Вновь обманывая Казуху.       Он проиграл эту войну с самого начала. Теперь будет слишком поздно. Слишком поздно признаваться во всём.       Он… ничего не может делать правильно. Его давно — последние пятьсот лет — не преследовало чувство вины. Но теперь оно сожжёт его дотла.       Что ему делать?       Куда бежать?       Он сам вырыл себе могилу — у него не осталось безопасного пути. Он отдал себя неизвестному чувству и совсем не заметил, как всё это время с ним рука об руку шли бесчисленные преступления и дорога крови позади.       А он даже не говорил правду. Он боялся. Был трусом. Скажет — и потеряет всё. Не скажет — продолжит получать эту совершенно незаслуженную любовь, обманывая надежды Казухи.       С каких пор его волновало? С каких пор он стал так похож на жалких людишек, ведомых чувствами?       — Куникудзуши?       Скарамучча поднял глаза, встречая обеспокоенный взгляд Каэдэхары. Тот сжал его руку и осторожно продолжил:       — Ты хочешь что-то сказать?       Зрачки Предвестника сузились, внутри всё тревожно сжалось.       Хотел ли он?       Надо ли было?       Что — верно, а что — неправильно?       Он снова оступится… снова останется один? Его снова оставят — снова уйдут?       Или хуже — его возненавидят.       Его много кто ненавидел. Путешественница, жители Ватацуми, множество безымянных персонажей — но ему никогда не было до них дела. Не было дела до мнений, ведь он был выше их всех.       Но… если его возненавидит Казуха?       Он… он лучше умрёт.       Скарамучча моргнул, приходя в себя, когда почувствовал, как Казуха потянул его внутрь дома, предварительно открыв дверь. Ронин тут же закрыл её и, встревоженно поглядывая на напарника, провёл его к кровати — двум футонам, сложенных рядом друг с другом.       Его усадили на матрас, и Предвестник непонимающе посмотрел на Казуху, севшего перед ним на колени. Тот несильно держал его за плечи, смотря прямо в глаза.       — Дзуши? Ты в порядке? — Казуха поднял руку и бережно коснулся тыльной стороной ладони щеки Скарамуччи, заставив последнего зажмуриться. Только сейчас темноволосый понял, что сжимал свои руки в кулак так, что ногти почти до крови впивались в кожу.       О, нет-нет.       Дело плохо.       Если так пойдёт и дальше, он не сможет держаться. Но тогда он лишь провалится в пропасть — в бездонную яму, уже давно поджидавшую его.       Расплата за грехи?       Небесная кара?       Судьба — сама жизнь! — играла с ним в злую шутку. Как подвешенную куклу, заставляла чувствовать ничего и слишком много — он хотел умереть, но не мог.       Ах, бедная, бедная кукла, запутавшаяся в своих чувствах.       Найдёт ли она правильный выход?       Оставит ли всё как есть?       Отдастся лжи или утонет в страхе?       Скарамучча вздрогнул, почувствовав, как его прижали к себе. Казуха обнял его, одну руку держа на его затылке и мерно поглаживая.       — Дзуши… Ох, ты чего? — Каэдэхара немного повернул голову к нему, когда Скарамучча вцепился в его одежду и задрожал. Его плечи тряслись, а из горла доносились тихие звуки, похожие на всхлипы.       Куникудзуши больше не мог этого выдерживать.       Даже сейчас он обманывал — себя, весь мир и Казуху. Его чувства смешались и нагрузили грудь — он хотел разорвать её, лишь бы не чувствовать этой боли.       Были ли объятия Казухи его спасением или же тем, что погубит его?       Он не знал.       Не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал, не знал...... Чтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделать?       — Я… я…… — Скарамучча прижался ближе к возлюбленному, ох, к возлюбленному, так болезненно терзавшему его несуществующее кукольное сердце. Он цеплялся ногтями в одежду Казухи, в то же время стараясь заглушить свои рыдания. — П-пожалуйста…. я не могу….       Ох, как жалко он выглядел. И даже так Казуха всё равно продолжал обнимать его, утешая и гладя по волосам, нежно и невероятно терпеливо. Он не задавал вопросов и умело прятал свою тревогу внутри.       — Дзуши… всё хорошо, не волнуйся… Тебе не о чем переживать, пока я здесь, — негромко говорил Каэдэхара, оставляя поцелуй на его затылке.       Нет, в этом-то вся проблема!..       — Всё хорошо, — продолжил Казуха; на его лицо легло замешательство. — Никто не навредит тебе. Я рядом. Я буду рядом, тебе нечего бояться…       Нет, нет, нет, это не то...       — Казуха… — Скарамучча шмыгнул носом и, подняв голову и отстранившись, посмотрел на друга. Его щёки и глаза были мокрыми от слёз, лицо покраснело, а волосы растрепались. Он смотрел умоляюще — в его взгляде читалась мольба и боль, ох, глубокая боль. Вжимаясь пальцами в плечи Казухи, он произнёс одними дрожащими губами: — Пожалуйста, поцелуй меня.       По щеке скатилась ещё слеза, но он не обратил на неё внимания.       Казуха глянул на него с тоскливой горечью, но, подавшись вперёд, послушался — поцеловал Скарамуччу, аккуратно и чутко.       Скарамучча позволил себе забыться в этом поцелуе. Дрожь наконец сошла с тела, и он, закрыв глаза, подставился под касания Казухи на шее и руках — продолжая целовать в ответ, продолжая медленно прокладывать себе путь к концу.       Каэдэхара отстранился от него, всё равно оставаясь достаточно близко — хоть немного двинься вперёд, и их губы вновь соприкоснутся. Он поднёс ладонь к щеке Скарамуччи и погладил её, смотря в немного затуманенные, всё ещё слезящиеся глаза:       — Куникудзуши, главное — дыши.       Предвестник вздрогнул, осознавая, что невольно задержал дыхание. Лишь затем понял, что ему и не надо было дышать. И даже Казуха знал это — и всё равно сказал эти слова.       Он начал вновь дышать, под пристальным наблюдением Каэдэхары, пока тот по-прежнему держал его лицо в своих руках. Скарамучча хотел просто закрыть глаза и упасть в объятия Казухи, но не мог — тот не разрывал их зрительный контакт.       — Дзуши?       Скарамучча сглотнул. Его губы до сих пор пылали из-за недавнего поцелуя, совсем как запутавшееся сознание.       — Я сделаю всё, что ты попросишь, любовь моя, — выдохнул Казуха близко, в его голосе сквозила нежность. — Ты больше не один. Я же говорил, — он немного отпрянул, просто чтобы взять обе руки Скарамуччи в свои, — мы со всем справимся. Ты и я — вместе.       Но если правда заставит тебя возненавидеть меня?       Если правда заставит «нас» перестать быть «нами»?       Если ты уйдёшь — справедливо, поступив честно, ведь таково было моё наказание, такова была моя судьба, снова и снова оказываться виноватым.       Я виноват во всём.       Всегда.       Пожалуйста... скажите, что мне делать.       Видя, что Скарамучча не отвечает, Казуха отчаянно опустил голову и уткнулся в его грудь лбом, сдаваясь.       Он знал, что так они ни к чему не придут.       Его любовь проливала слёзы, а он даже не знал причину. Вместо этого он исполнял его желание — целовал его, словно ничего не имеет значения, словно слёзы были лишь минутной слабостью беспричинной тоски.       Но Казуха знал, что его любви больно. Его любовь держит что-то глубоко в себе, что-то сильнее, чем правда о нечеловеческом происхождении; что-то, что, как он боится, может напугать Казуху.       Скарамучча сжал руки вокруг Каэдэхары, утыкаясь в его плечо. Он держался за него, как утопающий хватается за соломинку. Казалось, что если Казуха двинется, то Куникудзуши падёт — и исчезнет, растает в бесконечной тьме.       Казуха не отпустит его, ведь так?.. Он будет держать крепко… и не позволит упасть… не позволит провалиться в отчаяние.       Верно же?       Казуха продолжал обнимать его. Тесно прижимать к себе, гладя по волосам, спине, шее. Его касания успокаивали, и то, что он до сих пор делал это — успокаивало тоже. Скарамучча был жалок, но Казуха был терпелив.       — Я люблю тебя, — произнёс вдруг Казуха, его руки прижали Скарамуччу ближе к себе. — Я люблю тебя, Куникудзуши. Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю-люблю-люблю тебя. Этого ничего не изменит. Моё сердце бьётся только для тебя, и я могу отдать его тебе, если ты попросишь. Мне невыносимо больно видеть тебя таким; я не могу помочь, не могу ничего сделать. Но, что бы ни произошло, — он повернулся, чтобы поцеловать макушку Скарамуччи, — я буду любить тебя.       Скарамучча закрыл свой рот рукой, чтобы заглушить рыдания — он выглядел ужасно; но Казуха по-прежнему держал его так, словно он был единственной драгоценностью на этом свете.       Они отпрянули друг от друга, чтобы пересечься взглядами; Скарамучча наконец убрал руку ото рта, глубоко вдохнул — шмыгнув носом — и, собравшись с силами, начал:       — Я… Казуха, на самом деле я…       Раздался стук в дверь, оборвавший его. Запнувшись, Предвестник кинул взгляд в сторону входа, но Казуха даже не повернул голову. Он продолжил смотреть на Скарамуччу, нежно держа его за плечи.       Но постучали снова; через пару секунд раздалось:       — Господин Каэдэхара?       Голос принадлежал старейшине деревни. Казуха всё же глянул на дверь, прежде чем с сожалением повернуться к напарнику. Тот, вытирая под носом рукой, безучастно произнёс:       — Открой.       Казуха кивнул и, быстро подавшись вперёд, чтобы чмокнуть Скарамуччу в лоб — заставив того смущённо застыть, — поднялся. Он подошёл к двери, а, открыв, и впрямь обнаружил на пороге Конду Денсукэ — сгорбленного дедулю с сощуренными глазами.       — Здравствуйте, старейшина, — Казуха почтительно поклонился, а, выпрямившись, с натянутой улыбкой продолжил: — Что-то понадобилось?       — Меня попросили передать вам письмо, — Конда протянул запечатанный свиток и сложил руки за спиной. Каэдэхара едва заметно удивился, но тут же кивнул и произнёс:       — Благодарю, старейшина.       Они попрощались, и дедушка, в последний раз глянув на него, обернулся и ушёл.       Ронин тут же закрыл дверь и, даже не глядя на письмо, вернулся к Скарамучче, присаживаясь перед ним. Тот царапал ногтями собственные предплечья, и Казуха аккуратно разделил его руки друг от друга, прежде чем взять в свои.       — Как ты? — спросил Каэдэхара, поглаживая его ладони своими большими пальцами.       — Всё нормально. Что ещё за письмо? — Скарамучча не смотрел на него, вместо этого он уставился на свиток, лежавший рядом.       — Дзуши, — от неожиданного обращения Предвестник вздрогнул. Казуха мягко продолжил: — Посмотри на меня.       Скарамучча послушался. По его щекам больше не стекали слёзы, но в глазах сохранилось то выражение; выражение безысходности и нестерпимой боли.       — Что за письмо? — всё-таки снова спросил Скарамучча. Казуха вдохнул, отпустил его руки и взял свиток.       — Не знаю. И даже не могу представить, кто мог найти нас здесь, — развязав ленточку, он начал читать содержимое, и по мере прочтения его брови в удивлении поднимались выше. В конце он снова вернул спокойное выражение лица и, отложив письмо, произнёс: — Это приглашение на фестиваль. Подписано главой комиссии Ясиро, Камисато Аято… Теперь понятно, как меня тут нашли, — он покачал головой. — Если ты не хочешь, я не пойду. Останусь тут с тобой, — Казуха протянул руки, чтобы снова обнять Скарамуччу. Тот помолчал, прежде чем спросить:       — Что за фестиваль и… как долго?       — На острове Рито, возрождение фестиваля… в честь Пяти Касэн. Мне надо прибыть на третий день и пробыть там пять суток. Думаю, ты всё равно можешь поехать со мной. И там будет Путешественница, кажется…       Скарамучча дёрнулся при упоминании Касэн, но ничего не сказал, лишь нахмурился.       Присутствие Путешественницы тоже ничего хорошего не сулило. Она сдерёт с него кожу живьём, как только увидит.       Хах, эта зазнавшаяся странница… Когда-нибудь удача обернётся против неё.       Скарамучча, утыкаясь носом куда-то в ключицу юноши, вдохнул запах Казухи и тихо произнёс:       — Я не пойду.       — Тогда и я тоже.       Предвестник прикусил губу.       — Пригласили тебя, а не меня. Должно быть, этот глава комиссии будет недоволен, если ты не придёшь. Или хуже — он заявится сюда, чтобы уговорить тебя притащиться на этот фестиваль. Тебе же интересны Касэн? Узнаешь о них побольше.       «Я-то и так знаю их слишком хорошо», — вяло подумалось Скарамучче.       Он не хотел, чтобы Казуха уходил куда-либо без него. Но и если тот в ближайшие дни останется рядом, Скарамучча точно изведёт себя от запутанности. И… почти как сейчас, он, может, во всём признается.       Казуха разомкнул объятия и глянул ему в глаза:       — Пару дней без меня? Ты не соскучишься по мне? — он легонько улыбнулся, а Скарамучча одарил его неодобрительным взглядом.       — Не зазнавайся.       Казуха, всё ещё тепло смотря на него, поднял ладонь и положил на щёку возлюбленного, нежно проводя по ней. Он начал:       — Ты… — «точно в порядке?» — хотел закончить он, но было и так очевидно, что вовсе тот не в порядке. Но что спросить? Каэдэхара замешкался, но всё же сказал: — Ты… точно не хочешь, чтобы я остался здесь на время фестиваля?       Скарамучча неопределённо посмотрел на него своими большими, звёздными глазами.       Он произнёс совсем не те слова, что были у него на уме:       — Не переживай обо мне, Каэдэхара, — Предвестник усмехнулся, но, несмотря на тон и усмешку, он не казался таким уверенным, как раньше. В этот раз — в этот раз он натягивал на себя личину «Скарамуччи».       Поглядев на напарника, Казуха медленно обнял его, положил голову на его плечо.       Объятия — лишь способ скрыть выражение своего лица.

***

      Куронуси, поддерживая раненного Акахито, достиг моста — знакомое место, что-то важное, что-то связанное со множеством воспоминаний, но он не мог понять, — и положил друга у берега.       Живи.       Живи, живи, живи, прошу.       Ты не можешь так поступить со мной.       Куронуси быстрыми, неаккуратными движениями распахнул кимоно Акахито, чтобы осмотреть рану.       Ему стало дурно.       Кровь, кровь, кровь, кровь, много крови.       Акахито едва дышал; грудь почти незаметно вздымалась и опускалась, изо рта текла кровь, закрытые глаза подёргивались.       Куронуси всё же стало плохо, и он отошёл к воде, чтобы прийти в себя. Быстро вернулся к товарищу, присаживаясь на колени рядом:       — Акахито! Акахито, ты слышишь меня? — его голос удивительно сорвался, а в горле вдруг встал ком.       Не услышав ответа, он снял с себя верхнюю одежду, оторвал незапачканную ткань и постарался перевязать ею рану трясущимися руками. Он старался не обращать внимания на кровь, окропившую землю и его ладони, почти всё вокруг — лишь пристально следил за дыханием Акахито.       — Акахито? — вновь тихо позвал Куронуси, закончив перевязку. Он положил друга на свои колени, чтобы тот не мёрз на холодной земле.       Акахито не отвечал.       Акахито, ты идиот.       Ты такой дурак.       Я делал всё ради тебя, а теперь ты здесь, умираешь на моих руках.       Прошу.       Хоть раз, прошу, дай моему сердцу успокоиться.       Акахито приоткрыл глаза, и Куронуси взволнованно застыл. Светловолосый поэт прикрыл рот рукой, ближе прижимаясь к товарищу.       — Я... я хотел, чтобы ты знал, Куро... я... я не выдавал чужую работу за свою. Я не заимствовал работы Суико... — он закашлялся кровью, прежде чем снова глянуть на друга: — Ты... веришь мне?       ...       Куронуси стиснул зубы, смотря на него — такого бессильного и умирающего, но всё так же прекрасного.       Акахито, прости, я подвёл тебя.       С самого начала это была лишь моя вина.       — Да, — тихо ответил Куронуси, чувствуя, как горит грудь. Он не мог сказать что-то ещё.       Произнести ещё слово — вновь солгать. Он больше не в силах был ещё глубже закапывать себя в яму лжи.       Акахито слабыми руками потянулся к своим рукавам и, достав что-то, вложил в ладонь друга. Тот почувствовал небольшую бумажку — но не спешил разворачивать, по-прежнему обращая всё своё внимание лишь на Акахито.       — Куро, — выдохнул последний, сжимая чужую руку. Он старался оставаться в сознании, старался дышать — выходило плохо, кровь на ране пропиталась сквозь ткань, а лицо побледнело. Акахито слабо улыбнулся: — Прости, любовь моя. Прощай и помни обо мне... хорошо?       Он безвольно обмяк на руках Куронуси, закрывая глаза.       — Акахито? — позвал тот, наклоняясь к нему. Зрачки сузились, он вцепился в друга: — Нет... нет. Акахито!.. Акахито... Акахито, Акахито, Акахито, Акахито, Акахито, Акахито... Ака... хито...       Куронуси задрожал, в ладони всё ещё сжимая бумажку. Едва вспомнив об этом, он развернул её — и прочитал невидящим взглядом.       Синими чернилами там был написан стих. В трёх строках, окроплённых кровью, и со сливающейся с ней красной печаткой в углу.

«Что такое разлука?

Сквозь прохожих бредущая тень

Неведомо куда.»

      Этот аккуратный почерк, столь знакомый Куронуси, почерк, что всё это время был рядом.       ...       .....       ..........       ..........       Куронуси замер — он и так не двигался, но теперь даже не сводил взгляда с одной точки перед собой.       Камень из Каэнри’ах.       Артефакт.       Точно, точно, то, что ему дала сёгун.... артефакт из Каэнри’ах... что-то связанное с душами... может хранить души... артефакт...       Он достал из рукава плоский амулет с символами, выведенными на неизвестном языке, и сжал в руке.       «Камень душ»? Душа... душа Акахито...       Куронуси приложил артефакт к чужой груди, но ничего не происходило. Он в панике прикусил губу, всё ещё широко раскрыв глаза — он не мог верить, не хотел верить...       Он не позволит...       Он сделает всё, что в его силах, чтобы вернуть...       — Ну же, работай!.. — сорвавшимся голосом воскликнул он, сжимая свободную ладонь в кулак до крови. — Работай... пожалуйста... Акахито... Должно же... что-то произойти...       Он нервно сглотнул, когда даже через несколько минут ничего не произошло, и вдруг в истерике рассмеялся:       — Ха-ха-ха.... Аха-ха-ха-ха! Ха-ха....... ха..... хннх.... — смех перерос в слёзы, и Куронуси не смог унять дрожь в плечах.       Как глупо.       Всё оказалось бессмысленным.       Акахито мёртв.       Мёртв, мёртв, мёртв, мёртв, мёртв, мёртв, и ещё раз мёртв.       Он действительно поверил в то, что какой-то камень сможет всё исправить?       Как глупо.       Он был таким глупцом.       Акахито мёртв.       Ничего больше не имеет значения.       Ты нарушил обещание, Акахито.       Ты обещал, что будешь жить.       Почему ты вернулся?       Почему ты здесь, почему позволил себя убить?       Почему позволил мне полюбить тебя?       Почему ты... больше не дышишь, любовь моя?       ...       В один миг всё перед глазами поплыло, и вовсе не от слёз. Боль отозвалась по всему телу, заставила все чувства притупиться, заставила зайтись кашлем вперемешку с кровью.       А?       Что-то жгучее пронзило живот и спину — острое, словно раскалённая лава впилось в плоть...       Больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно......       Акахито… главное… чтобы Акахито не остался один…       Акахито, ты здесь? Я буду рядом.       Я не уйду.       Я буду рядом с тобой.       До самого конца, до последнего вздоха.       Куронуси почувствовал, как усталость одолевает его.       Он больше не мог держаться... лишь... он лишь закроет глаза на недолго... лишь... ляжет рядом с Акахито...       Куронуси обессиленно склонился, утыкаясь лбом в грудь друга. Сердцебиения не было слышно — ни чужого, ни его собственного.       Последний выдох оборвался на незаконченном:       — Прости, Акахи…       Артефакт Каэнри’ах выпал из его руки, разбиваясь.