Стихи в опавших листьях

      Казуха проснулся довольно рано.       Он приоткрыл глаза, чувствуя, как солнечные лучи ласкают кожу — и опустил голову, чтобы посмотреть на Скарамуччу. Тот тихо сопел, некрепко обнимая его за талию.       Прошлой ночью они долго не могли заснуть, поэтому при приглушённом свете бумажного фонаря сидели рядом друг с другом и разговаривали. Казуха рассказывал, чем занимался прошедший месяц, а Предвестник тихо слушал его, не решаясь сказать, что в свою очередь просто сидел — или ходил — без дела.       — Надо будет тебя познакомить с Бэй Доу, — улыбнулся Каэдэхара на середине своей истории. Скарамучча, положивший голову на его плечо, хмыкнул, но ничего не ответил. Самурай, поглаживая его ладонь, продолжил: — Окажусь на Рито и постараюсь узнать дату прибытия корабля «Алькор». Мы можем добраться на нём до основного континента и посетить, м-м… сначала Ли Юэ? Я знаю много замечательных мест.       — Правда? Верю тебе, — немного грустно усмехнулся Сказитель, смотря куда-то перед собой. Казуха, перебирая пальцы его руки, произнёс:       — Капитан Бэй Доу очень помогла мне после того, как мой друг, Томо… был повержен на королевской дуэли. Она приняла меня, когда я сбегал из Инадзумы. Надо сказать, я обязан ей жизнью.       Скарамучча поднял на него взгляд, чуть прищуриваясь.       — Я начинаю ревновать, знаешь ли.       — Ах-ха-ха, — Казуха повернулся и чмокнул его в висок, заставляя юношу зажмуриться. Прошептал на ухо: — Мы сейчас так близко, а ты полагаешь, что я могу думать о ком-либо, кроме тебя?       На щеках Предвестника всплыл румянец. Он взглянул на напарника, сжимая его руку сильнее, смотря прямо в глаза.       — Тогда докажи мне это.       Каэдэхара подался вперёд, вовлекая его в поцелуй. Скарамучча прижался к его касанию, забывая о своих мыслях и забываясь самому.       У него не осталось сил думать. Не осталось сил искать правильный выход.       Он надеялся, что придумает что-то за то время, пока Казуха будет на фестивале.       Что-то, что спасёт их.       Сказитель почувствовал, как по щеке скатилась слеза, но, похоже, Казуха этого не заметил — поэтому Скарамучча лишь углубил поцелуй, отвлекая того.       Нет, нет, он не может этого делать.       Он ненавидел себя, поступая так.       Он чувствовал себя таким грязным, отвратительным. Признаваться в любви, словно за его спиной не числились сотни убийств, словно он не был ужасным человеком — личностью.       Как же ему было мерзко от себя самого.       С трудом разорвав поцелуй, Скарамучча уткнулся лбом в плечо Казухи и пробормотал:       — Я хочу слышать твой голос.       Каэдэхара погладил его по спине, говоря:       — Хорошо. Знаешь, в Ли Юэ, помимо видов, можно найти много сокровищ. Незадолго до возвращения в Инадзуму я отыскал старинную цитру…       Он продолжил рассказ, и вскоре Скарамучча заснул в его руках, тихо и хотя бы ненадолго, но безмятежно.       И сейчас, смотря на спящее, едва заметно встревоженное лицо Скарамуччи, Казуха не мог не волноваться.       Когда дорогой тебе человек что-то скрывает от тебя — это всегда больно.       Ты искренне хочешь помочь, искренне хочешь, чтобы тебе доверяли. А, в свою очередь, другой человек беспокоится о тебе — не хочет нагружать, не хочет заставлять волноваться. Боится. И вы путаетесь в собственных страхах, опасаясь чужой реакции, словно вы совсем не близки.       Но Казуха всё понимал. Он понимал, что Скарамучча не привык к заботе, не привык открывать свои чувства, не привык говорить правду. Он понимал всё и с этим пониманием вступал с этим юношей — куклой — в отношения.       Поэтому он готов был подождать.       Но куда сильнее его пугало, что Скарамучча потеряет себя в этом тяжёлом состоянии.       Он беспокоился, но точно так же он верил в Куникудзуши — и больше всего он не хотел давить. Поэтому пока он подождёт.       Ведь он любит.       А любовь — чувство очень сильное.       Казуха поднял руку, чтобы аккуратно вытереть слезу с щеки Скарамуччи. Тот, не просыпаясь, поджал свои губы и приник ближе.       Каэдэхара тихо выдохнул.       Скарамучча потерял всё настроение сразу после разговора с тем Предвестником, Чайльдом Тартальей. Казуха сразу заметил, что что-то было не так, но не вмешивался. Лишь когда увидел проступивший на лице напарника страх — поспешил увести его.       Что они могли обсуждать? Кажется, Скарамучча и правда был тесно связан с организацией Фатуи.       И, если подумать… Откуда Фатуи известно о том, что Скарамучча владеет Сердцем Бога, о котором даже Казуха узнал лишь долгое время спустя?       — Я лишь надеюсь, — тихо начал ронин, прижимаясь к возлюбленному, — что тебе ничего не угрожает.       Он погладил юношу по щеке, когда тот сонно приподнял веки.       — Казуха… — позвал Предвестник слабо, поднимая свою руку на спине Казухи. Последний ответил:       — Я здесь. Я ещё никуда не ухожу, — он провёл по тёмным волосам, пока мало что понимающий Скарамучча старался не провалиться в сон вновь.       — Хорошо… — Сказитель заглянул в его глаза, но тут же опустил взгляд и выдохнул. — …Прости.       — А? За что? — замер Казуха, но Скарамучча уже уснул, опустив тяжёлые веки. Казуха долго глядел на него, теряясь в догадках, прежде чем аккуратно приобнять. — Что бы то ни было, я прощаю тебя.       «Ты выглядел очень уставшим и милым, поэтому я не хотел тебя будить.       Не загоняй себя в своих собственных мыслях. Помни, что ты не один.       Если что — я буду готов встретить тебя на Рито. Я вернусь через четыре дня, до заката.       Я люблю тебя.       

Казуха.»

      Скарамучча смотрел на листок бумаги, на котором аккуратными иероглифами было выведено послание от Казухи. Неудивительно, что он уже ушёл — солнце сияло высоко в небе, должно быть, близилось к полудню.       Предвестник вздохнул, переворачиваясь на спину и прикладывая бумажку к груди. Казуха оставил её прямо на своём месте на футоне. Возможно, чтобы Скарамучча не беспокоился.       Не то чтобы он собирался.       Хм.       «Не загоняй себя в своих собственных мыслях»? Как раз этим и собирался заняться Скарамучча.       «Сказителю» никогда не было дела.       Но «Куникудзуши» не мог оставить всё как есть.       А «Куронуси»...       «Куронуси» желал искупления, которого не знал, как получить.       Порой, пустить всё на самотёк — это выход.       Порой, воспротивиться судьбе — это выход.       Порой… мечась между вариантами, ты остаёшься в дураках, так ничего и не выбрав.

***

             На лице Казухи проступило задумчивое выражение, когда он опустился у края пристани. Он уже прибыл на Рито, но, спускаясь с корабля, услышал какой-то шум. Никого не обнаружил, зато заметил странную бумажку на деревянных балках пирса.       Подобрав пергамент, он развернул его и прочитал:       «Великолепие Пяти Касэн: Акахито       Долгое время имя моё было окутано славой,       Но амбиций не счесть, и всё было мало.       Каждое стихотворение я украшал печатью,       Рост славы воспринимая с благодатью.       Но в прошлом году, когда представили мы стихи,       То обнаружили все, что были они не мои.       Взял у поэтов прошлого — нет мне оправданья.       Сослали меня за обман, обрекли на страданья.       Великолепие Пяти Касэн кануло в лету.       Ничто не вечно в бренном мире этом.»       Глаза Казухи округлились, стоило ему дочитать до конца.       Надо же. Он никогда ранее не слышал о подобном.       Хотя, в то же время, история кажется знакомой. Словно слегка потревоженная гладь воды — что-то отозвалось в памяти, но он тут же отбросил эти мысли.       Позади раздались шаги, вырывая его из размышлений.       Встав на ноги, он обернулся к подошедшим Люмин с Паймон.       Те совсем не изменились с последней их встречи, когда Казуха спас Путешественницу от удара сёгун Райдэн. Люмин внимательно поглядывала на него, в золотистых волосах покачивались цветы от лёгких порывов ветра.       — Приветствую, Путешественница, Паймон, — Казуха одарил их двоих заинтересованным взглядом, ещё думая о прочитанных строках. — Я слышал, что на празднике Иродори будут проводники, но не ждал, что ими окажетесь вы.       Люмин лишь немного улыбнулась, в то время Паймон счастливо взмахнула руками:       — Хе-хе, а мы не ожидали, что ты вернёшься в качестве гостя праздника!       Кадэхара сложил руки на груди, слегка щуря глаза.       — Я и сам удивился, когда получил приглашение, — он отрешённо посмотрел в сторону моря. — Но я так долго скитался в чужих краях, что рад вернуться на родину и отдать дань уважения старым друзьям.       Это было не совсем правдой, но…       — Казуха, — вдруг начала Паймон, опять не позволяя Путешественнице и слова сказать, — когда мы тебя заметили, ты, кажется, что-то искал. Что случилось?       Юноша перевёл на неё взгляд.       — Видите ли, когда я спускался с корабля, то неожиданно услышал лёгкие шаги позади. Это точно не было похоже на походку обычного пассажира, но, когда я обернулся, этот человек уже исчез, — он покачал головой. — До меня донёсся только всплеск воды. Я не успел разглядеть, кто это был, но зато нашёл этот странный клочок бумаги.       Он показал на пергамент в своей руке, сложенный надвое.       Паймон, переглянувшись со спутницей, спросила:       — А на этой бумаге, случаем, не стихотворение написано?       Самурай поднял бровь, чувствуя неладное.       — Откуда ты знаешь?       — Это несколько запутанная история… — вздохнула Люмин и, выступив вперёд, пустилась в объяснения.       Оказывается, всё началось с того, что книги одного их хорошего знакомого, Син Цю, были украдены со склада. Бард из Мондштадта, которого они тоже должны были встретить — Венти — попал под подозрение в краже, поскольку слонялся по складу, хотя он, всего лишь, уснул там из-за выпитого алкоголя.       Почти сразу затем ребята нашли листочек бумаги, на котором был написан стих некоего поэта Касэн по имени Суико, где говорилось о его халатности в отношении предназначавшихся сёгуну стихов, написанных Аои но Окиной. Дело было в том, что Суико позволил украсть их, будучи пьяным.       И это… странно напоминало произошедшую с бардом ситуацию.       Встречая Син Цю, так же приглашённого на Фестиваль Иродори, как и Венти с Казухой, Путешественница и Паймон наткнулись на новую записку.       «Великолепие Пяти Касэн: Аои но Окина» — в тот раз стих повествовал о том, как поэт, прозванный синевой своих одежд, под давлением неизвестного украл стихи у Суико. Он отдал преступнику стих о своём друге — Акахито, изгнанном писателе Пяти Касэн.       Получается… Аои но Окина украл собственные стихи. Совмещая это с настоящими событиями…       Син Цю втайне забрал свои же книги?       После некоторых расспросов выяснилось, что он с редактором издательского дома Яэ унесли копии со склада, чтобы подписать их — из-за плохого почерка Син Цю на это требовалось слишком много времени. Он не хотел проявить себя с плохой стороны перед своими читателями.       Иными словами, в случившемся было виной лишь неловкое недопонимание.       Однако... это лишь подтвердило то, что написанное в стихах соответствовало действительности.       Дослушав историю до конца, Казуха нахмурился, опуская взгляд. Ему совсем не нравилось происходящее, а тревога в груди лишь нарастала.       Кажется, ему предстояло столкнуться с чем-то не очень хорошим.       Что… кто решил провернуть такое и ради чего?       — Удивительно. Даже не верится, что такое бывает, — произнёс он тихо.       Люмин, смотря на него, попросила:       — Казуха, можешь показать нам этот листок?       — Конечно, пожалуйста, — Каэдэхара протянул им бумажку. Путешественница нахмурилась, бегая глазами по строчкам, а Паймон с любопытством читала из-за её плеча.       — В прошлый раз стихотворение закончилось упоминанием Акахито. Очевидно, что эта история о нём, — произнесла Паймон, потирая свой подбородок. — В ней говорится, что Акахито получил своё имя из-за любви к красным печатям, однако сёгун узнала, что он присвоил чужое стихотворение, и вскоре его изгнали… — она слегка расстроенно вздохнула, поджав тонкие губки. — М-да, по мнению Паймон, сегодняшняя история довольно грустная.       Люмин глянула на неё с невесёлым:       — Другие истории ведь были не лучше.       — Не думаю, что с рассказом что-то не так, — Казуха прикрыл глаза, стараясь не думать об ожоге под своими бинтами, когда сказал следующее: — И меня когда-то сёгун объявила преступником, так что я не особо отличаюсь от Акахито.       Ох, если бы он знал, о чём говорит.       Паймон же возразила:       — Согласно истории, Акахито был изгнан из-за своих проступков. А ты не совершал ничего дурного, Казуха, — заметив выражение лица Путешественницы, она повернула к ней голову: — Люмин, ты чего задумалась?       Та, кажется, осознала что-то.       — Печать, упомянутая в истории… Быть может, она поможет Син Цю?       Казуха, словно подумав о том же, произнёс:       — К слову, вы упоминали, что у вашего друга проблемы из-за того, что он не может быстро написать своё имя, так? В Ли Юэ и Инадзуме есть такое выражение: «Печать — всё равно что подпись». Во время плаваний я иногда вырезаю что-нибудь из дерева, чтобы скоротать время. Если нужен штамп для печати, я мог бы помочь.       — Ого, отличная идея! — мгновенно восхитилась Паймон. — Быстрее, нужно рассказать Альбедо!       Альбедо — по псевдониму также Мел — оказался приятным юношей, приглашённым, чтобы нарисовать картины Пяти Касэн на досках главной площади. Люмин объяснила Казухе, что изображённый поэт Суико в зелёных одеждах был срисован с того барда по имени Венти, а для Аои но Окины послужил моделью Син Цю.       — У нас есть ещё немного времени, куда отправимся? — спросила Паймон, когда они — Казуха, Путешественница, Син Цю и Альбедо, все успевшие познакомиться друг с другом, — вышли из ресторана «Призрачная беседка», где пришли к решению насчёт создания печатей.       Но, не успел никто ответить, как за их спинами раздались шаги, и все сразу обернулись.       К ним приближался юноша, с виду напоминавший мондштадтского барда («Судя по зелёным одеждам… неужели тот самый Венти?» — предположил Каэдэхара в мыслях), и утончённо выглядящая девушка — знакомое Казухе лицо. Очевидно, это была Сирасаги Химэгими — старшая дочь клана Камисато, Аяка.       Последняя остановилась прямо возле Путешественницы, обращаясь к ней:       — Люмин, вот ты где.       Она мимолётно взглянула на Казуху, едва заметно кивнув ему в качестве приветствия, и снова повернула голову к Люмин.       — Ой, это же Аяка и Венти… — Паймон завела руки за спину, рассматривая подошедших двоих. — Какая интересная парочка.       Аяка улыбнулась, но, не медля и секунды, перешла к делу:       — Я как раз собиралась на место проведения праздника, чтобы подготовить урок икебаны, когда нашла странный листок бумаги на подставке для цветов. Этот бард, — она указала рукой на Венти рядом, — как раз был поблизости, и он сказал мне, что вы уже находили подобные записки. Поэтому мы отправились вас искать.       Венти — и вправду оказавшийся бардом в зелёных одеждах, похожий на того, изображённого в качестве Суико на площади Рито, с беретом и цветком на голове, — загадочно усмехнулся:       — Но листок, который она нашла, отличается от тех, что мы видели ранее.       Аяка кивнула.       — Вот он, пожалуйста, взгляните.       Все наклонились над протянутым листом бумаги, читая знакомо выглядящие строчки:       «Великолепие Пяти Касэн: Сумидзомэ       И смоют воды ложь и суету,       Лишь истину оставив на фасаде.»       Паймон нахмурилась, словно столкнувшись с трудной задачей. Почесав затылок, сказала:       — Все предыдущие стихотворения были примерно одной длины, но это состоит всего из двух строк!       Альбедо коснулся пальцами подбородка.       — И хотя это короткое предложение, оно не находится ни рядом с заголовком, ни по центру страницы, — он снова взглянул на стих и — в его взгляде сверкнуло что-то неуловимое — произнёс: — Хм, расположение текста указывает на то, что на листе, помимо этих двух строк, написано что-то ещё.       Казуха внимательно следил за их разговором, не высказывая своих предположений. В сердце отчего-то залегла тяжесть.       Он думал о Скарамучче. Надеялся, что тот чувствует себя в порядке.       Ему впервые хотелось уйти от ситуации, заставлявшей его мысли путаться, а ветер заходиться порывами недосказанности.       Син Цю, юноша с синими волосами и такого же цвета одеждой стиля Ли Юэ, даже просто по описанию подходивший Аои но Окине, скрестил руки на груди и заметил:       — Буквально здесь написано: «Окуните бумагу в воду, и тогда явится истина», — он улыбнулся уголками глаз, кажется, осознав всё. — У меня дома есть собрание необычных историй древности. В нём упоминается об особых чернилах, которые проявляются при намокании и исчезают, когда высыхают.       Все переглянулись, и Венти разумно предложил:       — Значит, окунём его? Поблизости как раз есть пруд.       Они отыскали озерцо недалеко от инадзумских улочек, через который проходил деревянный мостик. Казуха насупил брови, оглядываясь — место показалось ему смутно знакомым.       Может ли быть, что он бывал здесь раньше?       Аяка, сжимая в руке край листочка бумаги, аккуратно опустила его в воду, сама присев рядом. Подержав несколько секунд, достала его — и все наклонились, чтобы рассмотреть пергамент лучше.       Паймон захлопала в ладоши:       — Ого, смотрите! Работает! На бумаге появляются новые слова! Дай Паймон прочитать!       Казуха тоже подался вперёд, чтобы узнать содержимое — но замер.       «Великолепие Пяти Касэн: Сумидзомэ       Проглядываю я его стихи,       На плагиате больше нет печати.       И смоют воды ложь и суету,       Лишь истину оставив на фасаде.       Великолепье фраз и строк не смыть,       А вот обман растает в одночасье.       Аои но Окина написал стихотворение       О друге и его несчастьи.       И только стихла буря — вновь пора       Явить сёгуну мастерство пера...»       Столь...       Столь странно.       Казуха приложил руку ко лбу, чувствуя, как разболелась голова.       Ему явно… ему явно прямо указывали на то, что он должен узнать. Что-то, покрытое завесой тайны, что-то, что откроет ему глаза.       Что-то, о чём он всё это время даже не догадывался.       Озадаченный голос Паймон пробился сквозь его раздумья:       — Хм, в истории говорится, что после того, как Сумидзомэ получила собрание сочинений от Акахито и опустила их в воду… Украденные строки были размыты... Но почему это произошло? — она недоумённо нахмурилась. Возможно, это было слишком тяжело для её понимания.       Камисато Аяка услужливо объяснила ей:       — Видишь ли, Паймон, в прошлом, когда печать ещё не была изобретена, рукописный текст в книгах легко исчезал под воздействием влаги. Чтобы текст сохранялся дольше, либо пользовались особыми чернилами, либо покрывали поверхность бумаги водонепроницаемым покрытием после завершения работы, — она слабо улыбнулась. Даже разъясняя такой материал, изящность сквозила в её словах и лёгких действиях рукой. — Производство особых чернил отнимает много времени и сил, да и водонепроницаемое покрытие тоже довольно сложно получить. Однако, поскольку сборник стихов Акахито был важным подарком сёгуну, несомненно, для его защиты использовался один из этих двух методов. Но что касается якобы украденных стихов, на них не только не было печати Акахито, но и слова размывались под воздействием жидкости.       Проще говоря…       — Значит, это стихотворение писал не Акахито, — заключила Путешественница, обводя всех присутствующих взглядом. — Его дописал кто-то другой.       Глаза Паймон расширились, она поражённо воскликнула:       — Получается, Акахито не крал ничью работу! Его подставили!       Наверняка, так и было.       Казуха никогда раньше не слышал об этой легенде. Удивительно, что что-то подобное смогло сохраниться до их времени.       С другой стороны, разумеется, немудрено, что это всё лишь придумано кем-то. Кем-то со стороны, кем-то, желающим рассказать вовсе о другом.       Но…       Почему Казуху пробирает дрожь по телу?       — Да, кажется, история Сумидзомэ именно об этом, — тем временем сказал Альбедо. — Рассказ весьма печальный. Зато теперь я знаю, как написать портреты Акахито и Сумидзомэ, — он повернулся к двум представителям кланов Инадзумы: — Казуха, Аяка, хотели бы вы стать моделями для моих картин?       Аяка приложила руку к груди, кивая.       — С радостью.       Казуха совсем немного помедлил, прежде чем ответить:       — Конечно.       Паймон радостно кувыркнулась в воздухе:       — Отлично! В этот раз будет сразу два портрета!       — Да, — согласился Альбедо и тут же добавил: — и теперь, когда все четыре истории собраны, история Пяти Касэн полностью завершена.       …Но было ли это в самом деле так?       На их пути к ресторану «Призрачная беседка» Альбедо рассказывал Казухе про материалы, которые ему дали для вдохновения для работы над картинами писателей.       Несмотря на то, что упоминается пять легендарных поэтов, у всех популярных историй о Пяти Касэн лишь по четыре главы.       Похоже, что ни в одной из рассказов нет главы, посвящённой Куронуси.

***

      Скарамучча не мог заснуть.       Он лежал на их с Казухой кровати, но, не чувствуя рядом с собой привычного тепла, не мог даже сомкнуть глаз. Голову заполонили неприятные мысли, царапавшие горло и грудь, оставляя пекущие раны.       Всё хорошо.       Вы вместе. Казуха не бросит тебя.       Но что, если он как раз нашёл возможность уйти?       Ты же знаешь, что Казуха не такой.       Верно, Казуха не был таким.       Архонты, какой же он дурак, что смеет сомневаться в Казухе. Что за глупость.       Надо просто подождать. Подождать несколько дней… несколько ночей.       Ты ведь ждал месяц, подождёшь ещё. Ты ждал пятьсот лет.       А что, если уйти самому?       — Казуха, — тихо позвал Скарамучча в никуда, пялясь в потолок.       Он не заснёт… Точно не сможет.       Каким жалким он стал. А может, был всегда?       — Кх, — юноша скрутился на постели, закашлявшись. Неожиданная боль пробежалась под кожей Электро импульсами — Скарамучча до крови прикусил губу, справляясь с ощущениями. — Кха… чёрт….       Как странно… Все последствия от применения Сердца Бога должны были уже пройти. Почему он… так чувствует себя…       Цепляясь пальцами за простыни, он глубоко вдохнул и наконец закрыл глаза.       Отдохнуть ему так и не удалось.       Тук-тук.       Скарамучча моргнул. Ему не показалось? Кто-то действительно постучал во входную дверь?       Судя по всему, это не Казуха, а значит и открывать ему не было нужды.       Он продолжил лежать на кровати, рассматривая потолок. Лучи дневного солнца пробивались через окно, но юноша умело спрятался от них, положив ладонь на лоб.       Тук-тук.       …Это начинало раздражать.       Предвестник кое-как поднялся, разминая свои руки, и подошёл к двери. Распахнул её, готовый уничтожить любого.       На пороге стояла девочка в тёмно-фиолетовом кимоно — Футаба.       А, опять она.       — Чего тебе? — недружелюбно уставился на неё Скарамучча. Девочка, теребя пальцы своих рук, произнесла:       — Я видела, что красивый братик недавно покинул деревню и до сих пор не вернулся! Наверное, тебе одиноко без него, да? — она смягчила уголки своих глаз, так странно по-детски смотря на него, что парню аж стало неудобно. — Может, хочешь поиграть?       Сказитель поднял бровь, словно услышав неудачную шутку.       — Мне и так нормально.       — Хм-м, — Футаба внимательно осмотрела его, прищуривая глазки. — Ты выглядишь так, будто ничего не ел неделю! Хочешь, я тебя угощу?       Скарамучча сложил руки на груди. Он был близок к тому, чтобы пинком выпихнуть эту проблему со своего порога.       — Нет.       — Тогда ты угостишь меня! — и, потянув Скарамуччу за руку, девочка зашла в его же дом. Не успел Предвестник испепелить её на месте и всё вокруг заодно, как Футаба удивлённо воскликнула: — Ой, у тебя же тут совсем ничего нет! Чем ты накормишь красивого братика, когда он вернётся? Или ты заставишь его готовить?       Юноша уставился на неё во все глаза.       Чего?       — Давай приготовим ему что-нибудь! Что думаешь? — Футаба повернулась к нему с пылающим взглядом.       И что… и что Скарамучче с этим делать?       Девочка помогла ему сварить рис — на котелке, подвешенном над костром, — и, сбегав в свой дом, вернулась с листьями нори. Она выглядела очень счастливой, а Скарамучча не знал, смеяться ему или плакать. Идея сбежать больше не казалась такой непривлекательной.       Им снова понадобился котелок, в этот раз, чтобы приготовить рыбу. Этим всем пришлось заниматься Сказителю, потому что Футаба настояла, что ей опасно находиться рядом с огнём. Скарамучча хотел сказать, что находиться рядом с Предвестником Фатуи ей куда опаснее, но решил промолчать.       Ничего не сгорело по причине того, что Футаба внимательно следила за процессом.       Скарамучча не знал, почему подчинялся этому маленькому человеческому созданию, особенно, когда она столько раз ставила его в неудобное положение — вспоминая те дурацкие цветы, а ещё то, как она выудила из него слова о красоте Казухи, — но почему-то не хотел избавляться от неё. Возможно, Казуха слишком сильно повлиял на его мышление.       — Теперь дело за малым! — радостно воскликнула Футаба. Они встали перед столешницей, рядом в деревянной миске лежал ещё горячий рис, а в другой миске — листья нори, а в третьей миске — рыба. Скарамучча уже изрядно устал от всей этой метушни, а ведь прошло всего от силы пару часов. Его когда-нибудь оставят в покое? — Нужно взять рис в ладонь, — девочка набрала в руку риса, — затем положить кусочки рыбы, — вложила куда-то на рис мясо рыбы (нарезанное ею же. Скарамучча бы и под угрозой смерти не стал бы рыться во внутренностях рыбы). — И теперь мы осторожно сжимаем, чтобы была вот такая острая форма по углам…       Она закончила лепить двумя руками и, взяв листок нори, облепила им получившуюся закуску по двум сторонам.       — Та-да!       Скарамучча посмотрел на неё с таким лицом, будто ему только что сказали, что Фатуи завтра будут раздавать конфеты на улицах.       — Что?       — Что? — не поняла Футаба. — Ой, ладно, сейчас покажу!       И она принялась помогать ему с этими дурацкими онигири.       Скарамучче это напомнило, как они с Казухой готовили моти на окончание года — минуло всего несколько месяцев, а ему казалось, словно это было в другой жизни…. А, нет, другая жизнь была наполнена немного иными событиями.       — Ты выглядишь таким грустным... Произошло что-то плохое? — спросила Футаба, поглядывая на печально задумавшегося Скарамуччу, без энтузиазма делавшего онигири. Она последние полчаса лишь стояла рядом, желая, чтобы тот сам всё сделал для своего друга. — Хочешь поговорить? Можешь рассказать мне о чём угодно, я никому не скажу! Футаба хранит секреты лучше всех!       Предвестник отвлёкся и посмотрел на неё.       Странно. Почему ей не всё равно? У неё не было никаких причин помогать с этой едой, не было причин спрашивать о его состоянии.       И всё же, Скарамучча перевёл взгляд на рис с рыбой в своей руке, снова думая о Казухе.       Он делал это для него. Он хотел, чтобы тому и правда понравилось что-то, что он сделает. Что-то, что не причинит вреда, как все предыдущие его поступки.       Не зная, что движет им, он не сдержался.       — Я сделал кое-что плохое, — тихо произнёс Скарамучча, продолжая отстранённо лепить онигири. Взгляд немного поблек. — Это касается его… Казухи. Но он не знает. О том, что я сделал.       — А?! Ты должен сказать ему! — тут же настояла Футаба, опираясь на столешницу. — Скрывать что-то от своих друзей — это неправильно!       — Да, я знаю, — опустив голову, ответил Скарамучча. Усмехнулся. Было ожидаемо, что простая девочка в неведении так скажет. — Но я... боюсь, что он возненавидит меня.       — Хм-м, — Футаба призадумалась, проводя пальцами по своей косе. — Если вы по-настоящему дружите, то я не думаю, что правда заставит его ненавидеть тебя! Вы же провели много времени вместе, да? Тогда он наверняка уже хорошо знает тебя! Так что вряд ли твоя правда его сильно напугает, если её скажешь ты! Вот если бы мне мой друг признался, что он съел моё данго, я бы расстроилась, но простила бы его! Если он, конечно, извинится, — добавила она, хмыкнув. — А вот если бы я узнала это от кого-то другого… Ух, как я была бы зла! Я бы с ним неделю не общалась!       Скарамучча вздрогнул, смотря на неё. Опустил плечи.       Сравнение было ужасно плохим. Их с Казухой ситуация совершенно отличалась. В тысячу раз хуже. А значит, и реакция Казухи будет в тысячу раз хуже.       Тысяча недель без общения?.. В таком случае, лучше Скарамуччу пронзят мечом в грудь.       — Тогда мне нужно сказать ему, — убитым голосом произнёс он.       — Да! — закивала Футаба, наверное, желая хлопнуть его по плечу, но, в силу своего роста, смогла лишь похлопать по предплечью. — Уверена, он примет тебя любым, если он хороший друг!       «Друг»... Да, это точно, они с Казухой очень хорошие друзья.       Друзья… Если бы дело было только в дружбе, возможно, всё было бы проще. Но Скарамучча запустил всё до такой степени, что теперь они… были в отношениях, а он так ничего и не сказал.       Вот же трус.       Предвестник поник, а Футаба, заметив это, снова хлопнула его по предплечью:       — Просто расскажи обо всём! Правда всегда всплывает наружу, так что, пока не поздно, лучше признаться!       Нет, Футаба… уже поздно.       Он не ответил, решив молча продолжить готовить закуску.       Вскоре девочка ушла. Скарамучча снова остался один. В груди стало ещё тяжелее.

***

      Участники событий Фестиваля Иродори вновь встретились возле портретов Касэн на главной площади Рито. На ширмах добавилось два новых изображений — Акахито, на коленях, со связанными руками склонивший голову, удивительно похожий на Казуху — у того даже мурашки по коже пошли; и Сумидзомэ, опускавшая лист бумаги в воду, элегантная и нежная, точно Аяка.       Поглядев на эти картины, Казуха прошёл к пустой, последней ширме. На ней должен будет быть изображён пятый поэт — Куронуси. Поэт, единственный стих которого Казуха со Скарамуччей прочли в его поместье. Поэт, словно дымка скользивший по страницам истории.       Умело сотканные из нитей легенд и правды истории, специально для них, специально для этих нескольких человек, оказавшихся в нужное время в нужном месте. Приглашённых на Фестиваль Иродори, проделавших длинный путь — куда желает завести их рассказчик, для чего весь этот фарс?       Что Казуха упускает? Почему он здесь, со спутанными мыслями, встревоженным сердцем, словно один на один с готовой обнажиться правдой?       Его ждал человек дома. Нет, может, и не человек — это не имело значения. Его ждали. Он хотел быть со Скарамуччей.       Но всё это… всё это так сбивало его с толку. Он должен был узнать что-то важное.       Но он не хотел.       Он боялся, что это переменит всю его жизнь — а ведь он даже не знал, что именно ждёт его.       Но он чувствовал это напряжение и чувствовал, что всё, что происходило со Скарамуччей до этого момента, имело с этим связь.       Очевидно, Скарамучча не мог быть здесь замешан. Возможно, о нём здесь и не слышали.       Хотя его прошлое до сих пор не было ясным до конца.       Но он не мог быть причастен, верно?       Казуха прикусил губу.       Он слышал, как его друзья что-то обсуждают, но участия не принимал, слишком погружённый в свои размышления.       Если всё, о чём говорится в стихах на записках — является настоящими событиями, лишь написанными слегка по-другому, то…       До него донёсся смятённый голос Паймон, обращённый к Путешественнице:       — Да... История Пяти Касэн завершена, но Паймон всё ещё не понимает… Одного из Пяти Касэн звали Куронуси, верно? Просто... Почему он ни разу не появился в этих рассказах?       Что-то неправильно… Всё это напоминает Казухе что-то.       — Паймон, история Куронуси охватывала все четыре истории, — ответил ей Альбедо.       Акахито-Акахито, обвинение Акахито… Изгнание…       — Ключ к разгадке кроется в стихотворении, которое Аои но Окина написал после того, как увидел, как Сумидзомэ окунает сборник стихов в воду, — в голосе Венти слышалась усмешка.       Казуха был изгнан… Нет, не только Казуха. Дело не просто в этом.       — Обычный человек никогда бы не понял, почему юная девушка погружает сборник стихов Акахито в воду, — продолжил бард. — Даже Аои но Окина не мог понять смысла действий Сумидзомэ. Он просто предавался воспоминаниям и думал о своих старых знакомых. Однако для преступника, подставившего Акахито, всё было очевидно. Он беспокоился, что если это стихотворение прочитает сёгун, то она узнает правду об украденных стихах. А тогда ему пришёл бы конец.       Сёгун… Школы Райдэн гокадэн… Клинок… Бежавшие мастера…       — Поэтому, в отчаянии, он угрозами заставил Аои но Окину вырвать это стихотворение, — закончил Венти.       Акахито ложно обвинили…       — Значит... тот, кто угрожал Аои но Окине, подставил Акахито! — догадалась Паймон.       Истории Касэн описаны на присутствующих здесь: Венти — Суико, Син Цю — Аои но Окина, Аяка — Сумидзомэ… и Казуха — Акахито.       Тогда роль Куронуси отведена…       — А преступник не кто иной, как Куронуси, — заключила Путешественница.       Кому же?       Если бы только Скарамучча был здесь… Казуха впервые так нуждался в его присутствии.       Он не мог выносить этого один...       — Что? Куронуси?! — удивилась Паймон, воскликнув так громко, что Казуха резко распахнул глаза.       Всё вновь приобрело краски, Казуха вернулся в реальность, чужие голоса стали отчётливыми. Он словно вынырнул из-под воды, заглушавшей все звуки.       — Да, — подтвердил Венти. — Стихотворений всего четыре, но в них рассказывается история всех Пяти Касэн, — он задумчиво коснулся пальцем подбородка. — Поскольку сёгун, упомянутая в стихах, определённо не из Пяти Касэн, остаётся только один таинственный персонаж.       Куронуси.       Голова внезапно разболелась… Что же такое? Кажется, он что-то упускает…       Казуха стиснул зубы, стараясь отвлечься от странных мыслей.       !       Он резко обернулся, но никого не обнаружил. Лишь жители города развлекались на фестивале, не обращая внимания на столпившуюся у картин толпу.       Показалось?       — Однако это наталкивает на ещё одну мысль, — услышал он задумчивый голос Альбедо и прислушался. — В истории Пяти Касэн в той или иной степени отражается всё, что происходило с нами последние дни. Напрашивается вопрос... Есть ли «Куронуси» и среди нас?       Разве остался ещё кто-то? Альбедо? Он рассказчик, художник. Путешественница? Чёртова Паймон?       — «Куронуси»... среди нас? — охнула тем временем Паймон.       Не может быть.       Если Куронуси подставил Акахито…       То кто подставил «Казуху»?       — Эй, Казуха! Ты в порядке? Ты уже долго стоишь перед чистым холстом... и выглядишь не очень хорошо.       Казуха вздрогнул, услышав голос Паймон у уха. Он моргнул, приходя в себя, и поднял голову.       Оказывается, к нему уже подошли остальные и заинтересованно встали рядом. Альбедо, чуть прищурившись, спросил:       — Прошу прощения за мои домыслы, но, возможно, история Пяти Касэн напомнила тебе о чём-то?       Весьма проницательно.       Казуха потёр лоб рукой и неопределённо ответил:       — Да, пара мыслей пришла на ум. Однако это всего лишь события прошлого, касающиеся моей семьи, — объяснил он, отводя взгляд. — Я не против поделиться историями, но мне не хотелось бы доставлять вам больше хлопот.       Паймон как всегда подбадривающе улыбнулась и произнесла со всей искренностью:       — Казуха, мы же друзья! Ты всегда можешь рассказать о том, что тебя беспокоит.       Аяка, в раздумьях молчавшая всё это время, подняла взгляд и встряла в разговор:       — Каэдэхара, прошу прощения, но, возможно, ты думаешь о «Райдэн гокадэн»?       Паймон непонимающе глянула то на Казуху, то на Аяку, схмурив бровки в замешательстве:       — «Райдэн гокадэн»? Что это?       Казуха повернулся к Аяке.       Как наследники именитых кланов, они уже не раз виделись, но обычно не обсуждали что-то вне дел комиссии. Аяка также во многом помогла при побеге из Инадзумы, поэтому в какой-то мере он был ей обязан.       — Кажется, мы с госпожой Камисато думаем об одном и том же, — самурай сглотнул. Значит, его подозрения не были беспричинны. — Но это в большой степени касается комиссии Ясиро. Было бы неприлично обсуждать это без согласия госпожи Камисато.       Аяка, словно цветок из леса Тиндзю, нежно улыбнулась:       — Все здесь заслуживают доверия, поэтому в этом не будет никакого вреда, — она тут же посерьёзнела, повернувшись к остальным. — Однако это трудная тема, и объяснить всё будет нелегко. Позвольте мне начать с «Райдэн гокадэн».       Комиссия Ясиро управляет церемониальной и культурной деятельностью, а искусство ковки мечей Инадзумы является очень важной частью культуры.       «Райдэн гокадэн» — это пятёрка лучших школ кузнечного искусства. Большинство в этих семьях были кузнецами, но также они занимали важные должности в комиссии Ясиро. К несчастью, из всей пятёрки только школа искусства Амэномы сохранила свой ремесленный род.       — Потомки искусства Иссин тоже ещё живут, но они утратили своё ремесло. Род Каэдэхара входит в их число, — закончила Аяка с едва уловимой ноткой загадочности.       Паймон восхитилась:       — Ого! Мы знали, что Казуха из благородного рода, но даже не предполагали, что он связан с комиссией Ясиро и ковкой мечей!       — Да, но теперь это всё в прошлом, — печально улыбнулся Казуха. — Искусство Иссин было утеряно ещё во времена моих прадедов, — он немного нахмурился, стараясь вспомнить детали того, что не давало ему покоя с самой первой мысли о Райдэн гокадэн. — Мой дед был недоволен, что его отец ничего не предпринимает. Будучи молодым, дедушка объездил весь Тейват, чтобы найти способ возродить семейное дело, но результатов это не принесло. А когда дошло до моего поколения, мы ещё и утратили нашу последнюю семейную собственность.       — Мой брат упоминал, — начала Аяка, поглядывая на него, — что упадок «Райдэн гокадэн» произошёл очень быстро. В течение нескольких десятилетий на три семьи обрушились различные несчастья, и они полностью исчезли, — она выдержала паузу, чтобы обдумать следующие слова. Наконец, произнесла: — Позже появились предположения, что все эти несчастья были результатом махинаций, а значит, кто-то хотел уничтожить «Райдэн гокадэн». Однако, поскольку не все кланы были уничтожены, такие объяснения рассматривались как нелепые теории заговора, не более.       — Да, я тоже считал, что это всего лишь слухи, — со вздохом согласился Казуха. — Однако… я знаю, что с моим прадедом произошла одна история, когда он был молод. Она не только повлияла на клан Каэдэхара, но и едва не поставила под угрозу положение клана Камисато в комиссии Ясиро. И... прочитав историю Пяти Касэн, я не могу избавиться от ощущения, что она указывает мне на правду, стоящую за произошедшим.       Правду, направившую на него клинок.       Паймон обеспокоенно, словно осторожничая, спросила:       — Что именно случилось с твоим прадедушкой, Казуха?       Казуха протяжно посмотрел на неё. Если бы только он сам был уверен…       — Я пока не могу сказать, — он опустил взгляд. — Мне нужно поговорить кое с кем и уточнить некоторые детали. Давайте встретимся здесь снова, завтра в полдень? Тогда я подробно расскажу вам всё, что знаю.       Каэдэхара, с тяжестью на душе, развернулся и отправился на поиски — чего-то и кого-то, способного пролить свет на истину.

***

      Говорить… или не говорить?       «Казуха, на самом деле я Шестой Предвестник Фатуи, пару сотен лет назад я подделал чертёж вашего клинка, из-за чего твой клан пришёл в упадок, а, и да, я уничтожил другие школы Райдэн гокадэн. Помимо этого, на самом деле мы оба являлись частью Пяти Касэн в прошлой жизни, я — Куронуси, а ты — Акахито, и в этой прошлой жизни я подставил тебя, чтобы спасти, но по итогу мы оба погибли, и я оказался последним дураком.»       …       Скарамучча страдальчески простонал в подушку.       Он не вставал с кровати с тех пор, как приходила та девочка приготовить с ним онигири. Теперь он даже не был уверен, смогут ли его конечности нормально двигаться.       Чувствовал себя паршиво.       Снова наступила ночь, а он снова размышлял о чём-то, приносящем ему головную боль.       Он должен был сказать Казухе.       Да… точно.       …       …Или нет.       Теперь Скарамучча жалел обо всём, что совершил. Если бы он знал, что это принесёт ему столько проблем, то наплевал бы на чёртову месть.       Однако… он ведь делал это по собственному желанию, а не ради кого-то.       Но… Дотторе.       Дотторе, будь он проклят.       Какой теперь в этом был смысл?       Если бы его просто не существовало — так было бы лучше для всех.       Он ведь всегда убегает от проблем, а значит, убежит ещё раз.       Но… он сомневался, что сможет убежать от Казухи. Или что сможет справиться с его уходом.       На простынях и подушках ещё остался запах Казухи. Кленовые листья и дождь. И немного чего-то сладкого.       За окном давно наступила весна, но листья клёна этот парень всё равно умудрялся откуда-то брать. Странный чудак.       Казуха…       Скарамучча резко приподнялся и встал с кровати. Надел своё кимоно, накидку на плечо, золотое украшение — и, нацепив шляпу на голову, вышел из дома.       Сначала он шёл неспешно, почти медленно. Но, в конечном счёте, перешёл на бег — направляясь к острову Рито, куда-то на северо-запад.       В груди горели беспокойные эмоции — у него было плохое предчувствие.       Он поступает неправильно? Всё это время он поступал неправильно? С самого начала?       Он всегда был дураком, но в это же «всегда» он возвращался к Казухе.       Как эгоистично.       И правда, он думал только о себе.       Лгал только ради себя.       Боялся оказаться брошенным снова.       Но он ведь знал Казуху… думал, что знал.       Как на самом деле Казуха отреагирует?       Казуха, Казуха, Казуха…       Скарамучча не останавливался на своём пути к Рито, даже когда из-за болезненных Электро вспышек по телу он не мог унять дрожь.       Казуха!-

***

      Опёршись на стену забора на главной площади Рито, Казуха смотрел на розовый омамори в своей руке, полученный от Яэ Мико. Наверное, всё-таки стоило оставить его Скарамучче.       Куникудзуши… Казуха надеялся, что он в порядке. Возможно, идти на фестиваль было плохой идеей. Ворошить дела прошлого — плохая идея.       Он быстро спрятал амулет в рукав, услышав приближающиеся шаги. Камисато Аяка и Путешественница об руку с Паймон, разговаривая, подошли к нему и встали рядом. Не минуло и пары минут, как подошли остальные.       — А вот и вы. Похоже, все уже прибыли, — Казуха обвёл всех присутствующих взглядом.       Люмин со встревоженным выражением лица спросила:       — Казуха, удалось что-нибудь выяснить?       Ничего, кроме головной боли.       — Прошлой ночью я навестил бывшего слугу, который когда-то работал на мою семью, — ответил Каэдэхара. — Я смог узнать подробности того, что произошло тогда.       Именно этим Казуха и занимался с вечера, поэтому он совсем не спал. Он умело делал вид, что достаточно бодр, хотя его глаза слипались от усталости.       Но он должен был рассказать то, о чём узнал.       — Во времена моего прадеда школе Иссин было поручено выковать важный клинок-госинто по древнему кузнечному чертежу, — начал он, складывая руки на груди. — Несмотря на то, что все мастера были опытными, ничего не получалось. Один за другим клинки выходили бракованными. Когда подошёл крайний срок, клинок всё ещё не был закончен, поэтому все мастера сбежали и спрятались, опасаясь наказания. Клан Каэдэхара и комиссия Ясиро провели расследование. Мой прадед и глава клана Камисато в конце концов разыскали мастеров у моря… однако они столкнулись с яростным сопротивлением и не смогли помешать беглецам уйти морем. Клан Каэдэхара был жестоко наказан за бегство мастеров, и род постепенно пришёл в упадок. Более того, — сделав передышку, добавил он, — как я слышал, глава клана Камисато был ранен убегающими мечниками. Он был уже немолод и вскоре скончался.       Казуха вдруг глянул в сторону, за угол здания, но тут же вернул взгляд на собеседников.       — Неспособность выковать клинок всегда объясняли отсутствием необходимого мастерства. Клан Каэдэхара и комиссия Ясиро всегда считали, что это так, — продолжил он с некоторой тяжестью на душе. — Однако история с Пятью Касэн, похоже, подразумевает, что неудача произошла не из-за недостатка навыков, а из-за того, что мастера были подставлены… То есть, чертёж подделан. Госпожа Камисато, — он повернулся к Сирасаги Химэгими, — вчера я узнал, что комиссия Ясиро всё ещё хранит тот самый злополучный чертёж. Могу я попросить вас об одолжении?       Внимательно слушавшая Аяка кивнула:       — Да, понимаю. Я вернусь и поищу его. Пожалуйста, приходите ко мне позже в поместье Камисато.       Они попрощались, однако Казуха, уже собираясь уходить, всё-таки остался на месте. Он повернулся к краю площади и прищурился.       Каэдэхара заметил присутствие кого-то постороннего ещё во время разговора. Прислушиваясь к ветру, он обошёл со стороны какое-то здание, похожее на лавку с сувенирами, и заглянул за его угол.       Кленовые глаза встретили ночные.       — Куникудзуши? — поднял Казуха брови.       Скарамучча, прижимаясь к стене здания, резко задержал дыхание (зачем? Он же кукла…). Зрачки сузились.       Он почувствовал, как всё в животе перевернулось, а тревога снова сдавила грудь. Предвестник вцепился пальцами в доски позади себя, не сводя взгляда с Казухи.       Он прибыл на Рито только к полудню и сразу же направился на главную площадь. Но, заметив Казуху с Путешественницей, спрятался неподалёку, без возможности даже расслышать их разговоры.       Сказитель непроизвольно дёрнулся, почувствовав, как его руку сжала чужая. Казуха подошёл ближе и аккуратно спросил:       — Что-то произошло? Неужели ты сюда пешком добрался с самой деревни? — он заботливо поглаживал его ладонь своей, смотря в синие глаза.       Скарамучча избегал его взгляда — смятённый, он уже сам не понимал, зачем так бездумно прибежал сюда.       Он… просто хотел увидеть Казуху?       Видя, что напарник не отвечает, Каэдэхара запереживал и позвал его снова:       — Дзуши? — он поджал губы и, обеспокоенно нахмурившись, крепко сжал его руку: — Пойдём. Здесь в гостинице мне выделили комнату, поэтому там нам никто не помешает.       Казуха потянул Скарамуччу куда-то вглубь города, а тот, лишь опустив шляпу на глаза, вяло последовал за ним.       Предвестник чувствовал тепло ладони Казухи, вызывающее мурашки по всему телу.       И в то же время сильное волнение.       Что он делает?.. Совсем дурак уже. Ему надо бы научиться поступать из соображений логики, а не своих глупых желаний.       Когда Казуха провёл его через несколько улочек, они достигли небольшого здания и вошли внутрь. Ронин решительно потащил напарника к лестнице, игнорируя взгляд заведующей гостиницей, и довёл до, видимо, своей комнаты. Открыл дверь и завёл их внутрь, закрывая за собой.       Скарамучча всё ещё не поднимал головы, а Казуха держал его за руку — мягко и, кажется, слишком нежно.       Почему всё не может остаться так?       Почему он не может быть нормальным?       Если бы Скарамучча просто был человеком. Если бы с самого начала… если бы он не встречал Казуху.       Это так бесило.       Он больше не может поступать так, как привык, и не может даже сказать об этом. Что вообще делать?       Наконец, Предвестник тихо выдохнул, снял свою шляпу и, положив её где-то на тумбочку, повернулся к Казухе.       Они стояли друг напротив друга, Скарамучча — напряжённый, нерешительно сжимающий своё плечо, Казуха — немного удивлённый, но готовый в любой момент помочь.       — Казуха… — преодолевая комок в горле, начал Куникудзуши. — Это… Я… — он всё пытался сказать, но язык не поворачивался: что-то внутри не давало ему, что-то внутри отрезало ему путь к честному признанию.       Казуха расширил глаза.       Скарамучча так и не собрался с силами, когда его вдруг заключили в объятия. Каэдэхара прижал его к себе, одолеваемый бурей беспокойства в груди:       — Не плачь, эй, Дзуши… ох, — он поглаживал тёмные волосы, чувствуя, как крепко обхватили его руки Скарамуччи.       — Я не плачу, — дрожащим голосом возразил Сказитель, тесно обнимая его.       — У тебя глаза слезятся. Выглядишь так, будто хочешь сказать что-то ужасное, — Казуха чмокнул его в макушку и, отстранившись, потянул к футону на полу.       Он сел на край кровати и, осторожно усадив Скарамуччу рядом, развернулся к нему.       Их руки вновь были сжаты, словно они совсем не хотели отпускать друг друга.       Скарамучча так запутался.       А Казуха не оставлял его даже сейчас.       Предвестник вдохнул и подался вперёд, утыкаясь лбом в грудь Каэдэхары. Тот сразу притянул его к себе и, гладя по голове, наклонился:       — Всё будет хорошо, любовь моя. Я рядом. Ты можешь положиться на меня, — он поцеловал волосы Скарамуччи, а последний прикусил свою губу. От боли и невысказанных слов.       Всегда, всегда он оказывается в этом положении.       — Казуха, это нечестно, — Скарамучча шмыгнул носом, утирая слёзы. — Почему ты такой?       — Какой? — с усмешкой спросил Казуха, теперь успокаивающе проводя рукой по его спине и плечам. А Сказитель поддавался этому, и снова сталкивался с тем, что не может решиться.       Но такому, как Скарамучче, этого не избежать, да?       Всё из-за Казухи, из-за его любви, из-за того, что Скарамучча полюбил его.       Что ему делать, что ему делать?!       Скарамучча так и не ответил, а Казуха не стал переспрашивать. Лишь через несколько минут тишины Предвестник произнёс в чужую грудь:       — Я… расскажу, когда мы будем дома. После фестиваля.       Вряд ли это было лучшим решением. Но он должен что-то сделать, пока не слишком поздно.       Однако сейчас Скарамучча оттянет этот момент и просто побудет с Казухой, пока может.       — Хорошо, — оставил мягкий поцелуй на его виске Казуха, стискивая в объятиях. — Только не плачь.       — Да не плачу я! — вспыхнул Предвестник, поднимая голову и сталкиваясь взглядом с Каэдэхарой. Скарамучча взял его лицо в руки и приблизился, сверкая своими стеклянными, совершенно точно не слезящимися глазами. — Видишь? Не плачу.       — Вижу-вижу, — согласился Казуха, приобнимая его за талию.       — Я не плаксивая девица, понял? — не унимался Сказитель, чуть хмурясь.       — Верно, — кивнул Каэдэхара и, подавшись вперёд, быстро чмокнул его в губы. — Ты не плаксивая девица.       Скарамучча залился краской и, убрав руки, медленно отстранился.       Казуха, ещё державший ладонь на его затылке, ласково спросил:       — Что мне сделать, чтобы ты почувствовал себя лучше? — погладил его волосы, задумавшись. — Может, хочешь полежать на моих коленях?       — Поле… что? — расширил глаза Сказитель, краснея ещё сильнее.       Казуха слегка надавил на его затылок, чтобы Скарамучча наклонился и оказался головой на его коленях, уставившись в стену напротив.       …       Предвестник перевернулся, чтобы встретить Каэдэхару лицом к лицу, и робко пробормотал:       — Как… глупо.       Самурай издал смешок и, с лёгкой улыбкой на губах, принялся перебирать его волосы на чёлке.       Скарамучча наконец расслабился, рассматривая лицо Казухи над собой.       Красивый.       Казуха, пропуская тёмные пряди через свои пальцы, смотрел на него с теплом; с безграничной любовью.       Искренне, так открыто и укутывающе. Словно тёплая вода в море, словно тающий снег. Он отдавал и ничего не просил взамен.       Скарамучча так не хотел потерять это. Он желал делать столько же для Казухи, сколько тот делал для него, и быть достойным его.       — Я люблю тебя, — сорвалось с его губ, пока он не сводил взгляда с Каэдэхары. Тот замер, немного округляя глаза, а Скарамучча приподнялся и, снова взяв лицо возлюбленного в ладони, удерживая зрительный контакт, повторил: — Я люблю тебя, Казуха.       Он сомкнул их губы, уводя Казуху в томный поцелуй, проводя руками по его шее и волосам. Прикрыл глаза, чувствуя, как ронин положил руки на его спину и притянул ближе, целуя в ответ.       Даже отпрянув друг от друга, они продолжили крепко обниматься. Казуха улыбнулся, и почему-то это заставило Предвестника покраснеть, и тот уже менее уверенно держался за его плечи.       — Я тоже тебя люблю… — Каэдэхара нежно провёл по его волосам, восстанавливая дыхание. — Помни об этом, хорошо?       Скарамучча сглотнул, смущённо пряча взгляд.       — Ты это так часто говоришь, как тут забыть… — он слез с колен Казухи, на которых в какой-то момент оказался, и положил голову на плечо партнёра.       — Мне кажется, я как раз недостаточно говорю, — тот взял его руку и начал мягко поглаживать нежную кожу. — Но… почему ты всё-таки прибыл на Рито?       — …Захотелось, — Сказитель закрыл глаза, ближе прижимаясь к Казухе.       — Может, — предположил последний, — ты просто соскучился по мне? — в его голосе слышалась улыбка.       Скарамучча поджал губы и пробормотал:       — Я же говорил тебе не зазнаваться. Не все мои мысли крутятся вокруг тебя.       Почти что ложь.       — А жаль, — Казуха повернул голову, чтобы чмокнуть его в лоб, и произнёс: — Тебе нет нужды врать мне. Если что-то случилось или случится, мы разберём это вместе. Поэтому мы тут. Ты… доверяешь мне?       В груди Скарамуччи всё сжалось.       Конечно, он доверяет.       Или…       Или, на самом деле, нет?..       С каждым разговором он всё больше боялся признаваться.       Он потеряет это — и не сможет искупиться.       — Да… Да, Казуха, я доверяю, — он вцепился пальцами в одежду Казухи, кусая свои губы.       Каэдэхара долго смотрел на него, но наконец вновь прижал к себе одной рукой, говоря:       — Если ты не станешь закрываться от меня, то через время тебе будет легче говорить о своих проблемах. Это сложно, но ты ведь делаешь шаги, — он положил голову Скарамуччи на своё плечо, гладя, словно котёнка. — После фестиваля, да? Хорошо. Я подожду. Спасибо, что решаешься.       Скарамучча едва заметно кивнул с опущенными веками.       Деваться некуда, верно?       Они посидели в тишине довольно долго, ничего не говоря — иногда молчание было важнее слов. Пусть они оба и понимали, что это не самый лучший выход.       Но, если бы всё было идеально, то их бы здесь не было.       — Мне было плохо, — вдруг честно произнёс Сказитель, так и не открывая глаз. Он сжал руку Казухи, поглаживавшую его. — Поэтому я пришёл.       Каэдэхара поглядел на него и, развернувшись, прижал к себе в объятия, мягко говоря:       — Я надеюсь, мы сможем решить это после фестиваля.       Я надеюсь, ты не возненавидишь меня.       Скарамучча глубоко вдохнул, обнимая Казуху. Тот гладил его по голове, пока в какой-то момент не сказал:       — Уже поздно. Пойдём спать? — когда Предвестник отстранился и огляделся, Каэдэхара поспешил неловко добавить: — Правда, комната рассчитана на одного человека, поэтому здесь лишь одна кровать… Я могу поспать на полу, если хочешь.       Сказитель глянул на него с поднятой бровью:       — За кого ты меня принимаешь? — он положил руки на шею Казухи, заставляя смотреть на него. — Спи со мной, дурачок.       Казуха улыбнулся и, обняв его, откинулся на футон, заодно утягивая напарника за собой. Тот нахмурился:       — Отпусти меня, неудобно же.       — Не отпущу. Не хочу отпускать, — Каэдэхара прищурил глаза, словно кот.       Скарамучча зажмурился от поцелуя в щёку и, смутившись, сдался. Опустил голову на грудь Казухи, прислушиваясь к его сердцебиению, и пробурчал:       — Ну и ладно. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — Каэдэхара протянул руку в сторону и погасил бумажный фонарик, тут же возвращаясь к Скарамучче, чтобы прижать его ближе.       Обнять, несмотря на всё.       Обнять, даже если завтрашний день и не наступит вовсе.

«Тишина укроет ночь,

Но спрятанным тайнам за ней

Настанет час быть раскрытыми.»

***

      — Ты не хочешь остаться? Мы могли бы вместе вернуться завтра, — немного расстроенно спросил Казуха, оглядываясь на Скарамуччу, сидевшего позади. Последний как раз расчёсывал светлые волосы гребнем, поэтому нахмурился из-за дёрнувшегося Каэдэхары.       — Я не люблю шум городов, а сидя в гостинице умру от скуки. Вернусь в деревню, может, уберусь в доме… — неопределённо ответил Предвестник, снова пытаясь расчесать волосы Казухи.       Он не мог сказать, что просто избегает встречи с Путешественницей. Если она его увидит в присутствии Казухи, всему настанет конец.       И, кроме этого…       Ему было больно находиться рядом с Казухой. Зная, что тот открыл себя всего, а Скарамучча скрывал половину своей жизни.       Это не то, как ты должен ощущать себя с любимым человеком. Но Скарамучча сам довёл всё до этого, так что ему придётся познать цену.       Он и не думал, что ещё сможет чувствовать такую штуку, как совесть.       — Хорошо. Только будь осторожен по пути, — Каэдэхара повернулся обратно на место перед зеркалом, позволяя Сказителю наконец нормально расчесать его.       Скарамучча взял резинку и, завязав в низкий хвостик белоснежные пряди, довольно усмехнулся.       — Спасибо, — с улыбкой в голосе поблагодарил Казуха, оборачиваясь, чтобы чмокнуть возлюбленного в губы.       У того аж голова закружилась, пусть он и сидел на коленях — Предвестник замялся, кладя гребень на пол:       — А-ага…       Самурай поднялся, накидывая на себя хаори и на плечи закрепляя броню, заодно произнося:       — Сегодня придётся отправиться в поместье Камисато на северо-востоке Наруками, — он зевнул, потягиваясь. — К счастью, Путешественница пообещала доставить нас на волноходе.       — Что вы вообще забыли у этих… Камисато? — непонимающе глянул на него Скарамучча, тоже вставая и надевая своё кимоно.       — Нам нужно найти чертёж, — Казуха кивнул в сторону двери, и они направились к выходу.       — Чертёж? — нахмурился Предвестник. Что-то в его воспоминаниях на мгновенье вспыхнуло — но он не мог припомнить точно.       Должно быть, это неважно.       — Да, — кивнул самурай. — Чертёж клинка.       Они вышли на улицу, и Казуха зажмурился под лучами солнца. Повернулся к напарнику и одарил нежной улыбкой:       — Ну, увидимся дома.       — Да… — Скарамучча подступил ближе и, пожалуй, слишком долго задержал взгляд на партнёре. Наконец, снял с себя широкополую шляпу, только чтобы закрыть от взгляда прохожих то, как он коснулся своими губами губ Казухи. Впрочем, тут же отпрянул и, неаккуратно натягивая шляпу на голову, позорно сбежал.       Каэдэхара поглядел ему вслед, задумчиво касаясь своих губ пальцем, и улыбнулся.       — Мне удалось найти старый чертёж, — произнесла Аяка, когда группа людей зашла в поместье Камисато. Они прошли в небольшую комнату в боковой части здания, и девушка осторожно достала из шкафа свёрнутый в свиток чертёж. Распрямила и показала остальным.       Венти оценивающе кивнул:       — Он хорошо сохранился, но по нему видно, что ему уже около трёхсот или четырёхсот лет.       Паймон уставилась на юношу.       — Ого, какой старый! Получится ли найти доказательства спустя столько лет?       Бард усмехнулся — словно тень знаний промелькнула в его взгляде, — и пожал плечами:       — Мы можем только попытать удачу и попробовать это сделать.       Казуха молча стоял в стороне, наблюдая за происходящим. Аяка же погрузила чертёж в деревянный тазик с водой, стоявший рядом, и подождала некоторое время.       — Это не очень заметно, но некоторые слова действительно начали расплываться, — кивнул Альбедо, смотря на результат. Промокшая бумага сохранила очертания меча и большинство заметок, но в нескольких местах чернила потекли. Альбедо повернулся к Казухе и глянул на него: — Казуха, это доказательство того, что чертёж и вправду был подделан. Кто-то подставил клан Каэдэхара.       Самурай расслабил напряжённые плечи и опустил взгляд на пол.       Так значит, всё это произошло по чьей-то вине.       Кто-то намеренно желал разрушить его клан. И даже больше — все кузнечные школы Райдэн гокадэн…       Что… что теперь Казухе с этой информацией делать?       — Ох... ясно, — произнёс он. — Боюсь только, что я слишком поздно обнаружил этот секрет, — он прикрыл глаза, вспоминая события давно минувших дней. — Когда дедушка был молод, он много раз предлагал прадедушке возродить искусство Иссин. Но дедушку только отругали за излишнее безрассудство. Позавчера бывший слуга семьи сказал, что прадед даже обращался в комиссию Ясиро, чтобы запросить этот чертёж у главы клана Камисато. Затем он показывал его дедушке и просил его и его подчинённых попытаться выковать меч. Конечно же, тот тоже потерпел неудачу. Прадедушка... тогда сказал ему: «Если ты не можешь раскрыть заключённый в нём секрет, то искусство Иссин заслуживает того, чтобы исчезнуть из этого мира». Дедушка в ярости покинул Инадзуму, услышав эти слова. Он больше никогда не видел прадеда, — он вздохнул. — Теперь-то я понимаю, что спор между ними был просто... бессмысленным.       Паймон подлетела к нему, положив руку на его плечо:       — Казуха…       Каэдэхара спокойно улыбнулся ей, не обращая внимания на то, как все его предчувствия начали оправдываться.       Он узнал что-то гораздо большее, чем просто факт подделанного чертежа. Что-то, что ещё не раскрыто до конца. Что-то, что приведёт его к нежеланной правде.       Аяка вздохнула, сочувственно глядя на него:       — Я слышала, что твой прадед был очень трудолюбив в молодости. Но позже он потерял интерес к кузнечному искусству. Похоже, что эта неудача сильно повлияла на него.       Альбедо, пристально следивший за диалогом, вдруг спросил:       — Казуха, твой прадед правда сказал «ты не можешь раскрыть заключённый в нём секрет»? Точно?       Казуха вздрогнул от его вопроса, но, подняв глаза, ответил:       — Да, слуга утверждал, что лично слышал эти слова и до сих пор помнит их очень отчётливо. Дедушка был так зол, что уничтожил любимый бонсай прадедушки...       Путешественница, будто что-то резко осознав, повернулась к алхимику:       — Альбедо, ты хочешь сказать… — она прервалась, не закончив предложение, и вскинула брови. Альбедо усмехнулся ей.       — Да, думаю, ты меня понимаешь, Люмин. Казуха, — он перевёл взгляд на Каэдэхару, — если бы твой прадед считал, что проблема школы Иссин в недостатке мастерства, то, став свидетелем неудачи своего сына, разве он не сказал бы что-то в духе «твоих навыков недостаточно»? Но вместо этого он сказал… «Ты не можешь раскрыть заключённый в нём секрет». Тебе не кажется это странным?       Казуха непонимающе глянул на него, сведя брови к переносице. Лишь несколько секунд спустя сообразил.       !       — ...А! — он поморгал, размышляя, подходит ли его предположение. Да, звучало правдоподобно. — Хотите сказать... Прадедушка знал, что неудача произошла из-за чьего-то вмешательства?       — Да, улики указывают, что это весьма вероятно, — кивнул Альбедо.       Каэдэхара прикусил губу, напряжённо раздумывая.       — Прошу прощения, но не могли бы вы сходить со мной в комиссию Тэнрё? — поднял он голову, обращаясь ко всем. — После того, как я стал разыскиваемым преступником, комиссия Тэнрё конфисковала всё имущество моей семьи, в том числе старые вещи. Я хочу узнать, где они. Если я отыщу их, мы можем найти какие-то подсказки.       Паймон захлопала в ладоши:       — Тогда вперёд!       В городе Инадзумы они отыскали Кудзё Сару, и после короткой беседы с ней выяснили, что конфискованные вещи хранятся на складе возле комиссии. Туда они и отправились.       Они разделились по углам помещения склада и принялись искать что-то, что могло навести их на нужные мысли.       Казуха же замер перед бонсаем, стоявшем на возвышении, и пригляделся к нему.       Почему ему так хочется уйти?       Он знал, что ответ где-то рядом. Что он узнает о том, что скрывал его прадед. Что личность преступника раскроется.       Преступника… того, кому отведена роль «Куронуси».       Кто это? Какими мотивами он руководствовался? И что… что всё-таки произошло?       Он глубоко вдохнул, прежде чем позвать:       — Ребята, вам следует взглянуть на это.       Когда вокруг него столпились, устремляя взгляды на бонсай, он начал:       — Этот цветочный горшок долгое время стоял в моём доме. Я слышал, что он принадлежал моему прадеду.       Паймон разумно, но, возможно, с некой ноткой грусти заметила:       — Растение в нём, похоже, уже давно высохло.       Казуха слегка усмехнулся, несмотря на тревогу в груди.       — После того, как прадедушка перестал изучать кузнечное искусство, он увлёкся искусством бонсай. Большинство его ценных растений были переданы другим людям, когда он серьёзно заболел, — он поджал губы, но всё-таки продолжил: — Однако он специально оставил это мёртвое растение и даже завещал деду не выбрасывать его. Дедушка сильно сожалел, что ему так и не удалось помириться с прадедом, поэтому он оставил горшок нетронутым. Но… теперь мне кажется, что у прадедушки могли быть какие-то особые причины, чтобы его оставить.       Паймон склонилась, внимательно осматривая бонсай:       — Хм, горшок и правда выглядит подозрительно.       Можно ли было придать бонсаю «подозрительности» в принципе?..       — Да, — в любом случае согласился Казуха. — Давайте осмотрим его получше.       Не истекло и нескольких минут, как они обнаружили потайное отделение на дне цветочного горшка.       — Наконец-то мы что-то нашли! — обрадовалась Паймон, заглядывая внутрь. — Хм, это всего лишь пачка чистой бумаги? — ощутимо разочаровалась она, махая находкой в руке. — Мог ли кто-нибудь найти тайник и подменить его содержимое?       Альбедо возразил:       — Нет, не думаю. Посмотрите, бумага вся пожелтела, а значит, она очень старая.       Люмин поразмышляла и, подняв взгляд, предложила:       — Возможно, нам нужно снова использовать воду.       Казуха посмотрел на неё немного неуверенно.       — Хм. Хочешь сказать, что эти листы были исписаны специальными чернилами, подобными тем, которые госпожа Камисато обнаружила раньше?       Альбедо пожал плечами:       — Да, я согласен с этим предположением.       Паймон казалась не слишком восхищённой, но всё равно воскликнула:       — Ладно, тогда давайте попробуем!       — За полицейским участком есть пруд, — произнёс Каэдэхара. — Я намочу бумагу в нём.       Они отыскали водоём, и, присев у него, Казуха промочил листок пергамента. Подержал внутри несколько секунд, прежде чем снова достать и посмотреть на него.       Медленно, но стали проявляться иероглифы. Предложения, абзацы — и ронин понял, что это письмо, стоило ему быстро прочитать первые строчки. Нахмурившись в нехорошем предчувствии, он поднялся на ноги и сказал:       — Как все и предполагали, после того, как я намочил бумагу, на ней действительно начали появляться слова. Это письмо, написанное моим прадедом.       — Ты можешь поделиться им с нами? — спросила Люмин, почему-то тоже встревоженная.       — Думаю, да. Я ещё не читал, — Казуха выдохнул и опустил взгляд на мокрую бумагу. — «Тому, кто прочтёт это письмо:       Я, Каэдэхара Ёсинори, всю свою жизнь хранил тайну. Мне осталось недолго в этом мире, и после долгих размышлений я наконец решил рассказать правду.       Когда я преследовал кузнецов вместе с главой клана Камисато из комиссии Ясиро, я не был ранен убегающими мастерами.       На самом деле уже была ночь, когда зацепки привели нас к берегу. Я ждал, когда преступники покажутся, но на горизонте никого не было. Никого, кроме странного незнакомца. Этот незнакомец утверждал, что именно он стоит за нашим провалом, и сказал, что давно ждал нас. Затем он пригрозил уничтожить Райдэн гокадэн.       Этот человек был крепкого телосложения, и в мгновение ока я и сопровождающие меня самураи были побеждены. Глава клана Камисато был тяжело ранен, и я сам едва избежал смерти. К счастью, моя шляпа смягчила удар по голове.       Странный незнакомец мог легко лишить меня жизни. Но, заметив моё лицо, он остановился и строго спросил, имею ли я какое-либо отношение к роду Нива. Я ответил, что это фамилия моего отца и что после того, как он исчез, меня усыновила семья Каэдэхара.       Услышав мой ответ, незнакомец замолчал. После долгого ожидания он вдруг сказал: "Скажи ей это. Меня зовут Куникудзу…"» — он осёкся.       «"Скажи ей это. Меня зовут Куникудзуши."» — вот как заканчивалось предложение. Но Казуха уставился на него, не в силах произнести имя вслух. Его пальцы вжались в бумагу, побелев.       Что?       Нет, это…       Он приложил руку ко лбу, теряясь в догадках.       Возможно, это просто совпадение. Казуха даже не знал, как пишется имя Куникудзуши — наверное, тут и у Скарамуччи могли быть разные иероглифы.       ...Да, скорее всего.       Верно.       ...       ......       — Казуха? — позвал Альбедо, когда продолжения так и не раздалось. Он подступил ближе и нахмурился: — Что такое?       — Нет, — глянул на него Каэдэхара, широко раскрыв глаза. Он быстро поморгал и, сглотнув, снова посмотрел на письмо: — «"Скажи ей это. Меня зовут… Куникудзуши." Затем он развернулся и ушёл...»...       Он дочитал, почти не осознавая, что именно читает. Он произносил слова, но не мог их понять. Ему хотелось поскорее закончить с этим и уйти.       Он так и сделал сразу после небольшого обсуждения событий. И, не медля ни секунды, развернулся и направился в гостиницу, крепко сжимая письмо.       Дело ведь не в Куникудзуши, не в его Куникудзуши?       Он обманывает себя?       Что Скарамучча хотел сказать всё это время?       «Я уничтожил твой клан»?       Нет… нет.       Куникудзуши…       «Я долгое время бесцельно блуждал по Инадзуме. И тогда же взял себе имя Куникудзуши.»       Правда ли бесцельно?       Только Скарамучча сможет дать ответ.       До тех пор… до тех пор, Казуха постарается не запутаться в собственных опасениях.

***

      Казуха неспокойно выглядывал в окно.       Он сидел за котацу, в своей комнате в гостинице на острове Рито, предоставленной комиссией Ясиро. Опустилась ночь; звёзды мерцали с тёмно-синего полотна. Свет фонарей на улицах уже давно приглушили.       Юношу одолело тревожное чувство. Что-то нехорошее должно было случиться совсем скоро — что-то, чему он не мог помешать. Он не был в праве вмешиваться в течение судьбы; не в его силах изменить путь, по которому кленовый лист опускается на землю.       Он поднялся с дзабутона и, покинув комнату, вышел на улицу городка Рито. Холодный ветерок со стороны моря обвевал лицо и волосы, но самурай не чувствовал облегчения. Он неспешно ступал, куда глаза глядят, лишь бы избавиться от беспокойства — но то следовало за ним по пятам, шептало на ухо и хватало за запястья.       Он резко помотал головой, стараясь отвлечься.       Его мысли вернулись к Скарамучче.       Он сильно волновался за него — возможно, ему всё же стоило остаться в деревне Конда. Ещё недавно Дзуши было так больно — а Казуха послушался его уверений и отправился на Рито. И вчера…       «Мне было плохо.»       Как мне помочь тебе, любовь моя?       Казуха обнял себя за плечи, дрожа вовсе не от холода.       — Куникудзуши, — прошептал он, словно пробуя на вкус это слово — это имя. Коснулся пальцами своих губ, как уже делал это ранее. — «Разрушитель страны»?       Куникудзуши, что ты на самом деле сделал? Кем ты на самом деле был? Почему… ты так держишься за меня, и почему я так волнуюсь о тебе?       Я не хочу, чтобы тебе было больно.       Он опустил руку, сжимая её в кулак. Казуха хотел бы успокоить своё сердце, но, увы, такое происходило каждый раз, когда он думал о Скарамучче. Стучало быстро-быстро; и Казуха хотел бы знать, почему вместе с необъятной любовью он чувствовал такую тоску.       Он упускал что-то важное. Что-то, что касалось его и Скарамуччи. Скарамучча знал всё — но не Казуха. И боялся сказать ему…       «"Скажи ей это. Меня зовут Куникудзуши."»       Нет. Нет-нет-нет.       Письмо…       Нет. Казуха спросит сам. И Скарамучча сам расскажет ему. Он не хотел строить догадки.       Каэдэхара остановился, услышав шорох невдалеке от себя.       Оказывается, он забрёл на главную площадь Рито. На заборчике вокруг толстого кленового дерева были развешены ширмы с портретами поэтов Пяти Касэн, но чуть дальше, возле пятого холста, где будет изображён Куронуси, раздавались какие-то тихие звуки.       Казуха, насторожившись, положил ладонь на рукоять меча и медленно подошёл ближе, обходя другие рисунки. Но застыл, так и не дойдя до причины шума — его взгляд пересёкся со взглядом светло-бирюзовых глаз.       — Господин Мел? — удивился Казуха, замирая за несколько шагов до художника. Тот, даже не повернувшись, опустил кисточку с краской и глянул на него:       — Здравствуй, Казуха, — Альбедо приветливо улыбнулся. — Не спится?       Каэдэхара почесал щеку пальцем:       — Да, вроде того... — он отчего-то запнулся, из-за тревоги в сердце и не зная, что сказать.       Альбедо долго смотрел на него, прежде чем снова вернуться к рисунку, говоря:       — Кажется, тебя что-то беспокоит, и это не касается твоей семьи или Райдэн гокадэн, — он задумчиво остановился, но тут же вновь принялся наносить на ширму новые мазки. — Тебе не обязательно рассказывать мне. Порой выразить чувства в творчестве помогает… А я, кажется, закончил. Хочешь взглянуть?       — А? — опешил Казуха. — Это ведь изображение Куронуси? Разве вы не собираетесь представить его только завтра?       — Нет ничего плохого в том, если ты увидишь его раньше, — Мел повернул голову к собеседнику, слегка улыбаясь. — Возможно, это даст тебе подсказку к ответам на твои вопросы.       — В таком случае, для меня это честь, — Каэдэхара неспешно направился к Альбедо, пока тот снова начал:       — Мне даже пришлось совершить поездку, чтобы увидеться кое с кем и закончить этот портрет. Я получил несколько ценных советов. Всё дело в том, что однажды моя хорошая знакомая, астролог, — он отошёл в сторону, чтобы самурай мог встать на его место, — повстречала Шестого Предвестника Фатуи, который мне очень напомнил нашего злодея Куронуси. И его звали, — Казуха сделал ещё шаг, поднимая взгляд на картину с изображением юноши: чёрные одежды, на тёмно-синих волосах — соломенная шляпа, а на губах застыла едва заметная усмешка, — Сказитель.       Казуха застыл.       «Выдай нам местоположение Сказителя.»       «И тогда же я взял себе имя Куникудзуши.»       «Он так же известен под именем Скарамучча.»       «Меня звали так в некоторых кругах.»       «Конечно, он брал с собой подмогу в виде Фатуи.»       «Как тебе не совестно так отзываться обо мне! Мы ведь колле-»       «Ты… убил их?»       «Я лишь пришла предупредить тебя.»       «Ты живёшь тут один?»       Казуха пошатнулся, прикладывая руку ко лбу.       Дважды преследования Фатуи.       Разговор между Скарамуччей и Чайльдом, Предвестником.       Причины, по которым Скарамучча не захотел оставаться в городе.       Почему он скрывает лицо шляпой каждый раз, когда они в людном месте.       Избегание Путешественницы в Татарасуне.       Поджог дома в городе Инадзумы.       Всё-всё-всё-всё-всё с самого начала…       Что Скарамучча не мог сказать последние дни? Ему было так больно, он так боялся…       Скарамучча… Куникудзуши..!       Нет-нет-нет-нет-нет, Куникудзуши, КУНИКУДЗУШИ…       «"Скажи ей это. Меня зовут Куникудзуши."»       Куникудзуши не-       — Казуха? — привёл его в чувство голос Альбедо. Каэдэхара поднял взгляд, осознавая, что за всё это время даже не шевельнулся. Мел слегка нахмурился, спрашивая: — Что-то случилось?       Скарамучча, Скарамучча…       — Мне… мне надо домой… — бормотал Казуха, всё ещё путаясь в мыслях. — Прошу прощения…       Надо найти, надо найти Дзуши… Куникудзуши….       Он развернулся и сорвался на бег.       Казуха бежал так быстро, как только мог. Воздух резал горло, следовало хотя бы на пару минут остановиться и отдышаться, но он не смел.       Ему казалось, что если он помедлит хоть немного, если хоть чуть-чуть задержится — он опоздает, и всему настанет конец.       Он не видел ничего перед собой, лишь прокручивал в голове воспоминания, складывавшиеся теперь в ясную картину.       Он… он был так слеп.       Он был таким дураком.       Ему нужно найти Куникудзуши. Как можно скорее!..       Что-то больно ударилось о его лоб, и Казуха, остановившись, попятился. Пытаясь справиться с головокружением, он поднял взгляд.       Дерево… Ах, похоже, он врезался в ствол дерева. Перед глазами всё расплылось, но он ещё смог разглядеть ало-оранжевый лист перед собой — «Клён, значит…» — пронеслось в мыслях, когда всё померкло.       Казуха поднял веки, приходя в себя.       А?       Когда он покидал фестиваль, был вечер, но сейчас тучи закрыли дневное небо; он очнулся из-за звуков сражения вокруг.       Лоб отзывался болью — должно быть, появится синяк.       Чёрт… Куникудзуши… Надо найти Куникудзуши…       Потирая место ушиба, юноша приподнялся, оглядываясь.       Он сразу узнал город Инадзумы.       И в то же время... совсем не узнал.       Все постройки были небольшими и хлипкими, с соломенными крышами, деревья — ещё совсем молодыми. Вовсе не схожими с теми, что стояли в нынешнем городе. Даже запах отличался.       Как… как он сюда попал? Он ведь только что был на острове Рито.       Насупив брови от резко пронзившей голову боли, Казуха кое-как встал на ноги. Осмотревшись, он понял, что оказался в стороне от основных улочек.       — Акахито! — донёсся до него голос — отдалённо знакомый, словно печать, когда-то оставленная в углу страницы — и он обернулся.       Возле моста сидело двое человек в тёмных одеждах. Один из них, юноша с бамбуковой шляпой на спине, склонился над вторым.       «Акахито?» — вяло подумалось Казухе, пока он едва держался на ногах. Акахито ведь поэт Пяти Касэн… Кто мог называть кого-либо этим именем?..       Он подошёл ближе, но всего в нескольких шагах удивлённо остановился — парень со шляпой имел иссиня-чёрные волосы, совсем недлинные, а в его глазах — глазах звёздного неба — сверкали слёзы.       Каэдэхара мог узнать эти глаза из тысяч.       Скарамучча!..       Дзуши… Куникудзуши.       Куникудзуши!       Казуха поспешно сделал ещё шаг, когда вдруг замер.       Но что Скарамучча тут делал?.. Тем более, в такой непривычной одежде… И, возможно, черты лица всё же отличались. И что происходило невдалеке? Нападение на резиденцию сёгуна?..       — Куникудзуши! — встревоженно позвал Казуха, но, как ни странно, тот никак не ответил. Даже не отреагировал и не поднял голову, лишь наклонился к юноше на земле. Казуха наконец посмотрел и на него — и увидел…       Себя?       Голова закружилась. Казуха до боли ущипнул себя за руку.       Не сон.       Возможно ли, что это был мираж? Надо найти его источник. Но для начала…       Он снова посмотрел на юношу, которого назвали Акахито. Тот был серьёзно ранен, из уголка рта текла кровь, чёлка светлых волос спадала на лоб. Среди белоснежных прядей виднелось несколько красных. Глаза были закрыты, губы подрагивали.       «Он умирает», — определил Казуха, хмурясь. Что-то странное словно кольнуло сердце, а голова снова загудела.       — Акахито, — тихим голосом позвал юноша с тёмными волосами. Он не мог сдержать слёз, но, помимо боли, Казуха видел в этих синих глазах что-то ещё — любовь, сожаление и привязанность.       Акахито вдруг дёрнулся и, прикрывая рукой рот, кашляя кровью, глянул на, должно быть, друга:       — Я... я хотел, чтобы ты знал, Куро... я... не выдавал чужую работу за свою. Я не заимствовал работы тех поэтов... — он закашлялся кровью, прежде чем продолжить: — Ты... веришь мне?       Зрачки Казухи сузились.       «Куро» — сокращение от «Куронуси»?..       «Я не выдавал чужую работу за свою. Я не заимствовал работы тех поэтов»... Неужели речь об истории, рассказанной в стихах на фестивале Касэн? Неужели она произошла на самом деле? Но, в таком случае…       Тот, кто на самом деле подставил его, тоже был здесь…       Куронуси, сжимавший руку Акахито, вздрогнул. В глазах отразился страх — он молчал, слишком долго для невиновного, но всё же негромко ответил:       — Да.       Казуха нервно сглотнул, всё ещё стоя в стороне. Голова разболелась сильнее, но он не обращал на это внимания; смотрел лишь на двух юношей, поэтов, оказавшихся на краю. Один из них умирал, а второй так и не смог избавиться от лживых уст. До самого последнего момента он лгал.       Нет, нет-нет-нет, нет… Это не может быть концом. Это не-       Акахито снова шевельнулся, чтобы приняться искать что-то в рукаве своих одежд. Он достал небольшую бумажку и вложил её в ладонь Куронуси неуверенными движениями.       — Куро, — выдохнул он, стараясь оставаться в сознании. Он слабо улыбнулся, сжимая их руки. — Прости, любовь моя. Прощай и помни обо мне... хорошо?       Казуха вздрогнул, когда Акахито безвольно обмяк на чужих руках. Куронуси несколько секунд не сводил взгляда с бездыханного тела, и лишь затем на его лице проступил ужас; страх и отчаяние.       Куронуси медленно развернул полученную бумажку и прочитал содержимое.       Казуха подошёл ближе и, склонившись, тоже пригляделся к строчкам.

«Что такое разлука?

Сквозь прохожих бредущая тень

Неведомо куда.»

      …       Казуха перестал чувствовать под собой землю. Он схватился за голову, стараясь собраться — в воспоминаниях, в чувствах…       Он уже видел это хайку. В поместье Каэдэхара, в книге о Пяти Касэн.       «Стих Куронуси, посвящённый Акахито».       Это всё была фальшь, разумеется, нет, — этот стих Акахито посвятил Куронуси!       И после они со Скарамуччей писали хайку… у того сразу хорошо получалось, несмотря на почерк… Казуха взял многое из стихов Акахито… В самом ли деле он делал это намеренно?.. Всё вокруг — времена Пяти Касэн, незадолго до Катастрофы Каэнри’ах…       Акахито и Куронуси так похожи на…       Он моргнул, возвращаясь в реальность — хотя бы мнимую, — и заметил, что Куронуси достал что-то из своего рукава и теперь старался приложить к груди Акахито. Казуха разглядел небольшой плоский камень, схожий с амулетом.       — Ну же, работай!.. — дрожащим голосом воскликнул поэт Куронуси, пытаясь что-то предпринять. — Работай... пожалуйста... Акахито... Должно же... что-то произойти...       Не произошло. А Казуха лишь беспомощно стоял рядом.       По телу пробежала дрожь, стоило ему услышать, как звонкий смех разнёсся по округе. Куронуси обхватил голову руками, нервно посмеиваясь, задыхаясь в слезах. Держа на руках чёртового возлюбленного, которого он же и привёл к подобному концу.       Казуха не мог смотреть на это. На слёзы Куронуси, слёзы Куникудзуши.       Он подбежал и, присев рядом, попробовал приобнять его — но тот едва ли что-то почувствовал. Казуха словно был призраком.       Куникудзуши…       Почему я здесь? Кто ты? Кто этот человек, звущийся Акахито? Почему…       Почему грудь разрывается от боли?       Услышав шаги позади, Казуха резко поднялся — и, к неожиданности, обнаружил девушку.       Она казалась совсем молодой, но в её взгляде горела несвойственная жажда убийства. Закрытая одежда была испачкана в крови, в некоторых местах порвана, а меч, сжатый в руке, тоже не остался без алых следов.       Она подкрадывалась со спины к Куронуси, пока тот не обращал внимания ни на что, кроме Акахито.       — Куникуд… Куронуси! — крикнул Казуха, пытаясь дозваться до поэта, но тот, как и ожидалось, не услышал. Ронин сделал шаг вперёд как раз в момент, когда меч целился в спину Куронуси — и достиг цели, несмотря на преградившего путь Казуху. Последний отшатнулся в сторону, с ужасом наблюдая, как Куронуси падает таким же бездыханным телом возле своего друга.       Что-то должно было сорваться с его губ, но так и осталось невысказанным.       Казуха приложил руку ко лбу, опускаясь на колени. Он больше не смотрел на девушку, убившую Куронуси; лишь протянул руку к темновласому поэту, надеясь услышать дыхание.       Ничего.       Он мёртв.       Серебряный амулет выпал из руки Куронуси на землю, отзываясь тихим звоном.       Казуха глубоко вдохнул, унимая дрожь в теле. Поднялся на тяжёлые ноги и приблизился к амулету.       Он присел, чтобы коснуться странного камня — и, к своему удивлению, смог почувствовать его. Взял в руки, вставая — как всё вдруг снова застелило мраком.       — Я нашла это у пещеры в Каннадзуке, когда ходила проверить состояние горна, — расслышал он женский голос, удивительно знакомый. — Похоже, оно откололось от чего-то… Выглядит почти разрушенным. Эи?.. Эи, ты в порядке?       Наконец открыв глаза, Казуха обнаружил себя во дворце Тэнсюкаку.       Он никогда в нём не был, но широкий, величный тронный зал, с символами Электро элемента на стенах мог находиться только в главной резиденции сёгуна.       В помещении, не считая его, сидело двое женщин — он узнал их мгновенно.       Говорившая девушка — исходя из одежд, служительница храма. Из длинных розовых волос выглядывали лисьи ушки с продетыми через них серёжками.       Она держала в руке что-то плоское и серебряное — приглядевшись, Казуха увидел тот самый предмет, который доставал Куронуси, чтобы приложить к груди Акахито; и который впоследствии поднял Каэдэхара.       Это была Гудзи Яэ, Яэ Мико. Хотя она выглядела значительно моложе, чем запомнил её Казуха.       Жрица оборвала свою речь, чтобы спешно подойти к собеседнице, сидевшей за низким столом, и присесть возле неё.       Вторая женщина отличалась холодными, тёмными оттенками; в фиолетовых волосах виднелось украшение-заколка, дорогое кимоно очерчивало её фигуру; но она не выглядела счастливой. В глазах цвета молний читалась болезненная усталость.       Райдэн Эи, поставив руку на стол, подпёрла ладонью свой лоб — так и не сказав ни слова, — а Яэ Мико приобняла её за плечи.       Казуха не думал, что сможет увидеть Гудзи такой нежной. Она, казалось, изо всех сил хотела позаботиться об Эи. Словно лисица, переживающая тоску своей хозяйки, Мико прижалась к ней, опустив уши.       Каэдэхара поднялся и встал недалеко от них, не шевелясь; но не похоже, чтобы те могли заметить его присутствие.       Он неуверенно подал голос:       — Электро Архонт? Гудзи Яэ?       Ни одна из девушек даже не повернулась к нему. Казуха подошёл ближе и тоже опустился на пол, наблюдая за двумя.       — Что это? — наконец спросила Эи, скосив тяжёлый взгляд на амулет в руке фамильяра. Мико положила предмет — вернее, его осколок — на стол, и глаза сёгун удивлённо расширились. В них мелькнуло множество смешанных эмоций, пока Райдэн наконец не произнесла: — Эта вещь происходит из Каэнри’ах.       Яэ тут же вздрогнула, как и Казуха. Они оба, не сговариваясь, снова глянули на амулет.       — Она не содержит в себе скверну? Я могу уничтожить её прямо сейчас, — кицунэ напрягла пальцы, и вместо ногтей выглянули острые длинные когти, прямо над артефактом.       — Нет. Подожди… — Эи взяла в руки осколок амулета и взглядом едва сверкнувшей надежды осмотрела его.       Похоже, изначальный амулет разделился надвое, и здесь оказалась лишь одна его часть. Но, более того… Осколок выглядел очень хрупким. Его покрывали трещины: удивительно, что он до сих пор не посыпался.       Если Куронуси выронил его в городе Инадзумы… то как, по словам Яэ Мико, его занесло аж на Каннадзуку?       — Мы с… Макото, — донёсся до него надломанный голос сёгун, — получили его от посланника Каэнри’ах. Изготовленный тамошней учёной Рэйндоттир, этот амулет был способен хранить души.       «Рэйндоттир»?       Казуха прикусил губу. Он уже не в первый раз слышал это имя.       Записка с исследованием в пещере Каннадзуки, упоминание в истории Инадзумы… И теперь здесь.       Однако что-то не складывалось. Чего-то не хватало. Что ещё — в чём причина?       — Но мы не применяли его, — продолжила тем временем Эи. — Ох, — в её сознании словно пронеслась какая-то мысль, и зрачки сузились, а взгляд впился в плоский камень. — Макото… Если бы мы сохранили это у себя, возможно…       — Эи! — Мико снова прижалась к подруге, обхватывая её руку и чуть ли не плача.       Казуха никогда не видел её столь уязвимой.       Что же произошло, что столь сильно повлияло на сёгун и Яэ Мико? Кто такая Макото?       Райдэн Эи закрыла глаза и наклонилась в сторону кицунэ, принимая объятия. Она снова подняла веки и продолжила:       — Но мы отдали его… поэту из Пяти Касэн. Он казался безопасным вариантом. Однако затем он поднял восстание… Прямо тогда, когда Макото без предупреждения отправилась в Каэнри’ах. И позже было не до революций, — она нахмурилась, смотря на амулет в своей руке. — Он погиб, должно быть? Тогда что произошло с этим артефактом? Этот предмет был способен сберегать души. Должен был быть способным.       Каэдэхара ощутил, как по коже пробежали мурашки. Неужели поэт, о котором она говорила... Куронуси? «Сберегать души»… Куронуси хотел вернуть к жизни своего товарища? Человека, которого же сам и обрёк на эту смерть?       Казуха сжал свою рубашку в области сердца, стиснув зубы.       Это ещё не всё.       — Хочешь сказать, — Яэ Мико выпрямилась, поглядывая на амулет своими пронзительными глазами, схожими цветом с лепестками Священной Сакуры, — здесь хранится чья-то душа?       Райдэн поджала губы.       — Амулет сломан надвое, возможно, душа тоже раскололась. Либо несколько душ… Кто знает, что получится, если найти ему применение, — в глазах промелькнула неуверенность. Несколько секунд тишины, когда она вдруг произнесла лишь одно слово: — Кхемия.       — А? — Яэ непонимающе глянула на неё.       — Тот способ создания человека… куклы через алхимию, изобретённый в Каэнри’ах. Мы можем… попробовать.       Смотря на неё, Яэ Мико понимала, что Эи думает вовсе не о возрождении души, заключённой в каэнри’аховском артефакте. Она надеялась вернуть к жизни кого-то другого.       Наблюдавший за всем разговором Казуха почувствовал, как раскалывается голова. Он протянул руку к амулету, уже вновь оставленному на столе, и дотронулся до него — мгновенно ощутил, как из него словно выбили весь воздух, а перед глазами вновь потемнело.       — Он похож на Макото, — прозвучал уже знакомый голос Эи.       — Это тебе хочется думать, что он на неё похож, — возразила Яэ Мико. Она звучала несколько грубо, но, если прислушаться, можно было уловить её сильное беспокойство.       Казуха снова очутился на полу. Он приподнялся, когда вдруг резко дёрнулся от чьего-то присутствия совсем рядом — поморгав, он понял, что сидел возле кого-то, склонившего голову. Длинные тёмно-фиолетовые волосы простирались по полу, а нагое тело укрывала лишь простыня вокруг талии.       Казуха расширил глаза.       Куникудзуши!       Он рванулся вперёд, протягивая руки к кукле, желая обнять — но ничего не почувствовал. Куникудзуши словно оказался неосязаемым, хотя, скорее, дело было в Казухе.       — Куникудзуши! Дзуши! — отчаянно позвал Каэдэхара, зная, что его не услышат. Что это не имело смысла. Что он лишь свидетель событий прошлого.       Сёгун Райдэн и жрица стояли в шаге от Куникудзуши, почти никак не изменившиеся с прошлого раза, как их видел Казуха. Казалось, лишь сёгун отточила свою беспристрастность.       — Черты лица схожи, — снова сказала Эи. Она не сводила взгляда со своего творения, скрестив руки на груди.       — Вовсе нет, — поджала губы Яэ и, схватив Архонта за плечи, повернула к себе. — Эи, послушай меня… Что ты собираешься с ним делать? Он не может выдержать Сердце Бога, очевидно, что божественный артефакт и устройство из Каэнри’ах не сойдутся. Просто посмотри на него! — Мико подошла к кукле и, взяв за подбородок, приподняла. По бледным щекам создания стекали слёзы, хотя он не открывал глаз и даже не шевелился.       Казуха прижимался к Куникудзуши и, даже если тот ничего не ощущал, это было объятием. Он обнимал тесно, не зная, что может сделать, но зная, что точно желает.       Куникудзуши. Он желал вернуться к Куникудзуши.       К его Куникудзуши.       — Он хрупок, — продолжила Яэ, смотря на сёгун. Если бы это не была её возлюбленная Архонт, возможно, она бы даже оскалила зубы. — Мы не можем просто оставить его так.       — Ты предлагаешь уничтожить его? — перевела на него взгляд Эи.       Казуха дёрнулся, словно от удара Электро элементом.       — Нет! — воскликнул он, поднимая голову, всё ещё не отпуская погружённого в сон Куникудзуши. Каэдэхара прикусил нижнюю губу, дрожащие руки обнимали куклу. — Не смейте уничтожать его! Прошу, прошу, не надо!..       Его не слышали. Смятённый, он даже не подумал о том, что это всё уже случилось, а значит, от Скарамуччи не избавились.       Но он больше не мог ясно мыслить.       — Да, — Яэ Мико отпустила подбородок Куникудзуши — голова того снова упала на грудь — и выпрямилась. — Ты не достигла своей цели, Эи. Он не способен хранить Сердце Бога. Он просто осыплется осколками через некоторое время. И, уж тем более, ты не сможешь заставить его управлять страной. Посмотри — он обрёл своё сознание. Разве куклы могут лить слёзы? Нет смысла держать его здесь.       — Но он — самая первая попытка, — неуверенно ответила Эи. Она смотрела на Куникудзуши скорее с печалью, нежели с мыслями о том, как применить его. — Технология создания человека же сработала. Мы бы никогда не узнали, если бы не он. Было бы… неправильно избавляться от него. И в нём хранится чья-то душа…       Она подошла к кукле и, присев на одно колено, взяла его на руки, забирая из объятий Казухи, которого не могла увидеть. Тот остался сидеть на полу, сжимая ладони в кулаки.       К чёрту.       Выпустите его отсюда.       Он должен найти Куникудзуши.       Эи поднялась, унося своё создание к выходу из комнаты, а Яэ со вздохом последовала за ней. Из рукава последней что-то выпало — и со звоном ударилось об доски пола, заставив Казуху поднять взгляд.       Сверк.       Юноша встал и, подбежав, обнаружил осколок плоского камня, что-то сильно напоминающий.       Ах! Почти такой же формы, как тот фрагмент амулета, который обсуждали Райдэн и Яэ. Даже скорее…       Этот осколок был второй половиной.       Яэ Мико тоже заметила, что что-то упало, поэтому развернулась и наклонилась. Они с Казухой одновременно протянули руку — стоило Каэдэхаре дотронуться до обломка амулета, как он вновь потерял сознание.       — Жаль, что мы бываем здесь так редко, — прозвучал нежный женский голос. Услышав его, Казуха моментально распахнул глаза и вскочил на ноги.       Ему тут же пришлось зажмуриться от яркого солнечного света — в этот раз он снова оказался во дворе.       Шум улиц раздавался невдалеке от места, куда он попал. Здесь же было тихо и спокойно; лёгкий ветерок развевал полы одежды, а, стоило повернуть голову, открывался вид на море, разделявшее основной континент от Инадзумы — он стоял на окраине острова Рито.       Под кленовым деревом в нескольких шагах от него сидела женщина, с удивительно белоснежными волосами и мягкой улыбкой, направленной стоявшему рядом мужчине. Тот тоже улыбнулся ей, глаза алого цвета смягчились — не иначе, это была молодая пара.       Они оба были одеты в кимоно, на которых прослеживались узоры клёна и ветра. Одеяние девушки было чуть пошире, она держала руку на животе.       — Дорога от поместья сюда занимает много времени, а тебе нужно отдыхать, — ответил мужчина. Казуха закрыл рот рукой, чтобы обращение случайно не сорвалось с губ. Его всё равно не видели и не слышали — но он не хотел… не хотел принимать, что это то, что он наблюдал. — Да и у нас… Уже не такое нескромное состояние. Клан Каэдэхара с каждым днём потухает всё больше.       Его лицо омрачилось, а женщина с досадой поджала губы.       — Я понимаю, Кагэхару, — она покачала головой и снова опёрлась на ствол дерева, выдыхая. Возле неё приземлился кленовый листок, и она задумчиво подняла его. — Давай о чём-то более хорошем поговорим. Ты определился с именем? — она снова улыбнулась, подняв к нему голову. Мужчина — Кагэхару — вздохнул, но это был скорее вздох любви, а не раздражения.       — Казуха.       — Казуха? «Десять тысяч кленовых листьев»? Мне нравится, — она мечтательно закрыла глаза, поглаживая рукой свой живот. — Здесь и правда так умиротворённо… Не знаю, есть ли на свете лучше место. Надеюсь, Казухе придутся по душе кленовые листья. Пусть судьба благоволит этому ребёнку.       Казуха, стоявший рядом, не двигался.       Его сознание потеряло ясность мыслей. Словно бурное море, все эмоции перемешались — и вот он, стоит перед воспоминаниями прошлого, перед чужой историей.       Нет, его историей — историей, по которой он здесь. Историей, по которой он столкнулся с таким же самым кленовым деревом на острове Рито.       Он подошёл к клёну и, бросив последний взгляд на свою молодую мать, коснулся коры рукой.       — Кх! — Казуха закашлялся, хватая ртом воздух, и приподнялся на земле, пытаясь прийти в себя. Всё вновь казалось реальным.       Он лежал возле кленового дерева, об которое ударился лбом, а вечер уже залил небо алыми красками.       Широко распахнув глаза, он выдохнул лишь одно:       — Куро.       Юноша подскочил и, стараясь унять дрожь в трясущихся ногах, а боль на лбу игнорировать, вновь побежал.       Он должен был достигнуть деревни Конда как можно скорее.       Пробежав несколько шагов, он остановился, сгибаясь. Перед глазами всё шаталось, а голова не переставала кружиться.       Он не мог выдержать столько воспоминаний одновременно.       — Чёрт, — стиснул Казуха зубы, потирая свой лоб и другой рукой упираясь в колено.       Больно…       Нужно найти Куникудзуши. Нужно отыскать его.       Воспоминания...       Акахито, Куронуси, Касэн, стихи, изгнание, катастрофа, восстание, камень душ, сёгун Райдэн, смерть, Акахито, Куронуси, Касэн, стихи, изгнание, катастрофа, восстание, камень душ, сёгун Райдэн, смерть, Акахито, Куронуси, Касэн, стихи, изгнание, катастрофа, восстание, камень душ, сёгун Райдэн, смерть, Акахито, Куронуси, Касэн, стихи, изгнание, катастрофа, восстание, камень душ, сёгун Райдэн, смерть, Акахито, Куронуси, Касэн, стихи, изгнание, катастрофа, восстание, камень душ, сёгун Райдэн, смерть, Акахито, Куронуси, Касэн, стихи, изгнание, катастрофа, восстание, камень душ, сёгун Райдэн, смерть.       Наконец сфокусировав зрение, Казуха побежал дальше.

***

      Скарамучча держался за голову, стараясь следовать дороге в деревню Конда. Он шёл очень медленно: уже минуло больше суток с того момента, как он покинул Рито, и всё это время ему не хватало сил даже нормально двигаться.       Электро искры обхватили его руки, опасно потрескивая. В груди всё болезненно сжалось: он мог почувствовать, как Сердце Бога отзывалось неприятными импульсами.       Почему ему так резко поплохело сразу после того, как он ушёл от Казухи? Надо вернуться к нему… Но ничего не видно… Почему перед глазами так темно… Чёрт, чёрт, чёрт…       — Гхх... — Скарамучча остановился, позволяя Электро элементу полностью обвить его тело. Он не сдерживал силы, лишь бы, лишь бы избавиться от чёртового головокружения…       Всё равно недостаточно.       Он понял, что ничего не мог увидеть из-за спавшей на глаза шляпы. Сняв её, он кинул головной убор на какой-то валун, а, подняв взгляд, всего в нескольких шагах от себя заметил кайраги.       — Чёрт… — выдохнул Предвестник, осматривая свои руки.       Вроде бы всё нормально… Так откуда столько боли…       Кайраги, к которым он медленно, покачиваясь приближался, заметили его и повернулись:       — Эй, чужак! Смерти ищешь? — когда юноша не ответил, лишь уставился в землю, один из кайраги повернулся к своему товарищу: — Похоже, он не собирается нас слушать.       Они обнажили клинки, и только тогда Скарамучча поднял голову и взгляд полыхающих молниями синих глаз.       Он усмехнулся:       — Тогда давайте повеселимся.

***

      До Казухи донеслись звуки сражения, и через несколько секунд он увидел разворачивающуюся недалеко от себя битву. Искры Электро элемента беспорядочно летали вокруг; ронин мгновенно узнал Скарамуччу в центре поединка.       К тому времени, как он подбежал, все противники уже были стёрты в прах, а Скарамучча безразлично стоял рядом, встряхивая свои руки друг о друга.       — Куникудзуши! — наконец позвал Казуха сорвавшимся голосом. Ему пришлось использовать Анемо силы, чтобы быстрее добраться до деревни, из-за чего теперь он едва стоял на ногах. Однако сейчас же, смотря на Скарамуччу, столь осязаемого и близкого, он запутался в вопросах, которые хотел задать. Поэтому, обеспокоенный, лишь приблизился к напарнику: — Ты в порядке? Ты использовал Сердце Бога, не так ли? Эй, Куро-       Он сам не заметил, как это обращение вылетело из его рта, и тут же осёкся. Скарамучча резко вскинул голову, глаза расширились. На его лице проступило непонимание — страх, пробежавшийся по всему телу, — он тут же отстранился от Каэдэхары и направил материализовавшийся меч на друга.       — Кто ты? — дрожащим голосом спросил он. Зрачки сузились. — Почему ты назвал меня Куро? Где Казуха?       Казуха замер перед катаной, смотря на Скарамуччу с болью, отразившейся даже в голосе:       — Куникудзуши… — он аккуратно вдохнул, сжимая руку в кулак. Больно, больно, больно. Это не то, что они должны обсуждать, нет… — Ака. Под цвет глаз, — он достал из рукава фиолетовую ленточку, которую до сих пор хранил. Показал Скарамучче.       Тот нахмурился, но, кажется, поверил. Скарамучча ледяным взглядом наблюдал, как Каэдэхара обратно спрятал ленточку, и пробормотал:       — Казуха... Но почему же ты назвал меня Куро? — вновь он сжал рукоять катаны, и только сейчас Казуха заметил, как сильно дрожала его рука.       — Пожалуйста, Куникудзуши, нам нужно поговорить, — взмолился Казуха, подступая ещё ближе. Кончик лезвия меча теперь был в сантиметре от его груди. Дёрнется — и лезвие точно поцарапает его.       — Да, нам нужно поговорить.... — согласился Скарамучча сухим, напуганным голосом. — Но почему ты так ведёшь себя?..       — Это не имеет значения- — начал Каэдэхара, однако Скарамучча грубо прервал его:       — Почему. Ты. Назвал. Меня. Куро? — он широко раскрытыми глазами смотрел на него, словно приговаривая оставаться на месте.       У Казухи не осталось выбора.       — Прости, Куронуси, мне понадобилось слишком много времени, чтобы вспомнить всё, — Казуха поджал дрожащие губы, выдыхая. — Или мне лучше звать тебя Шестым Предвестником? — спросил он искренне, почти беззвучно, словно это был совсем незначительный вопрос.       Меч выпал из рук Скарамуччи. Быстро подняв его и тут же отступив на пару шагов назад, он лишь неверяще прошептал:       — Нет-       Нет.       Нет-нет-нет-нет.       Он опоздал.       Казуха узнал обо всём.       Нет.       Нет-нет-нет, почему же…       Это конец.       Всё кончено.       Он всё разрушил, он разрушил всё ещё давно, и ему повезло, что он смог получить хотя бы столько любви.       Неискренне и несправедливо по отношению к Казухе.       С самого начала ему было плевать, узнает ли этот незнакомец его истинную личность Предвестника.       Было плевать до тех пор, пока он не понял, что это наследник уничтоженного им клана.       До тех пор, пока они не стали слишком близки.       До тех пор, пока он сам не рассказал о своём происхождении.       И после того, как он коснулся своими губами чужих, когда те коснулись его — он готов был скрывать свою личность до конца жизни, но не позволил бы правде ранить Казуху, Казуху, что готов был сделать всё что угодно для него, Казуху, что ничего не скрывал. Казуху, который не заслужил такого отношения к себе.       Но, кажется, судьба ненавидела его.       Казуха... не просто Каэдэхара, он никогда не был лишь странствующим ронином погасшего клана, нет, всегда…       Всегда в нём было то, чего Скарамучча так боялся — душа Акахито.       И теперь, о, только не сейчас, он не сможет заслужить прощения. Не после того, как испортил судьбу своего возлюбленного в обеих жизнях.       Ему нет прощения или искупления, он не отыщет путь к свободе. Он виновен, он предстанет перед Божьим судом и будет покаран.       Он ужасен.       Отвратителен.       Ему лучше умереть.       Дважды убийца.       Виновен.       Виновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновенвиновен.       Предатель, лжец.       Твои руки в крови.       У тебя нет пути назад.       Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!       Конец!       Последняя страница, последние слова!       Скарамучча сжал рукоять меча и резко развернул его лезвием к своей груди.       Твои грехи искупит только смерть.       Покойся с миром, Куникудзуши.