Закон неубывания энтропии

      Они заперли меня в кладовой.       Я хлопала ладонями по гладкой поверхности выбеленной лакированной двери. Кричала, умоляла выпустить меня. Пыталась даже выбить дверь плечом, как недавно это сделал Анькин приятель, очень уж напрашиваясь ко мне в гости. Результатом этих несуразных действий стал очередной ушиб на моём теле.       Всё-таки это оказалось ловушкой. Стоило мне вернуться в квартиру, Лёва предложил пройти в другую комнату, под предлогом что именно там он сможет дать мне наиболее полный ответ на мой вопрос. Я шла недоверчиво, но всё-таки шла — зачем пятиться назад, раз уже всё для себя решила? Посчитала, что он собирается что-то мне показать. Наивная.       Я решила поискать что-то, что могло бы помочь мне вскрыть дверь. Кладовая была не маленькой, но оказалась доверху набита разными вещами. Вход почти забаррикодирован предметами для уборки: разноцветные пластиковые вёдра, швабры, чистые и грязные тряпки, на ближайшей полке — склад бытовой химии из нескольких десятков прозрачных бутылей. Жидкости переливались в свете тусклой мигающей лампочки, висящей в потолке на одном проводе. Слишком неухоженная кладовая для такой богатой квартиры.       По обе стороны вытянутой коморки выстроились, как на параде, полки с многочисленными коробками и разными вещицами. В ящиках стеллажа по левую руку хранилась ненужная посуда — элегантные сервизы с надколотыми позолоченными краями чашек, малахитовые чайники и сахарницы, умещающиеся на ладошке, расписные китайские вазы. Невольно я задержалась на этих вещицах дольше, чем было нужно — мне в руки очень редко попадалось нечто настолько красивое. А я была падкая на красивые вещи, хоть и не могла их себе позволить. Фарфоровые фигурки ангелов, хрустальные бокалы, которые наверняка раскладывают солнечный свет в радугу, старинные ёлочные игрушки — всё пылилось здесь, ненужное и забытое. Вдруг меня оставят здесь навсегда и я покроюсь пылью, точно эти прекрасные вещи? Восхищение не позволило мне забыть, с какой целью стала перебирать вещи и я поторопилась сразу отметать ненужное.       За дверью разговаривали похитители, они оставались в гостиной. Кладовая, в которой меня заперли, спряталась за одной из тех дверей, которые я приметила накануне. Я не особо вслушивалась в голоса за стенкой, поглощённая поисками средств высвобождения из плена. Надо было сразу начинать с правого стеллажа — в одной из коробок я обнаружила инструменты. Подавив победный смешок, я с энтузиазмом стала шарить в ящике, стремясь понять, что из этого может мне пригодиться.       Первой мыслью было свинтить дверь с петель. Мне показалось это гениальным, я уже подскочила с набором отвёрток, а после почувствовала себя самым глупым человеком на свете. Нет, не потому что попалась на уловку и теперь сижу, запертая человеком, мнящим себя Царевичем Львом. А потому что совсем забыла, что к петлям не подобраться, когда дверь заперта.       Я подошла к замочной скважине, чтобы узнать, остался ли ключ в замке. Через маленькое отверстие проходил крохотный луч света из гостиной и я расстроилась. Где-то слышала такую схему, что можно подложить под дверь бумажный лист, просунуть его наружу, вытолкать ключ и втащить в комнату. Однако не повезло.       Вынув из причёски невидимку, я распрямила её и попробовала покопаться в замке. Либо фильмы лгут и это невозможно, либо этому так просто не научиться, как я считала.       Я пыталась просунуть металлическую линейку в узенький зазор между дверью и рамой, давила вниз и дёргала за ручку. По задумке, язычок замка должен был слегка отодвинуться, упереться в линейку и я бы отворила дверь.       Хлопок где-то близко, и голоса за стенкой притихли — похитители ушли в другую комнату. Я перестала осторожничать и бояться издать лишние звуки, стала активно вскрывать замок. Неприятный скрежет металла о металл резал уши, физической силы не хватало, чтобы вытолкнуть язычок из паза.       Свет погас.              От неожиданности я отскочила от двери, выронив линейку. Только не это. Я не хочу сидеть в темноте в незнакомом месте!       — Включите свет! Выпустите! — снова хлопки по деревянному полотну.       — Это тебе в наказание за попытку вскрыть замок. Брось это дело, ты не умеешь — объяснил Лёва, и добавил, словно напроказившему ребёнку, — Посиди в темноте и подумай над своим поведением. Я ещё приду с тобой поговорить.       — Ну пожалуйста! — всхлипывая, умоляла я. Но Лёва уже отошёл от двери.       Единственное, что разбавляло темноту кладовой — полоса белого света под дверью и тоненький луч, подсвечивающий поднявшуюся пыль в паре сантиметров от замочной скважины. Я сжалась на полу, обхватывая себя руками. Глаза бегали по темноте помещения и не могли зацепиться ни за один предмет. Чернота поглотила образы, и стало мерещиться, будто то бы я здесь не одна. Я ощущала горячее дыхание на коже, остужаемое лёгким и внезапным сквозняком. Замахала руками перед собой в надежде отогнать неведомого сокамерника, но пальцы легко прошли темноту насквозь, точно нож режет подтаявшее масло. Тьма только казалась мне густой, на деле же она пуста и безобидна. Однако сердце в груди колотилось бешено, и я никак не могла отделаться от склизкого страха, обвившего мой позвоночник.       Мне нужно найти фонарик, иначе с ума сойду!       Я нащупывала коробки наугад, осторожно, боясь что вещи могут зашевелиться под моими пальцами и ожить. Сердце ушло в пятки, когда нащупала что-то меховое в очередном ящике. К счастью, это оказался плед. Я так решила в силу своей незрячести и обмоталась в него — кладовая не отапливалась и от стен веяло холодом.       — Как ты можешь есть в такой момент?       Недовольные нотки искрили в ледяном голосе Яна. Он говорил, точно воет ветер — его громкую поставленную речь трудно пропустить мимо ушей. Она настигает эхом, зарождает в глубине души семя собственной никчёмности. Ян будто бы всегда и всех осуждал, как бы не была построена фраза.       — Ян, если бы ты знал, как там кормили… — невнятно ответил Лёва, видимо пережёвывая поздний ужин. От мысли о еде у меня заурчал желудок — я осталась голодной из-за внезапной ночной смены.       — Мы должны. Обсудить. План действий, — Ян намеренно делал акценты, пытаясь донести важность сказанного до Лёвы и хоть как-то прикрыть своё недовольство.       — Нет, не должны. Нельзя действовать на горячую голову, а ты — кипятишься. Сегодня был насыщенный вечер. Всем нужен отдых.       Голос Яна сошёл до густого шёпота, который с трудом удавалось расслышать:       — Неужели у тебя не было времени продумать всё за три месяца в заточении?       Повисло недолгое молчание, после которого Лев многозначительно напомнил:       — Если ты забыл, я был не в состоянии думать.              — А… — Ян растерялся и замялся, но поспешил вернуть самообладание — его голос снова стал строгим и требовательным. — Учти, если будем тянуть, народ быстро забудет о несчастном Царевиче, которого Бог забрал себе таким юным. Человеческое сочувствие легко улетучивается со временем. И никакие силы не заставят толпу восстать против тирана.       Тяжёлый усталый вздох заполнил паузу в разговоре. Терпеливый голос ответил:       — Несколько часов роли не сыграют. А время нам на пользу — когда люди узнают, что их любимец страдал несколько месяцев в заключении, то обязательно услышат нас. У меня есть план, если ты этого добиваешься. И я обязательно расскажу его тебе. Завтра.       Недовольные шаги не мог заглушить даже самый мягкий ворс ковров. Скрипнули петли в другую комнату.       — Ян, — остановил его Лев.       Наверное, сейчас они пересеклись взглядами. Непонимающими, злыми. Но вместо ругани я услышала короткое:       — Спасибо тебе.       Тихий смешок. Наверняка закатились тёмные глаза под кудрявой чёлкой.       — Всегда к вашим услугам, Ваше Высочество.       Я нащупала что-то продолговатое, гладкое и холодное. Пальцы побарабанили по стеклу. Удивительно, что среди всего этого добра мне удалось найти, что хотела. Я поднесла его к свету, сочащемуся из-под двери. Старый фонарик с западающей кнопкой. Она так сильно утонула в пазу что мне не удалось включить свет, сколько я не старалась. Короткими ногтями я пыталась поддеть кнопку, но всё было без толку.       Дёрнулась на звук отворяющейся двери. К сожалению, то была не дверь кладовой. Но так громко — вероятно, соседняя.       — Саревись, я снаю вы просили не беспокоить вас до утра, но я только сто получил новости, которые могут нам помось, — робко прошепелявил Кузьма.       — Выкладывай, — по-доброму отозвался Лёва.       — Рабосие на металлургисеском саводе объявили сабастовку. Им не выпласивают сарплату узе полгода. А теперь и сухпайки по талонам откасались выдавать.       — Благоприятная почва. С этого и начнём. Есть будешь?       Кузьма громко сглотнул, но сказал всего лишь:       — Я не голоден.       — Как знаешь.       Чиркнула зажигалка. Спустя время сигаретный дым просочился сквозь щели в кладовую. Я до сих пор ощущала на языке терпкий вкус табака. Хотелось почистить зубы.       — Тогда угости нашу пленницу. Но не вздумай выпускать. Ещё не хватало бунта на корабле. Только осторожно — неизвестно, чем она там вооружилась. Выбьет последние зубы.       Выбью, с превеликим удовольствием. И не посмотрю, что ко мне идёт простодушный Кузьма — самый добрый и отзывчивый из всей этой шайки. Фонарик словно прибавил веса в моих руках. Но нападать сразу было слишком глупо.       Когда дверь отворилась, до меня дошёл какой-то морской аромат, привкус соли поселился на языке. Желудок предвкушающе отозвался урчанием, но я не реагировала.       — Эй, ты сего тут лезыс? Кира? Тебе плохо?       Шепелявый поставил поднос на пол и склонился надо мной, не зная, что делать в таких случаях. Стал ощупывать щёки, шею — искал пульс? Я старалась не выдать себя, даже не шевелить глазами, чтобы подёргивание век не выдало моё притворство. Кузьма приложил ухо к груди — не уж то правда думал, что я померла здесь за полчаса заточения?       — Что ты там возишься? — это была Дана. Она произнесла это как-то грубо, скрипуче — так говорят мальчики, у которых ломается голос. Я услышала, как она встала за спиной Кузьмы.       — Она, кажется, бес соснания, — неуверенно протянул Кузьма. Дана фыркнула.       — Комедию ломает. Брось ты её.       — Но так же нелься! Может, это от переохлаздения? У неё руки ледяные. Принеси одеял, позалуйста. Её надо согреть.       Кулак ударил о дверной косяк. Посыпалась штукатурка.       — Боже, Кузя! Она тебя разводит! Хватит притворяться! — я почувствовала лёгкий пинок по ноге.       — Сто ты делаешь, прекрати! Она столько натерпелась! А вдруг она вообще больна, а мы её тут дерзым? Это бесселовесно!       Я не смогу ничего сделать, пока Дана загораживает проход, поэтому я продолжила лежать, имитируя отсутствие сознания.       — Да плевать мне, — жёстко отрезала Дана. — Я пошла спать!       Спасибо за равнодушие! Мне же легче.       Кузьма принялся кутать меня в сползший на пол плед, бить по щекам, не рассчитывая силы. Кожа горела, мозоли на руках царапали её. Я покрепче сжала фонарик в руках, готовясь к удару. И когда Кузьма привстал, планируя, что делать дальше, я со всей своей девичьей силы огрела его фонариком по голове. Попала по скуле. Он коротко взвыл.       Я попробовала подскочить, оттолкнуть его — плана получше не было. Зазвенела опрокидываемая с подноса посуда. Горячий чай плеснул на мне на носки. Вопреки моим ожиданиям, Кузьма не только не потерял равновесия, но и умудрился перехватить мои запястья, сжимая их. Не больно, совсем легонько, но этой силы было достаточно, чтобы остановить меня.       — Сачем ты так… Я помось хотел. Бо-о-ольно…       Он произнёс это так жалостливо. В словах не было слышно злости — только детская обида большого ребёнка. Кузьма грубо оттолкнул меня и быстро вышел за дверь, придерживая ушибленную скулу и запирая на ключ. В который раз я осознала, насколько слаба по сравнению с мужчинами.       Благо, перевернулся только чай. Раздосадованная неудачной попыткой побега, я попыталась разглядеть, какую еду мне принёс Кузьма. Было стыдно перед ним — даже после того, как я ударила его, он не разозлился, а только расстроился. Я пыталась заставить совесть замолчать — он один из моих похитителей и не заслуживает сочувствия. Но кошки скреблись на душе.       Очаровательный запах соли и железа шёл от остывшей порции спагетти с морепродуктами. Креветки, мидии, осьминоги, упоминаемые в французских книгах — какими они были на вкус, я узнала впервые. Из даров моря везло есть только рыбу — у матушки были знакомые рыбаки, и они продавали ей корюшку и карасей по дешёвке. Я уплетала пасту так быстро, что даже не успевала понять вкус и запомнить его. А жаль. Когда ещё доведётся попробовать что-то столь экзотическое.       Больше в гостиной никто не ходил. Я сидела в темноте, в оглушительной тишине. Тугой пучок на голове, который я носила весь день, заставил волосы ныть. Я распустила их и почувствовала приятное облегчение. Укуталась плотнее в пушистый плед. Предстояла длинная ноябрьская ночь наедине сама с собой. Обилие эмоций, стресса и страха, испытанного за день, помогли ускорить её, и я уснула на холодном полу, обнимая себя руками.              ***              — Подъём!       Удивительно, насколько крепко удавалось спать в незнакомой обстановке в окружении врагов. Захотят зарезать во сне — и я им даже не помешаю. Тело затекло за ночь, а сквозняк продул спину. Шевелиться было больно. Я лениво открыла глаза, щурясь от яркого света — он горел в одинокой лампочке на потолке, а яркое солнце доставало до каждого уголка из окна в стене напротив.       — Уже полдень, — предъявила мне Дана. У пленников тоже есть расписание? Им нельзя спать сколько влезет, пока про них все забыли?       Она была в спортивных штанах и растянутой футболке. Вчерашние кудряшки оказались короткой причёской до мочки уха. Такая домашняя, и такая недовольная.       — И что прикажешь мне делать? — я привстала и разогнула затёкшую спину. Стрельнуло в позвоночнике, из-за чего я поморщилась.       — Привести себя в порядок. Его Высочество не станет с тобой разговаривать, пока ты в таком виде. Я покажу, где душ.       Она долго вела меня по коридорам огромной квартиры, а я сонно потирала глаза. Шла, точно пьяная — врезалась в мебель и косяки, не зная здешнюю планировку и не сильно следя за дорогой. Дана то и дело раздражённо вздыхала и закатывала глаза, но ничего не говорила.       Ванная комната обустроена по-царски, под стать всему жилью. Огромная мраморная ванна, застеклённая душевая кабина в углу, зеркало с подсветкой с вылизанной до блеска раковиной. Дана показала, где найти полотенца, ткнула меня носом в полку с баночками, и собиралась уходить, но я её остановила:       — У меня нет зубной щётки.       — Ну так поищи, там вроде были залежи новых, — оставаться дольше она была не намерена.       Я заперлась на щеколду, упёрлась руками на раковину — мраморную, в цвет ванны. Посмотрела в зеркало. Я явно портила общую картину своим отражением: распущенные волосы сбились в светлые колтуны, осунувшееся лицо с пожелтевшими синяками под глазами из-за недавнего сотрясения мозга. И взгляд, как у побитой собаки. Затравленный. Жалкий.       Поторопилась умыться ледяной водой. Почистила зубы мятной пастой — наконец вкус табака сошёл с языка. Нашла свежие полотенца — серые, махровые. Долго выбирала между душем и ванной. Выбрала второе. Если уж я попала на крючок таких богатых и щедрых бандитов, и они не заставили меня мыться в тазике, то буду шиковать и пользоваться возможностью.       Горячая вода смыла с тела тревогу и переживания. Я вылила в ванну всё, что только нашла, а барахталась среди пены, точно малый ребёнок. Загребала её в руки и сдувала. Намылила голову цитрусовым шампунем, сделала маску для волос и подержала её подольше. И осталась лежать в остывающей воде. Ни о чём не думая. Наслаждалась моментом тишины, тепла и спокойствия.       — Ты там утопиться решила? — Дана забарабанила в дверь.       Нет, топиться мне было страшно. Когда я думала у суициде, то всегда останавливалась на варианте смертельной дозы успокоительного. В самые плохие моменты своей жизни я продумала план самоубийства до мелочей. Куплю таблеток и билет в один конец, в какое-нибудь тихое место, на природе. Возможно на берегу моря. Я так любила море. Особенно штормовое. Его бушующие пенные воды, разбивающиеся о скалы, его беспокойный шёпот. Я бы закинулась таблетками, запила их водкой и в последние минуты перед вечным сном слушала бы море. Оно станет рассказывать мне сказки о русалках и моряках, о неведомых чудовищах, таившихся в пучине, которым не было дела до людского мира. И я бы уснула навсегда под эту нежную колыбельную. Моё тело не доставило бы никому неприятностей — если бы его нашли, то очень не скоро. Владелице доходного дома не пришлось бы вызывать скорую и жандармов, никто бы не заботился о моих похоронах.       Но я никак не могла определиться с сезоном года, когда хотела бы это сделать. Когда наступала весна, и дворы заполонялись облаками черёмухи и сирени, откуда-то возникали силы и желание жить. Ради этой красоты. Тогда я ждала конца лета, и думала — ну вот, сейчас! Погибну вместе с увядающей природой. Всяко лучше, чем ожидать холодов. Да и неуютно будет засыпать на обрыве, продрогнув до костей. Поэтому лучше в последний тёплый день. Но в ворохе дел, вечно проворонивала его. Тот самый день.       Хотя я, наверное, лгала себе. Было бы проще умереть, зная, что матушка тоже мертва. Но погибла лишь её личность, а тело — требовало ухода. Так я и оставалась жить — в постоянном уходе за пустым сосудом.              — Не уж то серьёзно утопиться решила? — озадаченно прошептала Дана и стала дёргать ручку двери, пытаясь открыть. Я вынырнула из своих мыслей, и из воды заодно.       — Сейчас! — ответила я.       — Тьфу ты, — ручка перестала дёргаться. Дана выругалась. — Дура! Не заставляй Царевича ждать.       Я всю ночь ждала. На холодном полу, пока он дрых в своей мягкой кроватке. Так что пусть сейчас подождёт.       От части я тянула время, потому что забытый за ночь крепкого сна страх стал возвращаться. Я тщательно смывала маску с волос, долго вытирала влагу с тела — хорошо, что зеркало запотело и я не видела растёкшиеся гематомы со стороны. Грязную одежду не хотелось одевать, и в шкафу откопала белую пижаму в крупное красное сердечко. Свежую, пахнущую стиральным порошком. Словно ничью. Наверное, гостевая — как и тонна не распакованных зубных щёток и чистых полотенец. Причуды состоятельных людей. Весьма удобные причуды.       Когда я вышла из ванной, Дана лишь закатила глаза и цокнула языком. Снова повела меня по роскошным лабиринтам — я не запоминала поворотов и многочисленных дверей. Разве бывают квартиры такими огромными?       Предстоящий разговор пугал с каждым шагом. У меня подкашивались ноги. Но я шла, в надежде на ответы. Постепенно вспоминала — возможность сбежать я упустила, поставила шанс вернуть матушку к жизни выше собственной безопасности. И теперь просто обязана идти до конца.       Дана привела меня на кухню. В отличие от всей остальной квартиры — с мебелью и лепниной под старину, кухня оказалась очень современной. Такая же просторная, как и остальные помещения, светлая, со сквозным проходом в столовую. Стол от зоны готовки отделяла барная стойка.       В широком кресле, задрав колени выше стола, сидел Лёва. Он сильно изменился за эту ночь — посвежел, похорошел. Переоделся в шёлковую чёрную пижаму. Рубашка была распахнута на груди, словно ему было лениво застёгивать пуговицы. Собранные в небрежный хвост волосы отливали золотом — солнце светило ему в затылок и превращало Царевича в ангела, поцелованного Богом.       Я в пижаме в крупное сердечко, Дана в растянутой домашней одежде, Лёва в его шелках — мы словно старые друзья, которые провели ночёвку за фильмами и собрались вкусно завтракать перед расставанием. Весьма комично, учитывая, что меня с ними связывало моё же похищение.       — Спасибо, Данько. Ты теперь куда? — присутствие посторонних при нашем разговоре, видимо, не подразумевалось. Яна и Кузьмы в недрах квартиры я не повстречала.       — Заправиться надо, масло поменять… — Дана задумалась, что-то прикидывая или подсчитывая в голове.       — Понял. Будь на связи, — отпустил её Лёва.       Я осталась стоять в дверях. Не решалась смотреть ему в глаза, а потому прожигала взглядом дымящуюся кружку кофе у его локтя. Ещё чуть-чуть постараться, и вода снова закипит. Я слышала, как капает на пол с моих мокрых волос. Если продолжу тут стоять, сольётся целая лужа.       — Чай будешь? — будничным тоном предложил Лёва.       Я кивнула в ответ.       — Чайник там, заварка слева от вытяжки. И мне кофе сделай, этот уже остыл, пока я тебя ждал.       Дым над кружкой говорил об обратном. Я сдвинулась с места, ведомая указами, точно дёрнули за ниточки марионетку.       Дурманящий запах кофе заполонял кухню и вскоре смешался с запахом сигарет. Пока я доставала кружки, Лёва успел закурить. Он выпускал кольца дыма в высокий потолок, и молчал. Видимо, без чая разговор не начнётся.       Когда я поставила перед ним кружку и собиралась сесть сама, он удивлённо протянул:       — Ты печенье забыла. Возле чая стоит.       Снова поднялась, принесла печенье. Ореховое, с шоколадной крошкой. Желудок предательски заурчал, забыв ночной ужин.       — Ты завтракаешь сладостями? — подала голос я, не зная с чего начать. Видимо пока что мы будем играть в старых друзей.       — Ну да, — Лёва тут же стал уплетать печенье. — Вообще, это уже второй завтрак. Запоминай: я тот ещё сладкоежка. Те конфеты были первыми сладостями за три месяца.       Какие конфеты? Те, что я покупала матушке на день рождения. Я уже и забыла, что Лёву тоже угощала.       Я села в кресло напротив, не решаясь прикоснуться ни к чаю, ни к печенью. Всё это напоминало глупую игру или умело поставленную ловушку. Вдруг я не имею право прикасаться к еде? И это какая-то проверка. Протяну руку — он шлёпнет меня по ладони и скажет как собаке: «Фу!».       — Угощайся, — набив полный рот, Лёва подтолкнул коробку ко мне. Но я не могу есть в такой обстановке.       — Зачем всё это? — задала вопрос я, не шевельнувшись.       Лёва перестал жевать, проглотил. Посмотрел на меня, как на ненормальную.       — Завтрак? А ты по утрам не ешь? Тошнит? Меня тоже. Но надо отъедаться и набирать форму.       Наверное, потому и тошнит, что он ест настолько приторную еду. Я помотала головой.       — Ты понимаешь, о чём я. Ты продержал меня всю ночь в кладовой, а теперь поишь чаем? Ты обещал рассказать мне, как вернул свою память, — я теряла терпение, но старалась вести себя осторожно. Кто знает, чего ожидать от человека, выдававшего себя за покойного Царевича. Я её не решила, верить ли этому.       — Я ничего тебе не обещал. Не имею привычки, — он закурил вторую. — А в кладовой была раскладушка. Данько сказала, ты на полу спала. Прибедняешься?       — Нет, в темноте не нашла, — я осмелилась обнять кружку руками, готовясь к глотку.       — Нечего было замок ковырять, — отрикошетил Лёва.       — Зачем ты запер меня?       — Ты всегда задаёшь так много вопросов? — Лёва выпустил струю дыма в сторону.       — Нет, только когда меня похищают неизвестные, — в горле пересохло от чувства напряжения, и я выпила чай. Чёрный. С сахаром.       Дрожь умело пряталась в занятых кружкой руках. Он ждал, что я расслаблюсь, потеряю бдительность, чтобы обязательно что-нибудь сделать. Что-нибудь плохое.       — Избавься от этой дурной привычки. Я не люблю отвечать.       — А про чистку расскажешь? — не унималась я, всё чаще делая глотки.       Лёва бархатно рассмеялся. Так смеются актёры в фильмах — красиво, непринуждённо. Так умеют только после долгих мнгочисленных репетиций.       — Тугая, — обронил он.              Я замолчала и отвела взгляд в сторону, к окну. Солнце грело мои босые ноги. Будто и не было вчера моросящего ноября с его промозглым ветром и бесконечно тёмной ночью. Я должна сделать вид, что мне неинтересно, не давить на Льва. Он не станет говорить, пока сам не захочет. Угостилась печеньем, предварительно тщательно его разглядев — кондитер постарался на славу. Такого печенья, как это, не купишь в круглосуточном магазине.       — Уже лучше, — оценил Лев моё молчание. — Но и скуку на меня нагонять не надо. Расскажу.       У меня загорелись глаза. Наконец-то.       — Как ты относишься к текущей власти? — Лёва посерьёзнел и выжидающе уставился на меня, ожидая ответа. Я не этого ожидала.       — На всё воля Императора, он помазанник Божий, — я ответила так, как принято было отвечать на такие провокационные вопросы.       Лёва поморщился, точно от кислого.       — Вот не надо таких вещей говорить в этом доме. Тебя твоя жизнь устраивает?       Нет. Красным светом замигало в моём мозгу крупным шрифтом. Нет. Я недовольна своей жизнью. Своей бедностью. Своим одиночеством.       — Нет, но покажи мне того, кого его жизнь устраивает. Я живу небогато, одна, но это потому, что мне просто не повезло родиться в низшем сословии. Мне некого винить в этом.       — А ты представь, что твоя жизнь могла сложиться бы иначе. Если бы образование было доступным? Вот какое дело тебе перешло по наследству?       Наследие крови. Моя больная тема.       — Никакое. Матушка была знахарем, а отца я не знала, — я отвечала честно — в этой информации не было ничего сокровенного. Просто очередное невезение моей жизни. Я не унаследовала знаний матери, а обучить меня она не успела. Или не хотела этого делать, пока была занята своими делами.       — А теперь представь, что для таких, как ты, образование стало доступным. А не какие-то несчастные восемь классов общего образования при церковной школе. Пособия на время студенчества. Тёплое общежитие. Стала бы твоя жизнь лучше? Нашла бы ты дело интереснее и полезнее, чем вытирать слюни преступникам?       Но ты и есть один из очищенных преступников. И теперь сидишь передо мной, в полной памяти и сознании, и промываешь мне мозг околополитической чепухой.       — Конечно стала бы, — я сотни раз прокручивала в голове другие сценарии своей жизни. Не осуществившиеся. Несбыточные мечты.       — А кто виноват в том, что у тебя нет этого права? — Лёва подталкивал меня к ответу, который сам хотел услышать. Однако у меня было своё мнение.       — Да никто не виноват. Мне просто не повезло, — повторила я, допив чай.       — Вот так думать нельзя, — сокрушённо помотал головой Царевич. — Человек — существо социальное. И мы все живём в обществе. Платим налоги. А за наше благосостояние и возможности в жизни отвечает государство. Власть. Тот, кому мы доверили свои жизни.       — Императора не выбирают, — вспоминая уроки в церковной школе, я повторила заученное. — Император — наместник Бога на земле.       — Ещё перекрестись тут, — закатил глаза Лёва. — Нет никакого Бога. А если и был, то давно нас покинул. Мы все выбираем Императора. Ты, — он указал на меня пальцем, — Каждый день выбираешь Императора и текущее положение вещей. Знаешь как?       Я отрицательно помотала головой.       — Своим бездействием. Пока ты сидишь и молчишь, ходишь на нелюбимую работу, мёрзнешь в четырёх стенах съёмного жилья и ешь плохую еду, ты продолжаешь выбирать Императора. И пока ты не встанешь и не скажешь, что тебя не устраивает такое положение вещей, ничего не изменится. Константин не думает о людях. Он не думает о тебе. А он должен думать о тебе, о каждом из нас, раз несёт бремя правителя народа.       Я сжалась, боясь кивнуть и согласиться. В словах Царевича был смысл. Однако за такие слова его просто обязаны отправить обратно на чистку, которую он странным образом обернул вспять. И если я соглашусь с ним, то сама стану изменницей.       А вдруг это подстава? Вдруг он жандарм под прикрытием? И регулярно они устраивают такие спектакли, чтобы найти инакомыслящих среди народа и проредить их. Где я прокололась, что выбор проверить пал на меня? Я никогда не выражала политических взглядов. Я вообще не думала плохо о власти.              — На всё воля Императора, — тихо пробормотала я.       Лёва громко выдохнул.       — Кира, — он облизал пересохшие губы. — Ты не должна бояться говорить то, что действительно думаешь. В этих стенах каждый волен говорить, как считает. Мыслить, как считает. Я хочу лучшего для народа. Я знаю, что нужно людям. Я смогу править лучше, чем мой отец! Только скажи, ты хочешь изменить свою жизнь.       Я ничего не ответила. Умелая провокация, но я на неё не поведусь. Мне дорога моя память.       Он ждал долго. Надеялся, что я решусь признаться, а я молчала, точно воды в рот набрав. Может быть, он всё-таки душевнобольной? Иначе я не понимаю, откуда в нём столько смелости говорить все эти противозаконные вещи.       — У тебя кого-то из близких почистили? — Лёва нашёл ниточку, за которую нужно дёргать. Видимо, просто до последнего не хотел использовать этот способ влияния.       — Матушка, — ответила я. В этом ответе не было ничего предосудительного. Только чистая правда. Столько же чистая, как и сознание моей горячо любимой матери.       — За что её? — спросил Лёва. Но я подозревала, что он и без этого всё знал, иначе не стал бы манипулировать мной вчера.       — Контрабанда. Она перевозила лекарства из-за границы. Но она делала это для таких, как мы! Многие не могли позволить себе лечение. А ты бы знал, какие болезни ходят по трущобам! И далеко не на все можно найти лекарство в России, даже будучи при деньгах. Мама делала это во благо простых людей! Но это не смягчило её приговор…       Меня прорвало, на глаза навернулись слёзы. Я сдерживала их, как могла. Было трудно произносить это спустя столько лет после случившегося. Я постоянно думала об этом, но слова вновь обретают форму, когда оказываются высказанными.       — Несправедливо, — согласился с моими эмоциями Лёва. — Она этого не заслужила. Как и тысячи других очищенных, которые совершали проступки, только чтобы выжить в этом суровом и неприветливом мире. А твоя матушка делала это даже не ради себя или семьи.       — Да, — выдохнула я, украдкой утирая слёзы. Лёва предложил мне сигарету, но я замотала головой.       — Ты хотела знать, как я вернул свою память, — вспомнил Царевич, для чего я решила остаться. — Есть лекарство. За несколько минут до того, как ты ворвалась в мою палату, Ян вколол мне его. Чистка не стирает память, а лишь прячет. Очень, очень глубоко. И есть препарат, который может её пробудить.       — Где его достать? — спросила я вместо наивного «Ты дашь его мне?».       — У меня есть ещё один флакон, если ты об этом, — раскусил мои надежды Лёва. — Однако только один. А таких, как твоя мать, тысячи.       Я закусила губу. Матушка ни за что бы не приняла этого лекарства, если бы была способна что-то решать. Принципиальная, она всё была готова сделать ради других — чужих, более несчастных, чем она сама, и сильнее заслуживающих право на жизнь — как она считала.       — Ты хочешь, чтобы я для тебя что-то сделала? Что? — хотелось сказать «Я на всё согласна, только дай мне его!», но я понимала, как это опрометчиво.       — Верно, — он закурил третью за моё присутствие сигарету.       Повисло молчание, пока он раскуривал до красного огонька сигарету и пыхтел дымом. Я терпеливо ждала, понимая, на чьей стороне влияние. Захотелось открыть окно и впустить в кухню воздух, обманчиво прогретый солнцем. Мне нечем было дышать — то ли от предвкушения возможности спасти свою матушку, то ли от запаха табака. Активно осваиваю пассивное курение.              — Мы с моими друзьями планируем устроить переворот. Желательно, с как можно меньшим количеством жертв, — он говорил так буднично, словно обсуждал планы сходить в бар на выходные.       — Зачем тебе это? Если ты Царевич Лев, ты и так должен будешь занять престол после Императора Константина.       — Вот вопросы обо мне задавать можно, это я люблю. А то всё о себе да о себе спрашиваешь, эгоистка, — Лёва улыбнулся оскалом, демонстрируя крупные клыки под верхней губой. — Батюшка решил, что не оставит за мной это право. И вознамерился убрать меня. Но моя сентиментальная матушка вымолила мне жизнь. И чтобы я не представлял угрозы, меня отправили на чистку, а во дворце придумали легенду, будто бы я скоропостижно скончался от рака. Однако они не учли возможностей моих друзей, которые точно так же, как и я, считают меня достойным наследником, способным привнести перемены в жизнь России. Хорошие перемены. Которые изменят жизнь каждого в лучшую сторону. А от тебя я всего лишь хочу, чтобы ты присоединилась к Призракам Свободы.       Я опешила от количества вывалившейся на меня информации. Он что — предлагает мне поучаствовать в революции? Он спятил? Я вскочила со стула, готовая высказать категоричное «Нет!». Эти красные буквы в моём сознании замигали пуще прежнего и уже висели на языке, когда Лёва меня одёрнул:       — Подумай хорошенько. Если ты присоединишься и послужишь на пользу нашему делу, у твоей матери будет шанс на лучшую жизнь. В новом мире. И конечно будет хорошо, если ты вколешь ей лекарство, когда самое трудное время пройдёт. В любом случае, я готов дать тебе гарантии, что если дело прогорит — а оно не прогорит, будь уверена, — то я в любом случае оставлю флакон тебе. И только тебе.       Он сумасшедший. Это же самоубийство! И совсем не то романтичное, которое я себе воображала который год. Нас не просто почистят. Нас расстреляют, и брызги крови вырисуют на стене за телами «Так будет с каждым, кто пойдёт против истинной власти Императора».       — Я дам тебе время подумать, — туша сигарету о пепельницу, сказал Лёва. — Но ты должна понимать, что уже погрязла в этом по уши. В тот момент, когда передумала уходить. Не буду юлить и говорить, будто бы если ты откажешься, то я просто так оставлю тебя. Ты знаешь где наш штаб, ты знаешь наши намерения. Боюсь, у тебя просто не останется выбора. Но это не плохо — ведь у тебя есть своя мотивация участвовать. Как и у каждого из нас.       Лёва. Ян. Дана. Кузьма. Все они и неизвестное мне количество других Призраков подписались кровью в этом деле и собираются разменять свои жизни в неравной борьбе против власти Императора Константина. Безумцы. Что такого произошло в ваших жизнях, что вы готовы так легко и так больно с ними расстаться?       — Ты раньше признался мне, что Царевич, — тихо прошептала я, опираясь спиной о стену — иначе просто боялась потерять равновесие от потрясения. — Ты раньше лишил меня выбора. А ещё раньше показал это место.       — Тогда ты ошиблась, когда бежала спасать меня в палату, — пожал плечами Лёва.       Словно бы я проглотила жвачку и ничего непоправимого не произошло. Словно своим желанием помочь подопечному я не разбила свою жизнь надвое — на длинные двадцать лет и короткое неизвестно сколько оставшееся мне время. Это недели? Дни? Или минуты?       — Я не соглашаюсь, — уклончиво отвечала я, пока мысли роились напуганными пчёлами в голове и отчаянно искали выход. — Но если вдруг. Что я должна буду делать? Какой от меня толк? Я ничего не умею и никакими знаниями не владею.       — Каждый что-то может. Здесь важно количество людей, а не только их качество. Пока каждый не встанет и не скажет, что не намерен больше мириться со своей участью, ничего не изменится. И считай, тебе повезло стать первым простым человеком, готовым побороться за свои права и свободы.       И какими же качествами обладают другие? Чем полезны сопротивлению, помимо того, что вернули Царевичу память и высвободили из заточения? Ян только и делает, что промывает Лёве мозг, Дана — водитель и отвечает за машину и перемещения. А Кузьма что-то говорил про завод. Я явно не вписываюсь в эту картину. Вчера он вовсе заявлял, что я нужна здесь, только потому что ему хочется. Захотел и взял. Не предначертана ли мне роль царской подстилки, что снимает стресс после долгого трудового дня революции?       — Но всё-таки, что конкретно ты от меня хочешь? — не унималась я.       Теперь я вижу, какой он Царевич. Истинный политик. Не говорит прямо, уклоняется от ответа так непринуждённо, словно так и должно быть. Действительно ли он лучше своего отца?       — Для начала будешь хозяйкой в штабе. Послушаешь, поучишься. Когда я решу, что ты готова, я найду для тебя другое дело.       То есть, я буду домработницей? Неужели нельзя было найти кого-то, кого он уже знает, кого-то преданного из дворца, кто готов и в огонь, и в воду, и драить полы в его хвалёном штабе? Зачем привлекать к этому кого-то нового, ненадёжного, неуверенного, что ему всё это нужно? Меня?       Как бы я не гнала мысли об опасности всей этой затеи, я не могла перестать думать о матери. Одна мысль, что лекарство способно вернуть её к жизни, грела мне душу. Готова ли я ради неё поставить на кон свою жизнь? Кто о ней позаботиться, пока меня не будет рядом, и кто станет о ней заботиться, когда меня не станет совсем?       — В общем, у тебя есть пища для размышлений, а я пошёл. О побеге даже не думай — на этот раз дверь заперта, а ключей ты не найдёшь. И напоследок — извинись перед Кузьмой. Ему здорово досталось, а он этого не заслужил.