Закон неубывания энтропии

      По-настоящему зимний ветер ударил в лицо, когда я распахнула окно. Солнце обманчиво ярко заливало улицу, но не грело. Стоял всё тот же промозглый ноябрь — равнодушный, с привкусом гнили и соли. Вид открывался на живой проспект — шумные машины, снующие туда-сюда люди, красивые монолитные здания вдоль проезжей части. А выше — только северные ветра. Я боязливо отшатнулась от подоконника, побоявшись, что голова закружится от высоты и я упаду. Или в комнату кто-то войдёт и решит столкнуть меня вниз. Навязчивое, тщеславное чувство, что все стремятся причинить мне вред. Но никому не было дела.       Неуверенными мелкими шажками я бродила по огромной квартире, уже сбившись со счёту, сколько помещений обошла. Никого не было. Я боялась наткнуться на жильцов, но и не знала, куда мне податься. Вернуться в кладовую? Теперь там моё пристанище? Как собаке коврик.       Закрыв окно, я села на широкий подоконник, подтянув колени к груди, смотрела на улицу. Эта комната была очередной проходной — с мягкой светлой мебелью, вылизанным до блеска паркетом и светлым тюлем. Я не знала, где моё место, поэтому оставалась здесь, желая и не желая одновременно, чтобы кто-то меня нашёл.       Спасти матушку.       Моя мечта, к которой я и не стремилась, ведь у меня не было никакой надежды с того момента, как я в последний раз видела её. Я горько жалела о том, чего ей наговорила, не зная, что больше не увижу её в здравом уме.       Я помню тот день. Мы с мамой готовили ужин. Точнее она готовила — жарила молодую картошку с салом. Кухня наполнилась ароматом лука. Старенькие обшарпанные окна были открыты нараспашку — наша последняя неделя вместе выдалась невероятно жаркой. В проём заглядывали зелёные ветви — листья уже не такие светлые, как весной, но всё ещё далёкие от поздне-августовской прелости. Жужжали шмели — они по очереди залетали на кухню и копошились на подоконнике.       На маме было лёгкое льняное платье, старое, но чистое. Обязательно фартук — чтобы не испачкаться от стрелявшего раскалённого масла. Я нарезала огурцы и помидоры, добавила сметаны, и на этом моя помощь закончилась. Матушка заварила мне холодный травяной чай из её личного сбора.       — Сейчас в лесу всё устелено черникой. Попробуй, как ты любишь.       В чернильной воде плавали мелкие ягодки красной смородины и черники. Вкус с кислинкой придавал прохлады.       — Спасибо, — улыбнулась я, вылавливая ложкой ягодки и отправляя в рот. — Как отдохнула?       — Прекрасно! На природе мне хорошо думается, и время с пользой провела, вечером буду травы сортировать, засушивать. На рассвете выйдешь из электрички на безымянной станции, идёшь через поле босиком по росе. Тишь да благодать! Хоть бы раз со мной съездила.       Я сладко потянулась, пробормотав сквозь зевоту:       — В свой единственный выходной я предпочитаю сладко поспать до обеда. Сдалась мне твоя роса. Ещё эта толкучка на станции — вечно с утра пораньше всем куда-то нужно.       — Так ведь грибы пошли. Соленья на зиму готовить надо. Мне Тамара передала баночку опят, надо открыть к ужину, — отвечала матушка в пол-оборота.       — Как там её младшенький? Лёшка, кажется? — я пыталась вспомнить, какой именно из пятерых детей Тамары слёг с краснухой.       — Уже лучше, сыпь уходит. Но завтра снова пойду их навестить. Другие дети тоже могли подхватить, надо проведать. Всё-таки ребёнка не изолируешь, когда все живут в одной комнате. А как твои дела на работе?       Я погрустнела, не ожидая такого вопроса, и отвела взгляд, пытаясь спрятать то выражение, которое выступило на лице и рассказало всё матушке вместо меня:       — Да как обычно. Шумно, много народу…       Мама выключила газ и повернулась, уперев в меня строгий взгляд:       — Тебя кто-то трогал?       — Что? Нет, — фыркнула я. Я никогда не умела лгать матери и тот случай был не исключением. — Картошка готова?       — Не переводи тему. Опять те пьянчуги приставали? Я позвоню Захару и попрошу его посидеть завтра вечером в кабаке, и объяснить его постояльцам, что за тебя есть кому постоять. И почему Гена ничего не делает?       Будто хозяину было дело, за какие части тела хватают подавальщиц. Не убивают же? Лишнего внимания к его обители ему не нужно. А остальное считалось в рамках дозволенности. Агата, которая работала в том кабаке уже десять лет, говорила, что я должна уметь сама за себя постоять. Ответить так, что никто и не посмеет пальцем тронуть.       Но я не такая. Стоило очередному проходимцу ударить меня по заднице, как я стыдливо заливалась краской и лепетала неуверенное «Не нужно, пожалуйста», на что получала скользкую гнилую улыбку и второй шлепок с требованием принести им ещё пива.       — Не надо звать дядю! Я сама разберусь.       — Я не позволю, чтобы кто-то распускал руки в отношении моей дочери.       Только скандала на работе не хватало. Меня сразу выставят за дверь — найдётся другая желающая, которой такое внимание не в тягость, лишь бы деньги платили.       Но матушка уже шла к телефону, висящему на стене, и набирала номер своего брата.       — Ты понимаешь, что сделаешь только хуже? Захар не всегда будет рядом.              Аргумент, что так я вылечу с работы, для матушки был не аргумент. А нам очень нужны были деньги. Зарплаты матери из больницы едва хватало, чтобы оплачивать комнату. А характер у дяди жаркий, бойкий — парой колких фраз ситуация не закончится.       — Он доходчиво им объяснит, одного раза будет достаточно.       — Я без работы останусь! Кто меня потом куда возьмёт, если из кабака попрут? Ты об этом подумала?       — Тем же лучше, нечего тебе в таком паскудном месте делать. Найдёшь другую работу.       Я подскочила на месте, всплеснув руками. Негодование от несправедливости поднимало бурю внутри меня, и я дала ей выход:       — Какую? Кому я нужна? Я ничего не умею, никаких знаний не унаследовала. А деньги, которые я откладывала на курсы, ты собственноручно отдала Игнатовым. Они, видите ли, голодают. Им нужнее! И после этого ты хочешь лишить меня ещё и заработка? И нет бы меня знахарству обучить — у тебя постоянно нет на это времени. У самой то была возможность пройти курсы медсестры! Так почему ты меня лишила этой возможности?       В доме повисла тишина. Матушка медленно повесила трубку, так и не успев набрать номер домашнего телефона брата. На кухню, кряхтя и шаркая, вышла соседка Феодосия, сутулясь и ворча:       — Разорались здесь… А у меня, между прочим, мигрени!       Не сводя с меня ошарашенных глаз, матушка извинилась:       — Прошу прощения, Феодосия. Мы будем потише.       Старушка взяла чашку и удалилась обратно в своё пристанище. Я стояла красная и разгорячённая в ожидании ответов. Грудь тяжело вздымалась после криков. Я слишком долго копила это в себе. Поддакивала, соглашалась, отказывала себе — ведь всегда был кто-то, кому хуже. Кому нужнее. Я устала от этих поучений, доброты. От того, что матушка чуть ли не каждые две недели ездит на несколько дней в деревни, помогать бедным за спасибо, а те не могли оплатить ни билетов за проезд, ни лекарств. Всё из своего кармана — такая она, моя матушка. И меня пыталась сделать такой. А я хотела другого.       — Я хочу лучшей жизни, мама. Щедрость нужно проявлять, когда тебе есть, что другим дать. Для нас она — непозволительная роскошь. Ты уже пятнадцать лет ходишь в одном и том же пальто — всё моль выела. Ты думаешь, все эти люди, которым ты так бескорыстно помогаешь, придут на выручку, когда помощь понадобится тебе? Разве ты не устала горбатиться за копейки в больнице, лечить чужих за спасибо? Сколько болезней, которых могла бы никогда не подхватить, перенесла, заразившись от посторонних тебе людей? И кто тебе помог? Только я. Я всегда была рядом. Выхаживала тебя, делала всё, что ты говорила. Однажды ты подхватишь такую заразу, что твой организм просто не выдержит. Ну разве ты не устала?       Виноватое молчание было мне ответом, а я не видела границ, вываливая на матушку всё наболевшее. Было ещё что сказать, я уже набрала в грудь воздуха для очередной порции яда, как матушка заговорила, неловко потирая сухие руки о фартук:       — Ты права, Кира. Я виновата. Я лишила тебя возможности начать нормальную жизнь. Всегда чувствовала, что в тебе есть эта неприязнь к нищим и убогим, и сама ты злишься, от того, что такая. Потому и не учила своему ремеслу — это не для тебя. Нельзя помочь людям ни за какие деньги, когда ты презираешь весь род людской. Тебе в пору сворачивать горы, а не нянчится с больными. Я старалась воспитать тебя хорошим человеком, добрым и отзывчивым, но моя вина, что ты стала такой обиженной на весь мир. Такой жадной. Никто не посмеет меня упрекнуть, что я не додала тебе любви и ласки. Но вот обеспечить тебе достойную жизнь, чтобы ты ни в чём не нуждалась — не смогла. Прости меня, доченька.       Я опешила от этого потока откровений: извинения вперемешку с презрением. Не этого я ожидала, когда высказывалась. Меня словно окунули лицом в лужу, которую сама же напрудила. Вывернули наружу собственное нутро и показали.       Дверь в кухню была открыта, и тёплый сквозняк бегал по полу, раздувая застиранные до дыр занавески. Я помню, как распахнулась дверь и громко ударилась о стену. Помню топот сапог, вмиг разрушивший умиротворённую тишину. Я не помню, сколько было людей в форме — много. Они ворвались на кухню и с порога заявили:       — Вдовина Зоя Леонидовна?       — Да… — ошалело соглашалась матушка, невинно хлопая ресницами.       — Вы арестованы по обвинению в контрабанде запрещённых в Российской Империи веществ.       Выглядывали из коридора соседи, но выйти никто не осмелился. У нас были хорошие отношения с сожителями, кроме ворчливой Феодосии никто не вышел сделать замечание, что мы слишком расшумелись, но никто и не поддержал в трудную минуту, не пришёл на помощь, не сказал что выдвинутое обвинение — бред.       Матушка ничего не отрицала. Даже не удивилась — она умело прятала свои эмоции. Верно, понимала, что если попытается оправдаться — никто не станет её слушать. Было проще пойти за архаровцами и уже на месте доказывать свою невиновность.       — Вы что-то перепутали, — дрожащим голосом вступилась я. — Какая контрабанда? Матушка ни в чём не виновата!       Я загородила маму он высокого мужчины в погонах, угрожающе нависшего над нами. Макушкой он доставал до потолка.       — Оказываете сопротивление задержанию? — выплюнул он. Его глаза не выражали ни капли сочувствия.       — Кира, — матушка мягко отодвинула меня за спину. — Не влезай.       Я не успела ничего понять, чтобы впасть в истерику. Пусть мама и шла за служащими добровольно, они всё равно заломали её руки за спину и заковали в наручники. Я могла лишь смотреть на это, прикрыв искажённый в гримасе рот ладонью. Жандармы толкали её в спину в сторону выхода, а я бежала следом, боясь потерять матушку из виду. Но её увезли.       Участок я нашла не сразу. Ввалилась в помещение, без очереди полезла спрашивать, где моя мама. Меня выпроводили, и я села на пороге, захлёбываясь отчаянием вперемешку со слезами. Неравнодушная женщина вышла ко мне, спросила что случилось, кого я ищу. Я всё ей рассказала, и она отправила меня по другому адресу. Там я уговаривала пустить меня к матушке, и услышала жестокое: «Приговорена к очищению памяти». Так просто. Без суда и следствия.       Весь день я обивала пороги, приносила последние деньги — делала всё, что было в моих силах, лишь бы только матушку отпустили. Жандармы смеялись мне в лицо и просили уйти по-хорошему, пока и меня не заключили под стражу за взятку. Мне не дали даже попрощаться.       Домой я тогда вернулась потерянная, сбитая с толку. Не знающая, как жить дальше. Я и не подозревала, что меня ждут.       Все эти люди, которым когда-то помогала матушка. Слепая старушка Феодосия заваривала мне мамин черничный чай. Тамара оставила больных детей на бабушку и примчалась, как только узнала о случившемся. Игорь из дома напротив, которому мама делала мази от боли в коленях, принёс деньги, собранные со всех неравнодушных и предложил за меня попробовать дать взятку архаровцам, пока дело не ушло слишком высоко. Слухи в нашем районе, в прочем, как и везде, расползались быстро — а задержание было громким. Всех этих людей наше скромное жилище с трудом вмещало. У меня спрашивали, как я себя чувствую, кутали в плед, потому что в жаркий летний вечер меня колотило от резко напавшего холода. Предлагали помощь — ведь им когда-то помогла моя матушка и они все ей обязаны.       Если бы я не была убита горем и отчаянием, не погрязла в мыслях о случившемся, то почувствовала бы укол совести, но его я осознала позже — не в тот вечер. Как же я была не права. Эти люди, обязанные матушке, действительно были ей благодарны и готовы были бунтовать под окнами места временного содержания преступников. Искренне хотели помочь моей семье.       Окольными путями всем вместе удалось вычислить, куда отправили матушку, и я вышла на пансионат преступников. Первое время родственников к очищенным не пускали — пришлось устроится на работу, не без помощи мужа Тамары, который работал там охранником.       Я долго привыкала к новым обязанностям, но была терпеливой. Те слова матушки что-то пошатнули во мне. Мне было стыдно за свой образ мышления, за желание получить от жизни нечто большее, чем холодная комната и макароны с плесневелым сыром. Проснулась нежность к отпетым преступникам с пустыми, ничего не знающими глазами. Порывы ярости я подавляла в себе как никогда раньше. Вбивала себе в голову, что должна исправиться, послужить обществу. Во благо тех ценностей, которым следовала матушка.       Оставаться в прежнем жилище не представлялось возможным. Сняла комнату в другом районе: это оказалось дешевле, чем ездить на работу по два часа с пересадками. Те люди меня не оставили — регулярно звонили, спрашивали, чем могут мне помочь, можно ли что-нибудь передать моей матушке. От части, я и сбегала от всех неравнодушных — совесть не позволяла слишком долго принимать их помощь. Не мне они были обязаны, а той, кому уже было не помочь.       Не одна неделя ушла, чтобы меня впустили в палату.       Сердце ушло в пятки, когда я увидела её. Избитую, пускающую слюни на подушку. Видимо, её пытали, чтобы выбить из неё имена сообщников и приложить их к делу. Моей жизнерадостной, доброй и щедрой матушки больше не было. Осталась лишь оболочка — голубые, точно русское небо, глаза, навсегда опустели и потеряли свою обворожительную миролюбивую искру и всякую осознанность. Я рухнула перед ней на колени — рыдала, умоляла простить меня за то, что наговорила, за то, что не уберегла. Только было уже поздно — она ничего не понимала. Испугалась, отшатнулась и точно зверёк, стала что-то бессвязно причитать и прятать руками лицо. Я силилась расслышать слова — но то были лишь тоненькие, ничего не значащие повизгивания.       Как выяснил дядя, матушку осудили за дело. Ему удалось раскопать правду спустя несколько месяцев после её очищения. Время от времени, когда она пропадала якобы в деревнях, на самом деле она уезжала за границу. Незаконно — покидать пределы Российской Империи было запрещено. Вместе с неизвестными сообщниками она поставляла на чёрный рынок лекарства, которых в России не было. На вырученные деньги сама же их выкупала и отдавала за бесценок нуждающимся.       Я зажмурилась, попытавшись выбросить образ матушки из своей головы, но он навечно застрял у меня перед глазами. Уткнувшись лицом в колени, я спряталась от солнечного света, что так жизнерадостно и без разрешения врывался в комнату.       Царевич подарил мне надежду. Ту надежду, которой у меня никогда не было. Каждый знал — лекарства от очищения не существует. Но слова Лёвы бередили старую рану, отдавались эхом в голове. Шанс есть. И мне нужно пойти на преступление, чтобы воплотить мечты в реальность. Но я не была к этому готова. Винила себя за сомнения — я должна подарить своей матери возможность жить дальше. Дышать этим морозным воздухом. Собирать босыми ногами росу ранним утром далеко за городом, в её месте силы. Продолжать делать своё благородное дело и быть лучиком света в этом сером, но как оказалось не до конца прогнившем мире. Я должна извиниться за те ядовитые слова, которые наговорила ей в нашу последнюю встречу.       — Прясешься здесь? — Кузьма отодвинул тюль. На его скуле расплывался синяк от удара фонариком. В чистых серых глазах — неприкрытая обида. Я закусила губу от нахлынувшей волны стыда.       — А где мне быть? — вместо извинений спросила я.       — Не снаю, — пожал плечами шепелявый. — Саревись на этот счёт не давал никаких распоряжений. Как раз к нему иду — уснаю.              Я осталась сидеть на подоконнике, уткнувшись лбом в холодное стекло. Это немного остужало мои мысли.       Кузьма вернулся скоро:       — Пойдём, показу, где зыть будешь.       Покои принцессы. Иначе не назовёшь. Огромная комната, полная света и простора. Мягкий ворс бежевого ковра под пальцами босых ног, картины вдоль отделанных шоколадными панелями стен. Трюмо с большим зеркалом, уставленное шкатулками. Огромная кровать, заправленная тёмными тканями, с навесом над ней. Шкаф ломился от женской одежды — от повседневной, но очень элегантной, до дорогих платьев аристократок. Примыкала личная ванная комната с тёплыми полами.       — Это всё мне? — недоверчиво выдохнула я в восхищении, и тут же сменила тон на более строгий, — достойная замена пыльной кладовке.       В ответ Кузьма лишь развёл руками — мол, ничего не знаю.       — А чьё всё это?       — А пёс его снает, — махнул рукой Кузьма. — Тут зенского шмотья полно, наверное поэтому тебя поселили. Данько такого не носит.       — С чего вы решили, что я ношу… Да и куда мне.       — Попросить оставить тебе кладовку? — злобно подтрунивал Кузьма, на что я отрицательно замотала головой.       — Нет, мне нравится, — я присела на кровать, поглаживая шелка покрывала.       — Ну тогда я посол, — он развернулся, направляясь к выходу, но я бросила вслед:       — Прости меня, Кузьма. Это, — я указала на свою щеку, — я не хотела.       Он, казалось, только этого и ждал. Кузьма сразу расцвёл, растягивая губы в широкой улыбке так, что я могла пересчитать дырки в его зубном ряду.       — Да ладно, проехали. А ловко ты это меня! Плутовка. Если сё надо, обращайся. На обед посвать?       Я скромно кивнула и осталась одна.              Вероятно, Царевич считал, что так я приму решение быстрее. Демонстрировать гордость и отказываться от роскоши я не собиралась. Всего лишь оставалось принять решение — примкнуть к сопротивлению и рискнуть своей головой, или отказаться и остаться пленницей в этих хоромах, пока не удастся сбежать. Я решила: не завтра же они вчетвером пойдут свергать Императора? У меня будет время подумать над этим. В тепле и комфорте. А помочь мне принять решение поможет одно средство.       Телевизор.       Иногда мы семьёй ходили в гости подруге матери — она была хирургом, в её доме всегда был достаток. Взрослые пили вино и самогон, меня угощали апельсиновым соком с конфетами. Под шум телевизора они общались, смеялись, иногда комментировали программу. Обычно то были новостные каналы, в которых Император Константин выступал с обращениями к народу или его приближённые извещали страну о новых законах. В детстве я засыпала под длинные и скучные монологи и как всякий ребёнок, просила включить мультики.       Газет я не читала — никогда не чувствовала интереса к политике и жёлтой прессе. Обо всём, что происходило в мире узнавала от других. В пансионате нянечки часто собирались в перерывах за чашечкой чая, обсуждали новости. Я хватала их урывками, молча слушая и размышляя о своём.       Сейчас я хотела убедиться — правда ли делю одну крышу с наследником российского престола?       Пролистав каналы, нашла тот, на котором круглосуточно крутили новости. В нём как раз показывали передачу в память о скончавшемся любимце народа — о Льве Романове. С экрана смотрел солнечный юноша со снисходительной красивой улыбкой, как умеют улыбаться только особы царских кровей. Аккуратно стриженные волосы отливали тёплым золотом в сиянии дворцовых люстр, яркие эполеты делали его плечи шире, чем есть на самом деле. У настоящего Льва Романова был здоровый цвет лица с лёгким румянцем, немного вздёрнутый подбородок, сытые щёки и прямая осанка. Я смотрела на него и не узнавала в нём Царевича, находящегося в нескольких стенах от меня. Мало общего было у истощённого юноши с впалыми щеками, мешками под глазами и красивого, по-мужски стройного сына Императора. Если это он — как человек может до такой неузнаваемости изменится? Что он пережил, что от былой стати не осталось и следа? Я стремилась узнать в движениях и жестах привычки лжеЦаревича: походка, прямые черты лица, сдержанная, но привлекающая достаточно внимания жестикуляция. Страсть в речах, когда он от имени Императора выступал на благотворительном вечере по случаю открытия детского приюта.              На семейной фотографии он сильно выделялся среди своих родственников: светловолосый, похож только на сестру, цесаревну Есению — совсем ещё малышку. Особенно чуждо смотрели его глаза: на всю Россию известна пронзительная голубизна глаз рода Романовых, однако взгляд Льва — тёмный, сильно выделялся на фоне других. Словно чужой в этой семье.       Я узнала эти глаза. Без сомнений, это был Царевич. Поверхностно неузнаваемый, стоило только приглядеться — и сходство было на лицо. Двойник не может быть так похож на того, за кого пытается себя выдать.       Разве это грех — последовать за истинным наследником престола?       Я помотала головой, выкидывая мысль из головы. Нет, я не смогу.       Откинувшись на подушках, я прикрыла глаза. Моё тело ликовало от мягкости перины и приятно отзывалось, словно позабыло обо всех невзгодах, упавших на его худые плечи. Клонило в сон, точно я была в безопасности — но я стряхнула наваждение. Последние дни только и делаю, что сплю, а если не сплю, то попадаю в неприятности. Нужно было что-то менять.       Тело требовало ухода — гематомы на рёбрах заживали, но всё ещё беспокоили. В ванной комнате нашлась скудная аптечка — запасы давно не пополняли, но даже среди этого мне удалось откопать заживляющую мазь. Она пахла ядрёным ментолом. Такой нюхаешь, и улетучивается всякий насморк.       Слоняясь от безделья от окна к двери, чтобы не уснуть, я обдумывала своё положение и варианты развития событий.       Что, если я сбегу? Подгадаю момент, усыплю бдительность, и сразу за порог. Вернусь в пансионат — там точно заметили моё исчезновение, и охранники должны были видеть, как Ян уносил меня на плече. Хотя было темно — только аварийное освещение… Но не спроста же я пропала одновременно со своим же подопечным? Начнут спрашивать, где была, что случилось. Выдам всё на духу начальнице. Да и оправдаться как-то нужно, почему пропала с рабочего места. Но поверят ли мне? Вдруг решат, что я помогла ему сбежать? А стоит мне только заикнуться, что меня похитил человек, называющий себя покойным Царевичем Львом Романовым… Могут и меня в дурку упечь.       Этот вариант отпадает. Тогда как только окажусь за порогом, побегу в жандармерию! Сдам эту шайку, назову адрес, узнаю, пока буду выбираться. Однако архаровцы вчера ночью никак не отреагировали на мои крики о помощи — лишь проводили машину взглядом. У Призраков есть свой человек в службе. И он успеет их предупредить… Если они раньше не заметят моё отсутствие.       С чего я решила, что вообще смогу уйти далеко? Мне не доверяют, даже если я попытаюсь убедить всех в своей честности. Перед глазами ясно встала картинка — я в ночи, пока все спят, выхожу из дома. Иду по стенке, скрываюсь в тени — а под аркой меня поджидают люди.       «Ты сделала свой выбор.»       И в животе запорхают бабочки. Острые, стремительные, рассекающие холодный воздух. Они проткнут мою плоть не один раз и не два раз. А хладный труп вывезут в лес и выкинут в овраг.       Я оказалась в ловушке. Среди шелков, дорогой мебели, с тёплыми стенами и полами, чистая и сытая — птичка в золотой клетке. Как поступит с ней хозяин, если та откажется петь?       Не хотелось этого признавать, но я ничего не могла сделать. Желание помочь подопечному обернулось для меня злой шуткой, а тот путь в палату номер 305 оказался роковым. Валентина сказала: «Не растрачивай себя на других». Но именно это я и сделала. Моя привязанность, страх за осуждённого, постороннего человека, моя добросердечность привели меня сюда. Мне больше никогда не удастся вернуться к нормальной жизни.       К нормальной?.. А разве была моя жизнь нормальной? Нормально то, что я жила в трущобах, отдавая почти всю зарплату на съём этой затхлой, обжитой тараканами комнатушки? Совершенно одна — ни друзей, ни семьи рядом. Ела самую дешёвую еду, ходила в обносках, и постоянно мёрзла. Казалось, этот холод меня преследует с того самого августовского дня, когда я в последний раз видела свою мать… не очищенной. Живой. Холод не покидает меня даже в самое жаркое лето, он сковывает льдом руки — их обтянул узор синих вен на прозрачной коже.       Постоянно болела и лечилась только травами — матушка научила, как позаботиться о себе, когда её нет рядом. Только видимо я всё делала не так — ведь они мне практически не помогали, а настоящие лекарства очень дорогие. Временами я представляла, как умру посреди ночи в своей постели, застыв, точно ледяное изваяние — глаза остекленеют, а заметят мой разлагающийся труп только через несколько дней — по запаху. Дядя, если повезёт, узнает об этом через пару месяцев. К тому времени меня уже похоронят в безымянной могиле.       Я села в ванной на пол, поставив босые ноги на полную ступню. Как же здесь было тепло — и не пожалел ведь для меня такое хорошее место? Быть может, при его богатстве это пустяк, и он даже не думал, когда Кузьма спросил, где я буду жить?       Нормальная. Это определение описывает всё что угодно, но только не мою жизнь. Я была никем и на всю жизнь ею останусь. Пустышкой без наследства, без семьи и своего места в этом мире. Но так живут почти все. Люди из моего окружения тоже едва сводили концы с концами, и многие тянули на себе детей, зачастую нежеланных, зачатых насильно. И никто не наказывал отморозков — разве было архаровцам дело до того, что какую-то бабу с окраин обесчестил такой же отброс? Только свои могли отомстить и найти правосудие в выбитых костяшках пальцев, окроплённых кровью подонка. Зачастую убивали — и тут то жандармы вспоминали, что должны блюсти порядок в городе.       Я выросла в этом хаосе, но так и не научилась выживать в нём. Не завела себе «своих», которые могли вступиться. Не нашла друзей или новую семью — от мысли привязать себя к другому человеку мне становилось страшно, что я полюблю его и потеряю, как матушку. Ещё я до подкашивающихся коленок боялась тайн — никогда не знаешь, что из себя представляет человек на самом деле и какие сюрпризы это преподнесёт тебе в будущем. У меня была только я — неуверенная, зашуганная, без внутреннего стержня. Но я хотя бы знала, что в моей голове — а другие хранили свои секреты и от того пугали.       Хлёсткий удар собственной ладони отпечатался на щеке. Я дёрнулась, но стерпела и зарядила себе справа. Снова думаю только о себе, ною, бедная я, несчастная. Матушка учила меня другому, а я раз за разом отдаюсь эгоизму. Она пожертвовала своей личностью ради собственных идеалов, а я раскисаю и жалею себя. Бесхребетное ничтожество. Животное без ценностей, которое только и думает, как бы лучше покушать и где теплее, чтобы прикорнуть.       Быть может, Призраки Свободы делают хорошее дело, раз борются с системой, в которой семидесяти процентам населения плохо? Хотела бы матушка, чтобы я присоединилась к ним? Они желают лучшего для таких, как я, для всего русского народа. Но путь этот будет завален телами тех, кто встал на их пути и случайными жертвами. Революция — дело кровавое. Опасная стихия, столкновение власть имущих и несогласных. Это битва многих мнений, нет, не битва — война. Нельзя побороть зло добрыми методами. Нужно быть готовым самому стать злом, чтобы отстоять добрые намерения. Защитить то, что принесёт большинству благо и процветание.       Призраки сильны духом, раз готовы омрачить свои души ради чего-то большего.              Не мне их сдавать.       Несколько дней я провела в покоях, практически не вставая с кровати. Меня навещал только Кузьма — приносил еду, спрашивал, как дела. Приглашал в общую столовую. Я зареклась выходить, пока не приму решение. Боялась, что Царевич потребует меня к себе, а я не готова отвечать.       Телевизор работал без перерывов — я глотала любую информацию о происходящем в городе. Хотела разгадать — за чем именно стоят Призраки? Начал ли действовать Царевич?       Крутили новости о забастовке рабочих на металлургическом заводе. Люди не выходили на работу уже несколько дней — руководство всё никак не могло договориться с ними. Освещали инцидент, как один из работников напал на начальника цеха, завязалась потасовка. Но помимо этого случая прямых столкновений не происходило. Лев что-то говорил про завод в первую ночь моего пребывания здесь. Что это для них хорошая возможность.       Когда я уставала от постоянных мыслей о том, как поступить, я включала какой-нибудь фильм и пыталась отстраниться от раздумий, но в голове никогда не было пусто.       Зачем Льву человек, которому он не оставил другого выбора, кроме как присоединиться к сопротивлению? Даже если я соглашусь — разве можно мне доверять, давать какие-то задания? Он не может быть настолько не дальновиден.       Гром среди ясного неба — на меня обрушилось осознание. Он знает, где моя матушка! Даже если мне плевать на себя и я не побоюсь умереть, Лев может причинить вред моей семье. Что ему стоит отправить кого-то из своих людей и прирезать её во сне? Ян однажды уже проник в пансионат, значит сможет сделать это во второй раз.       Царевич специально ничего не сказал, не тревожил меня все эти дни — чтобы я пришла к этому пониманию сама. Не озвученная угроза работает не хуже сказанной в лицо. Он подготовился ко всему. Везде расставил свои ловушки. Не оставил мне другого выбора, кроме как быть покорной.       Я всё ещё не догадывалась о причинах, почему именно я. Все эти пошлые фразы, брошенные при первом нашем разговоре в той гостиной ещё тогда показались мне фарсом. Они были брошены в эйфории, из-за опьяняющего чувства свободы. Мог ли Лев точно так же приказать Яну взять меня с собой — точно трофей в честь победы? Он настоящий наследник Российского престола, живёт на широкую ногу — ему мало больничной пижамы на память. Нужно что-то большее. А как быть со мной потом он придумал уже позже, обернул в красивую обёртку, что я буду одна из первых его сторонников и получу награду.       Глупая! Я же сама призналась ему, что в пансионате моя мать! Сама дала ему в руки этот инструмент влияния. Ещё думала — это ведь не секрет! Хотя при желании он сам мог собрать на меня информацию. Это знание — лишь вопрос времени. Только стал бы он так заморачиваться? В любом случае, я выдала всё сама. Впредь нужно быть осмотрительнее с тем, что я говорю. Даже самый безобидный факт обо может обратиться в ниточки, за которые меня станут дёргать, точно куклу-марионетку.       Лекарство от очищения — ценная награда. Ради этого можно рискнуть. Когда всё закончится — сгребу матушку в охапку и мы уедем. За границу. Плевать на железный занавес, сковывающий страну целый век — раз матери удавалось поставлять контрабанду, то покинуть Россию для неё не такая уж и проблема. Главное, чтобы её сообщники были в здравом уме.       Участвовать в сопротивлении опасно. Но если это изменит жизни миллионов людей в лучшую сторону — наверное, оно того стоит? Я всё равно хотела умереть — так лучше сделать это во имя благого дела, а не самой? А может, я вовсе не умру, и потом всю жизнь смогу ни в чём себе не отказывать. Но самое главное, что мы снова будем вместе. Я извинюсь перед матушкой за тот разговор. Не могла и мечтать, что такая возможность подвернётся.       В один из вечеров я встала из постели, полная решимости. Сходила в душ, собрала волосы в косу. Пижаму наконец сменила на удобные брюки и большую винную рубашку — пришлось постараться, чтобы найти в шкафу что-то простое.       Долго не могла никого найти в недрах квартиры. Наконец, в одной из гостиных мне попался Ян — он склонился над какими-то бумагами, разложенными на столе. Я сконфузилась и изо всех сил старалась не потерять решимости.       — Добрый вечер. Где я могу найти Льва?       — Он занят, — сухо бросил Ян, удостоив меня коротким, ничего не выражающим взглядом, и продолжил что-то помечать в бумагах.       — Это важно, — придав голосу строгости, я подошла ближе.       Находится с ним в одном помещении было душно, говорить — тем более, но его фигура казалась меньше, пока он сидел за столом, от того я позволила себе осмелеть.       Ему удалось окатить меня многозначительным взглядом сверху вниз даже так, я нервно сглотнула и потёрла запястье за спиной.       — Ну раз «важно», — он с пренебрежением бросил и фразу, и ручку, устало откинувшись на спинку дивана. — Дверь в конце этого коридора.       — Спасибо, — проблеяла я.       Ноги вновь стали ватными — видимо, так будет теперь всегда, когда я буду идти на встречу с Царевичем. Впереди — двойные двери. Робко постучав три раза, я замерла в ожидании ответа.       — Входите, — от голоса по рукам пробежали мурашки.       Комната оказалась кабинетом, свет был выключен. Царевич сидел за столом, склонившись над ноутбуком. Длинные волосы завязаны в пучок на затылке, и светлые пряди обрамляли его лицо. Увидев меня, Лев ни капельки не удивился, либо хорошо это скрыл. Отодвинул от себя пачку чипсов и поднял вопросительный взгляд.       — Я согласна, — отчеканила я отрепетированные слова.       В тёмных глазах промелькнула усмешка.       — Согласна на что?       — Как на что? — растерялась я, оставаясь между одной закрытой дверью и створкой.       — Мы не перед алтарём. На что ты согласна? Хочу услышать чёткий ответ.       Он встал из-за стола. В темноте, подсвеченный одним только голубоватым светом от монитора, его фигура казалась слишком длинной, непропорциональной. Зловещей.       — Примкнуть… к сопротивлению… — выдавила из себя я. Уверенность улетучивалась с каждой секундой — Лев давил на меня, даже находясь в нескольких метрах. В воздухе стоял кумар сигаретного дыма — только сейчас его почувствовала. На столе — пепельница, в ней дотлевающая сигарета. Забавно, что он курит — по официальным данным Царевич скончался от рака лёгких. — Ради матери. Пообещай мне, что отдашь лекарство. Я знаю, что ты не даёшь обещаний. Сделай исключение.       — Я уже дал гарантию. Или тебе предоставить её в письменном виде с императорской печатью?       «Сначала престол захвати, а потом распоряжайся печатью» — промелькнуло в голове, но я смолчала, и вместо этого сказала другое:       — Хотелось бы. Если тебя не казнят, то такими темпами ты умрёшь от рака лёгких. По-настоящему.       Лев заливисто рассмеялся, показательно беря пачку со стола.       — Не дождутся.       Я не поняла, кто именно — видимо, недоброжелатели. Он снова предложил мне сигарету — я отказалась.       — Что я должна буду делать? — спросила я.       — Зайди, закрой дверь. Я не кусаюсь.       Я подчинилась, хоть и было неприятно оставаться со Львом в замкнутом пространстве. Его аура была хищной, тягучей, точно паутина, пусть и вёл он себя легко и непринуждённо. Я ведь столько раз оставалась вместе с ним в закрытой палате — как я раньше этого не замечала?       — Рад, что ты приняла правильное решение. Расписку я составлю, раз так просишь. Бартер, значит бартер. Пока, как договаривались — на тебе обязанности по дому, а то, наверное, заскучала? Мы введём тебя в курс дела, посмотрим, что ты умеешь, и когда будешь готова, я выдам подходящее задание. Позволь поприветствовать тебя в рядах Призраков Свободы! Дай пожать твою нежную руку, которая столь долго обо мне заботилась.       Царевич сжал мою ладонь, и то было крепче клятвы на крови. В этот момент подписала свой приговор и изо всех сил надеялась, что не смертельный.              — Закатим пирушку по такому случаю. Я приглашу всех участников, познакомлю со всеми, объявлю на собрании стратегию. Мы уже начали работу — видела новости о забастовке?       Я кивнула. Говорить было сложно. Я не знала, рада ли такому союзу, но понимала, что жить как прежде больше не смогу. Царевичу удалось посадить во мне семя сомнений, поставить в положение, в котором я сама приняла решение, что так больше не может продолжаться. Он подарил мне цель жизни — вернуть матушку. Но если бы можно было просто забрать лекарство, ничего не делая — я бы тот час вышла в эти массивные дубовые двери и забыла обо всём, как о страшном сне.       — Это только начало, — повторил Лев. — Ты не представляешь, какие грандиозные свершения ждут нас впереди. Отбрось все страхи и сомнения — я не допущу, чтобы кто-то из моих людей пострадал, но и сами не шибко зарывайтесь. Если ты за меня, то я — за тебя. Я покажу, что мои слова не пустой звук. Прекрасно понимаю, что единственное, что тебя держит — это лекарство, но надеюсь, что со временем ты поменяешь своё мнение и идея перемен станет целью твоей жизни. Выпьем по такому случаю?       Не дожидаясь ответа, Царевич распахнул дверцы бара и выудил из него начатую бутылку с золотисто-карим содержимым.       — Я не пью… — попыталась отнекиваться я.       — Обидишь своего предводителя с самого начала? — его голос стал наигранно капризным. — Вот твоё первое задание — выпей со мной на брудершафт. Если боишься крепкого — могу налить вина.       На вино я согласилась — теперь мне чаще придётся идти на уступки, пора привыкать. Подходя ближе, я кралась, точно собака к бившему её хозяину, который вот-вот замахнётся для нового удара. Лев был весел и игрив, но я чувствовала серьёзность, которую он прятал за дежурной улыбкой. Он протянул мне бокал бордовой жидкости — и я представила, будто в ней чья-то кровь.       Наши руки переплелись. Я ощутила на щеке горячее дыхание, поймала коварный взгляд — в нём таилось нечто тёмное, мне неведомое. Покрепче стиснув в руке бокал, я сосредоточилась на нём, хотя всё ещё чувствовала, что Лев не сводит с меня глаз. Его рука мешала удобно запрокинуть бокал, пришлось пододвинуться чуть ближе. Всё ради того, чтобы это побыстрее закончилось и я снова спряталась в своей роскошной норе. Пусть и не надолго перед встречей с другими Призраками.       Терпкий винный вкус оставил сухость на языке. Я отпила совсем немного, чисто из приличия. Царевич залпом осушил бокал — я уловила пикантный фруктово-цветочный запах, словно в коньяке и во все не было алкоголя. Снова пересеклась с ним взглядом — казалось, будто он не прекращал смотреть. Щёки загорелись. Не то вино, не то его глаза, устремлённые на меня, заставили волну жара прокатиться по коже. Я поспешила расцепить руки, едва не сбил бокал из руки Льва.       — Осторожнее, agitée La demoiselle, — улыбаясь, Царевич отошёл, дав мне немного воздуха.       Я не понимала французского, но догадалась, что это был именно он. Вся знать только на нём и говорит — потому что это красиво, а они всегда выбирают всё самое изысканное. Надеюсь, он не сказал ничего неприличного.       — Будь готова через час, — вновь садясь за рабочее место, сказал Лев. — Кстати, как тебе твоя новая обитель?       — Мне нравится, спасибо, — вежливо отозвалась я.       — Прекрасно. До встречи, душа моя.       Чувство лёгкости поселилось в груди, стоило мне выйти за двери и вернуться в свою комнату. Я распахнула шире окно. Морозный воздух казался сладким после сигаретного дыма, отрезвлял рассудок. Был очень нужен. Чтобы не происходило дальше — теперь это моя ответственность. Назад дороги нет.