Закон неубывания энтропии

      Короткий скрежет ударявшихся друг о друга рапир отражался от отполированного до блеска паркета и поглощался тканевыми узорчатыми обоями. На полу — блики полуденного солнца. Зима баловала Петербург светом, но мне казалось, что солнце следует именно за Царевичем. Там, где был он, было тепло отапливаемых комнат, яркий свет, подсвечивающий поднявшуюся пыль. Чем больше я узнавала о Льве, тем меньше видела в нëм прикованного к постели безмозглого Лëву. Царевич не переставал пугать меня, но я не могла отрицать — мир улыбается ему. Солнце греет застуженный Петербург, пытаясь угодить Льву, извиняясь за дни в заточении, будто бы оно виновато, что никак не могло протиснуться в комнату без окон.       Я пряталась за гардиной на подоконнике с томиком Жуля Верна. Плотная ткань умело укрыла меня от чужих глаз, когда Ян и Царевич пришли в зал. Они фехтовали. Из-за своего укрытия мне была видна лишь малая часть зала, зато я всё слышала.       Это было не специально. Я не планировала подслушивать разговор, но побоялась выйти и обнаружить своё присутствие, уповая на плотность шторы и надеясь, что солнце, преданное Царевичу, не сдаст с потрохами мой силуэт. От четырёх стен собственной комнаты уже тошнило, ведь я выходила из неё только по делу, и чтобы чуть меньше чувствовать себя птицей в клетке, решила сменить локацию — облюбовала подоконник зала для фехтования, будучи уверенной, что вот это помещение никому даром не сдалось.       Но Лев решил вернуть утраченную форму. Хотя может быть они с Яном приходили сюда и раньше, просто я не заставала эти моменты.       Кто-то с глухим стуком упал на паркет, я вздрогнула от неожиданности.       — Туше, — огласил результат спаринга Ян. В одном только слове поселился ядовитый упрëк, преследующий Царевича с момента воссоединения старых друзей.        — Ещë раз, — совсем не расстроившись, решил Лев.       Снова послышался замысловатый танец с рапирами. Сражения я видела только в фильмах, и то — в просмотренных за последнюю неделю. Воображение само дорисовывало картину по одним только звукам: Ян напирал, ни давал сопернику форы, повышал скорость атак в геометрической прогрессии. Кудрявая чёлка взмокла от пота, лезла в глаза, но не мешала сохранять лидирующую позицию. Царевич же держался из чистого упрямства — раз за разом проигрывая, он вставал в стойку и продолжал. Не жаловался, не приказывал подчинённому снизить темп боя, за которым не поспевал. И все поражения принимал с гордо поднятой головой.       — Ты совсем растерял форму, — Яну нравилось озвучивать очевидные вещи, лишь бы только задеть товарища. Лев никак не реагировал на провокации, позволяя другу выпускать пар и чувствовать свою превосходство. Это была здоровая уверенность в себе — в том что он вернëт былое мастерство и в скором времени поставит Яна на место, а если так, то незачем сейчас злиться и кичиться. Лев умел ждать, но не бездействовал.        — Давно нет вестей от Алисы. Это тревожит, — не прерывая сражения, затеял диалог Ян.              Лев тяжело дышал — то ли дело в курении, то ли Ян настолько сильно его загонял. Он отвечал беспристрастно:       — Она умная, затаилась. Руслан уже связался с ней. Как только она ответит, мы снова будем в курсе всего. Терпение, мой друг.       Новое имя резануло слух. Если раньше я пыталась читать хотя бы для виду, то сейчас легонько прикрыла книгу, удерживая палец на нужной странице.               — Как ты можешь ей доверять? Прошло много месяцев с того момента, как мы виделись в последний раз. Она могла изменить своë мнение за время твоего отсутствия. Понять и вспомнить, за кем сила. Алиса — дама ветреная.       — Как ты можешь так говорить? — возмущëнно наступал Царевич, учащая удары, целясь в открытые места. Неужели Яну удалось задеть его? — Это же наша Алиса. Мы с детства были в месте. Ты знаешь еë.        — Вот поэтому и переживаю, что знаю! Это с тобой она была ласковым невинным созданием. Алиса кошмарила половину дворца, пока ты не видел. Вспомни только тот случай с Татьяной.       — Вот за это я еë и люблю. Никто кроме нас до сих пор не знает о еë проделках. Хитрая лиса, изворотливая. Идеальная шпионка, чтобы докладывать нам о готовящихся действиях дворца. Великий князь осторожен, но болтлив с любимой дочерью. Только она выслушает его после тяжëлого дня, поддержит и окружит уютом. Как кто-то может подумать, что утечка происходит именно из-за неë?       — Ты переоцениваешь еë возможности, раз она затаилась. Почувствовала, что пахнет жареным и решила бросить нас. Лев, скажи, она знает?..       Пауза наступила даже для стали. Словно нехотя Царевич признался:        — Конечно нет. Пусть я и доверяю Алисе, но не знать, где мы, важно прежде всего для еë безопасности.       — Вот уж о чьей безопасности я беспокоюсь меньше всего. Не смотри на меня так — она никогда не была мне подругой. То, что ты называешь лисьей изворотливостью, для меня — скользкость змеи. Я ей не доверяю. Но кто я такой, чтобы что-то решать.       — У тебя есть информатор получше на примете?       Отвергаешь — предлагай.       — Лагранж.       Лев рассмеялся — не без издёвки. Это словно предало ему сил, и теперь я слышала, как кряхтит, не поспевая за ударами Ян. Он не успел ответить, как Царевич провозгласил:       — Туше, дорогой друг. Гаспар не входит в военный совет, не управляет жандармерией, не заседает законодательстве. Он простой учитель. Что он может? Это чудо, если его до сих пор не отослали из дворца.       — Не отослали… — сквозь зубы, с напором говорил Ян.       Царевич помрачнел и с подозрением спросил:       — А ты откуда знаешь? Связи ведь нет.       — Если нет Алисы, это не значит, что нет связи, — многозначительно отвечал Ян. Гулкие шаги перекочевали ближе к гардине, за которой пряталась я. Здесь у стены стояла мягкая скамья, на которую что-то бросили, когда я подошла. Послышался звук открывающейся бутылки с водой.       Недовольство Льва искрилось в воздухе, наполнившимся запахом пота. Я не видела — я осязала приближающуюся грозу.       — Ты что-то делаешь за моей спиной?       — Чёрт побери, да, Лев, да! Извини, но тебя не было три месяца, приказы отдавать было некому. Мой информатор — Гаспар Лагранж, наш гувернёр. Ты думал так легко будет найти, в какую задницу тебя засунет твой папаша? Только Гаспар и смог это выяснить. Если бы не он, тебя бы до сих пор держали там.       Эмоционально жестикулируя, Ян задел штору и та заколыхалась. Я изо всех сил вжалась в оконное стекло, либо бы он случайно не задел меня и не понял, что я здесь. Дура, решила поиграть в шпиона. Сейчас моё присутствие раскроется и пара острых рапир проткнут плоть в самых уязвимых местах. Прямо сквозь шторы — я и понять ничего не успею.       — Да как ты можешь! Говоришь мне, что я не осторожен, а сам связываешься на прямую со дворцом и подставляешь нас всех под удар.       Я очень живо представила, как Ян закатил глаза.       — То, что я тебя ослушался, не делает меня идиотом. Всё чисто, не подкопаешься. Переписка ведётся в строгой секретности.       — Не верю. Прямо сейчас иди со всеми устройствами к Руслану! Пусть проверит, насколько всё плохо… — злость Льва иссякла — осталось лишь усталостное безразличие в охрипшем голосе.       Шаги стали удаляться. Ян бросил напоследок ядовитое:       — Как прикажете, Ваше Высочество.       И всё стихло. Выждав несколько минут в звенящей тишине, я аккуратно отодвинула гардину пальцами так, что стало видно выход из зала. Решив не терять ни секунды, спрыгнула с подоконника и, прижимая книгу к груди, поторопилась к двери. Скрежет задвигающейся в ножны рапиры — и сердце ушло в пятки.       Царевич стоял посреди зала, там, где совсем недавно бился на клинках с товарищем. Его лицо не выражало удивления или злости — лишь разочарование.       — Не переживай, твоих ушей не коснулось ничего важного. Иди.       Я оглянула окно. Чёртовы шторы едва-едва, но пропускали солнечный свет. Оправдываться было глупо. Внутри я кричала от ужаса и тут же ликовала — ведь кара небесная на меня не обрушилась. Видимо, Лев считал меня за дурочку, которая ничего не понимает. Даже если и нет — что я могу сделать, кому слить информацию об изменниках, затаившихся в самом сердце государства? У меня нет ни телефона, ни компьютера для выхода в интернет. Даже если бы и был — пользоваться техникой я не умею. Телевизор не в счёт. Да и зачем мне рисковать своей головой? Сразу же понятно станет, кого казнить за предательство Призраков. Недопризрака под колпаком.       Стоило отступить ужасу обнаружения и запереться в своей комнате, как волной снёс смысл подслушанного разговора и признание Яна. Не всё так гладко у друзей-повстанцев. Ян действительно мог наследить. Придут за ними — и меня тоже порешат. Нужно было валить из этого чёртового штаба, пока не стало совсем поздно. Но как? И куда идти?       К единственному родному человеку, оставшемуся у меня на этом свете. Призраки его не найдут. А я — тем более.       Это будет меньшей проблемой, если бы только Лев отпустил меня по доброй воле. Вместе с лекарством — ведь я понятия не имею, где он его прячет, и в штабе ли оно вообще. Во время уборок я позволяла себе досконально изучать каждый шкафчик, каждую полку. Искала даже в книгах — в детстве матушка вырезала в них тайники, чтобы прятать деньги от соседей, которые могли посягнуть на наше имущество. Всегда делала это за моей спиной — порча книг для меня была и остаётся кощунством. Но ничего, похожего на лекарство мне не удалось найти, но попытаться стоило.       Прав был Кузьма. Не понимаю, не хочу понимать. Мне свобода нужна, но начинать стоит не с государственной, а с личной.       Даже если моя свобода — это холод простуженных стен и бесконечное одиночество.       Пусть я и боялась, что Царевич придёт с разборками, однако когда постучались в дверь, то оказался совсем не он. Шепелявый голос Кузьмы ворвался в мой вечер.       — Одевайся как-нибудь не сильно прилисно, насколько эти сарские смотки в скафу посволят. Идём в бар!       — Чего? — опешила я.       — Того. Саревись прикасал всять тебя с собой на выласку. Послусаес, сто народ думает о Саре-батюске. Пойдём-пойдём, мы ненадолго, мне савтра на смену выходить.       Свобода пахнет морозным воздухом городских улиц. Я сделала глубокий вдох — точно глоток долгожданной воды. Декабрь вступил в свои права со всей силы — я точно ощущала это на покрасневших щеках и кончиках пальцев, не укрытых перчатками. Пока Царевич забирал себе всё солнце, мне доставалась тьма ночных улиц, выкладывавших мне дорогу в бар. Я не могла поверить, что он разрешил мне покинуть штаб, особенно после случившегося днём. Может, приказал Кузьме избавиться от меня? Подальше от штаба — вывести живого человека из квартиры проще, чем вынести труп.       Но Кузьма был настроен весьма весело. В голубых глазах плясали чертята. Пусть мы и не были очень близкими друзьями, но прошлые разговоры дали мне понять, что Кузьма хорошо ко мне относится. Надеюсь, если Лев что-то и приказал — у Кузьмы не поднимется рука сделать это.       Дана вывезла нас из центра города и бросила в паре кварталов от места назначения. Дальше мы с Кузьмой добирались пешком, условившись через пару часов встретиться у Объездного моста.       — Кузьма, зачем нужно было брать меня с собой? — осторожно спросила я то, что постеснялась спросить при Дане.       — Саревись прикасал, — пожимая плечами, отвечал Кузьма.       — Но ты же говорил, что лучше мне не ввязываться в это ещё сильнее.       — Не я ресаю, скасал зе, — в голосе — ни капли раздражения. Спасибо ему за это. Хоть с кем-то я могла говорить более-менее честно, без страха задавать глупые вопросы.       Я остановилась и позволила Кузьме пройти чуть-чуть вперёд, прежде чем он заметит моё замешательство. Он обернулся, спрашивая одним взглядом: «Ну что опять?».       — Он приказал тебе что-то сделать со мной?       Под ногами было скользко, но Кузьме было так же сложно передвигаться, как и мне. Убежать от него сложно, но можно.       Я ожидала, что стоит мне задать этот вопрос, и он не сможет скрыть правды. Кузьма не умел блефовать — всё, о чём он думал, всегда тут же отражалось у него на лице. Но вместо того, чтобы напрячься, он прыснул от смеха:       — Да расслабься узе. Не буду я тебя убивать. Пойдём, глупыска. Хотя твоя насторозенность — похвальна.              Выдохнула с облегчением. Пока мне ничего не грозит.       Ветер со спины подгонял добраться побыстрее, чтобы поскорее укрыться в помещении. Я в миг соскучилась по отапливаемой квартире, замёрзшему мозгу сидеть в плену показалось не такой уж плохой идеей. Встряхнула головой, прогоняя эти мысли. Пусть я и на свободе, но уйти, не попытавшись выудить лекарство — не могла.       Мимо, пошатываясь, прошла толпа пьяных работяг. Я никогда не была в этом районе. Он выглядел даже менее благополучным, чем тот, в котором я жила раньше. Несмотря на волчий холод на улице кипела жизнь — вечер не был совсем поздним, лишь конец рабочего дня. Зимняя тьма создавала иллюзию ночи, но беглые прохожие её умело сокрушали. Между обшарпанных бетонных построек сновали люди — лица мрачные, озиравшиеся, настороженные. Кто-то попроще, такие же, как мы, резко выделялись на фоне остальных — ведь они спешили домой, чтобы не нарваться на неприятности. Как я когда-то торопилась после работы в пансионате.       Если я буду хорошо себя вести, меня станут выпускать из штаба чаще. Возможно, я услышу что-нибудь о дяде и даже смогу передать с кем-нибудь послание ему. Главное, чтобы Кузьма ничего не заподозрил.       Я остановилась перед дверьми бара с яркой неоновой вывеской «Рюмочная». Её было видно за километр — один из немногих источников освещения на улицах, где фонари работали через два. Я решила, что слишком всё усложняю — Кузьма верно дал понять, что будет только рад, если я уйду из Призраков.       — Сего састыла? Опять перезываес, что убью? — недовольно хлюпая носом, укорял Кузьма.       — Я могу тебе доверять? — точно этот вопрос смог бы препятствовать ему подставить меня. Я продолжала уповать на его неспособность скрывать ложь.       — Конесно, — без тени сомнений отвечал Кузьма.       — Я думаю о том нашем разговоре. И хочу попробовать… уговорить Льва отпустить меня, — на всякий случай уточнила я. — Но дорога домой мне заказана.       Мою комнату наверняка сдали кому-то другому, вещи растащили соседи, а в пансионате будут вопросы о том, куда я исчезла вместе с похитителями очищенного подопечного. Того гляди, посчитают, что я сообщница, и очистят, как преступницу.       — У меня остался один родной человек, который мог бы помочь вернуться к прежней жизни, но я не знаю, как его найти. Могу я поспрашивать в баре о нём?       — Давай, — оживлённо согласился Кузьма. — Я тозе могу. Как его имя?       — Захар Вдовин. Его могут знать под другим именем, поэтому шансов мало… Но попытаться стоит.       — Отес? — уточнил Кузьма.       — Дядя.       — Попробуем.       В баре пока было тихо — разгуляться ещё никто не успел. Мрачная, давящая атмосфера лезла из заплесневевших углов. Пахло сырым деревом, спиртом и перегаром тех, кто никогда не просыхал. За барной стойкой прятался старенький бумбокс, из него с помехами доносился старый рок.       Мы заняли крохотный столик в углу бара. Кузьма заказал два пива и корзинку гренок. Добротная подавальщица приняла заказ, окинув меня каким-то непонятным взглядом. Я заозиралась — девушек в баре было немного. Одни пили наравне с мужиками, умудряясь о громко спорить с пивной пеной у рта, другие — сидели на коленках у тех, кто выглядел поприличнее.       Я увидела знакомое лицо — круглое, с невинными голубыми глазами и пьяной улыбкой на пухлых губах. Моя соседка Аня. Она играла в карты в компании мужчин и ещё одной девушки. Далеко же она забралась от дома. Её дружка, который меня избил не столь давно, в баре не было.       — Давай поменяемся местами, — отвернувшись, предложила я Кузьме. Тот не стал расспрашивать — теперь я сидела спиной к залу, натянув капюшон толстовки на затылок.       Нам принесли пива. Кузьма поблагодарил даму и залпом осушил свою кружку. А, это так, для разгона? Надеюсь, мне не придётся тащить Кузьму на себе до самого моста — путь неблизкий. Сама я не притронулась к пиву.       — Рассказы про своего дядю, — затеял разговор Кузьма.       Мы за этим пришли? Почесать языками? Чего я жалуюсь, мне же лучше, если Захара удастся отыскать.       — Что рассказывать? Ему лет за сорок, светлые волосы… Я на него очень похожа.       — По этому нисего не понять. Сем он санимается? В каких кругах о нём могли слысать?       — Да хоть в этих, — с раздражением выдохнула я, вспоминая дядю. — Чем занимается — не знаю. Вроде куплей-продажей всякого барахла. Он никогда не сидит на одном месте. Надурит одного — бежит в другой район. У него, видите ли, свой бизнес. Только бегать приходится по городу — везде врагов нажить сумел…       Язык у меня не развязался, и пьяная атмосфера нисколько не туманила разум — я решила, чем больше Кузьма будет знать о дяде, тем легче его будет отыскать. Вернее, нужно сделать так, чтобы он сам меня нашёл. Но как дать понять это человеку, который не хочет, чтобы его нашли? Только если он будет точно уверен в том, кто его ищет.       — Нам его не найти. Он должен сам узнать, что я его ищу. Если будут вопросы, кто спрашивает — говори, племянница.       — А недоброзылателей его не боисься? Если сдесь кто-то есть, до моста мы мозым не добраться.       Сомнение в голосе Кузьмы мне не понравилось, но варианта лучше я не могла придумать. Я успела пожалеть, что рассказала о дяде настолько подробно.       Кузьма увидел в растерянность в моих глазах и поспешил преободрить:       — Нисего, я быстро бегаю. А ты?       — Так себе.       Он усмехнулся. Было не понять, помешает ли этот факт его решению помочь мне или нет.       Заметив, что я так и не притронулась к пиву, Кузьма многозначительно кивнул на кружку. Я помотала головой, и он придвинул её к себе. Мне заказал сидр — единственный напиток без градуса, который тут только подавали. Он оказался кислым, яблочный осадок скрипел на зубах.       Люди всё пребывали. Подтягивались постояльцы — менее скромные чуть ли не с ноги они выбивали дверь и кричали подавальщице:       — Аглая! Водки нам!       Звенели рюмки. Подавальщица чудом успевала подойти к каждому столу. Одним — разлить водку по рюмкам, другим — сказать, что пока не заплатят, ни капли больше не плеснёт.       — Аглаюшка, я с получки всё отдам. Ну плесни, родная, ты же меня знаешь! — умолял мужчина с желтушным цветом лица.       — Больше в долг не наливаем, — упрямилась подавальщица.       — Почему? — интересовался худощавый собутыльник с глубоко впалыми в череп глазами.       — Потому что с вас хрен вытрясешь. Вон, Сенька — тоже обещал с получки заплатить, а сам замёрз в сугробе. И с кого спрашивать? С его жены, которая теперь едва концы с концами сводит?       — Как Сенька? Наш Сенька? Когда? — схватился за голову желтушный.       Аглая с сочувствием взглянула на товарищей. Она выглядела удивлённой тем, что постояльцы не в курсе кончины своего товарища.       — Да позавчера. Вы не знаете? Ладно, — она поставила на стол две рюмки и долила, всё что осталось на дне, боязливо озираясь на хозяина за барной стойкой. — Помяните хоть.       Товарищи низко склонили головы в скорби. Худощавый украдкой стёр слезу с уголка глаза и хлюпнул простуженным носом.       — Нужно заглянуть к Ксюше. Как она теперь одна с малышами?       — Я досок каких-нибудь найду, с сыном гроб сколотим… — вторил желтушный.       Я с сожалением вздохнула. Сколько таких историй слышала от постояльцев пивнухи, в которой раньше работала, от соседей по квартире, от нянечек в пансионате. Дело даже не в зиме: круглый год люди умирали от болезней, голода, несчастных случаев. Одного скосил цирроз печени, другого — прирезали в подворотне. Иногда я поражалась тому, как нищие при такой высокой смертности ещё не выродились. Но всё было просто: размножались они так же уверенно, как и умирали.       У меня никогда не будет детей — зареклась давным-давно. Я искренне не понимала тех, кто при таком уровне жизни заводил семью. И ведь не одного ребёнка — рожали постоянно, многих хоронили ещё совсем крохами. Матушка только успевала выхаживать чужих младенцев, но иногда и она была бессильна — не хватало ни лекарств, ни условий для выздоровления.       Я в нашей маленькой семье была единственным ребёнком, и то, как мне кажется, случайным. Матушка никогда бы не призналась в этом, но я понимала всё — никто и никогда не видел её с мужчиной, а дядя упрямо молчал, когда я спрашивала его о своём отце. Было грустно только самую малость, что у меня нет братьев и сестёр — ведь когда матушки рядом нет, положиться мне было не на кого. Но с другой стороны — матери-одиночке было бы тяжелее, если бы помимо меня подрастали другие проблемы.       Лет до семи отца мне заменял дядя — он жил с нами, приносил хоть какие-то деньги, заботился о нас. Захар учил меня читать и писать, гонял по двору мальчишек, которые смели меня обижать, был рядом, пока матушка пропадала в больницах. Много раз я видела, как он приходил с работы уставший и разбитый, но искренне улыбался, когда я выбегала ему навстречу.       Стоило мне подрасти, и он ушёл с ненавистной работы и попытался наладить собственный бизнес. Пару раз возвращался домой с разбитым носом и резаными ранами. Я помню, как матушка ругалась с ним, пока зашивала, уговаривала бросить это дело. Они сильно повздорили, и дядя ушёл — чтобы его проблемы не отразились на нас. С каждым годом мы виделись всё реже и реже, но я неизменно получала на дни рождения книги и его тёплые объятия. Я помню, как он сгрёб меня в охапку и успокаивал после ареста матушки: на тот момент прошло уже несколько недель, прежде чем он обо всём узнал и навестил меня.       Сейчас я нуждалась в нём не меньше, чем в тот момент.       Только я уже давно не маленький ребёнок. Огромный минус быть взрослым — никто не придёт, не защитит, не решит твои проблемы.       Я приступила ко второй кружке сидра и всё ещё не понимала, зачем мы сюда пришли. Кузьма иногда оставлял меня, чтобы поздороваться со знакомыми — ума не приложу, откуда он знает этих людей. Он стоял у барной стойки, когда его узнали.       — Кузя, засранец, куда пропал? — рослый мужчина с шрамом на брови по приятельски хлопнул Кузьму по плечу. Тот расплылся в беззубой улыбке:       — Горбас! Да вот, с подругой ресыли пропустить по стаканчику, — Кузьма махнул рукой на столик, за которым сидела я. Я натянуто улыбнулась, подыгрывая ему.       — Какая куколка! — в восхищении присвистнул Горбач. — Нахрен ты ей сдался? Малышка, я посимпатичнее буду!       Глубже спрятав лицо под капюшоном, я отвернулась. Ещё не хватало привлечь к себе лишнее внимание.       — Не смущай её, — осадил приятеля Кузьма.       Дальше они разговаривали, как старые друзья: обо всём и ни о чём. Расспрашивали об общих знакомых. Ничего провокационного, что могло бы намекнуть о готовящемся перевороте. Складывалось впечатление, будто мы и впрямь пришли сюда просто так — отдохнуть и выпить, а не выполнять некое тайное задание Царевича.       Разговор приятелей плавно перетёк в обсуждение работы. Кузьма даже не старался: Горбач сам начал жаловаться:       — Рождественские в край обнаглели. Смену удлинили, а зарплату задерживают третий месяц.       Кузьма понизил голос до шёпота, и я с трудом сквозь шум и музыку смогла различить:       — У них важный госсакас, поэтому вызымают все соки из людей. Нузно согласовать, чтобы все расом не высли на работу, остановить происводство. Тогда у них не будет другого выбора, кроме как прислусаться к нам.       В отличие от Кузьмы, Горбач не пытался говорить тихо. Его голос басом разносился по бару, и я стала замечать, что не одна подслушиваю их разговор.       — Дело говоришь. Всё равно терять нечего — всех не уволят. Нервы у мужиков уже на пределе. Я позабочусь о том, чтобы станочники в понедельник не заступали на смену.       — Прокатчики тозе будут бастовать. Только этого мало. Нузно в качестве требования выдвинуть офисыальную регистрасыю профсоюсов.       — Деньги нам может и выплатят — первый раз бастуем, что ли? Но профсоюзы для них это слишком.       — Говори тисе, — попросил Кузьма.       — А нам что, есть что скрывать? Все свои вокруг. Да, мужики? — громко стукнув кулаком по барной стойке, Горбач окончательно привлёк к себе внимание всего бара.       — О чём вы там шушукаетесь, черти? — заплетающимся языком спросил желтушный — за счёт милосердного сердца Аглаюшки им удалось уже раз пять помянуть покойного Сеньку.       — Да вот, хотим потребовать справедливости! Зарплаты, улучшения условий! Создания профсоюза, в конце концов!       — С профсоюзом вы загнули, конечно. Тут всю структуру перешивать придётся — одни Рождественские, даже если бы вдруг захотели, ничего не сделают, — на удивление трезво рассуждал худощавый товарищ желтушного.       Казалось, все присутствующие в баре работали на одном и том же заводе.       — Это у Императора просить надо, — присоединилась к обсуждению компания, игравшая в нарды. Прекратили игру и картёжники, и девчонки, включая Аню, напряжённо притихли.       — Побойтесь Бога! Как вы собираетесь это делать? — всплеснул руками хозяин рюмочной по ту сторону барной стойки.       Обстановка накалялась. Со всех сторон сыпались предложения: согласовать действия с другими предприятиями, организовать глобальную забастовку.       — Ко дворцу идти нужно! — кричал громче всех самый смелый.       — Я вас сейчас разгоню! — буйствовал хозяин. — Что вы тут затеяли? Восстание? Да вас всех в расход пустят!       — Не восстание, а мирное шествие с прошением! — успокаивал его Горбач. — Давно пора быть услышанными!       Кузьма, начавший бурную дискуссию, теперь тихонечко отсиживался в сторонке, будто был не при чём. У меня в голове не укладывалось, как ему только удалось заставить весь бар говорить о том, что ему нужно, не будучи главным оратором.       Нашлись и несогласные. Пытаясь отрезвить товарищей, картёжники стукали кружками, расплёскивая пивную пену по столам и восклицали:       — А о своих семьях вы подумали? Что с ними будет, когда нас всех почистят?! Вы как хотите, а я не хочу повторить судьбу Валевского. Тот толкал подобные разговоры на площади, помните? И где он сейчас? Я не хочу, чтобы из-за ваших бредней меня почистили! Так что заткнитесь, ублюдки!       — Всех не почистят! — не унимался Горбач. Отодвинув кружки, он забрался на стойку и встал в полный рост. Хозяин в страхе отпрянул, спасая посуду. — Мы нужны стране! Посмотрите на свои руки! — Он выставил вперёд ладони, демонстрируя намертво въевшуюся в трещины кожи грязь и окаменевшие мозоли. — Этими руками мы приносим заржавшимся аристократам деньги! Благодаря нам Рождественские шикуют в своём особняке на набережной! Неужели мы просим так много? Всего лишь своевременных выплат да человеческих условий труда! Вы не устали искать подработку на стороне, лишь бы ваши матери, жёны и дети не голодали? Мы достойны быть услышанными! Им не порешать всех нас!       — Верно, почистят таких зачинщиков, как ты, и всё останется как прежде! Не впутывайте меня в это дело! — грубо взяв под руку подружку, главный противник идеи направился к выходу из бара, и вместе с ним ещё несколько человек.       — Ну и пиздуй, ссыкло ебаное! — кричал им вслед Горбач под одобрительные возгласы оставшихся.       — Чё ты сказал? — взбесился картёжник.       За штанину Горбача попытались стянуть с его пьедестала. Тот не дал себя схватить и пнул в лицо нападавшего — тот отлетел на два метра и упал плашмя на спину. Горбач спрыгнул вниз и врезал по лицу первому, кто попался под руку. К нему присоединились те, кто поддерживал идею забастовки — а их в баре оказалось немного больше, чем противников.       Завизжали девчонки, разбегаясь по углам. Вместе с хозяином за барной стойкой спряталась Аглая. Я подскочила на ноги и вжалась спиной в стену, готовая удрать, как только освободится путь к выходу.       Кузьма закатал рукава. Его глаза заволокло холодом, а лицо вмиг посерьёзнело. Он не бросался на людей первым, но не давал достать себя: по-медвежьи тяжёлым хватом скручивал нападавших и валил на пол. Летела и билась посуда, переворачивались столы и стулья. Кровь из разбитых носов щедро брызгала на пол. Поверженные поднимались и точно разъярённые звери вновь нападали. Как они только разбирали в этой суматохе, кого бить, а кто свой?       — Пригнись! — крикнул мне Кузьма, заметив, что я не знаю, куда деться. Я послушалась — резко присела как раз в тот момент, когда чьё-то тело упало прямо на стол, за которым мы с Кузьмой встречали этот вечер. Кто мог знать, что он закончится именно так? Как мы уйдём отсюда?       Боязливо я выглядывала из-за перевёрнутого стола — тот стал мне отличной баррикадой. Сердце стучало в висках. Я не отводила взгляда от Кузьмы — только бы он не бросил меня здесь!       Боковым зрением заметила, как хозяин рюмочной потянулся к телефону, висевшему на стене. Ещё не хватало, чтобы сюда заявились жандармы!       — Телефон! — закричала я, привлекая внимание Кузьмы.       Он мгновенно отреагировал на мой голос. Это было его ошибкой — картёжник воспользовался замешательством Кузьмы и ударил его по челюсти. Голубые глаза заплыли — он стал оседать на пол, теряя сознание.       Мне пришлось взять дело в свои руки. Аккуратно, по стеночке, я поползла к барной стойке. Перемахнув через неё одним прыжком, схватила за руку хозяина, набиравшего номер. Тот грубо оттолкнул меня, и я повалилась на спину. Разбитое стекло впилось в ладони, а разлитый алкоголь защипал раны. Не оставляя попыток предотвратить звонок, я вновь повисла на руке хозяина.       — Отвали! — кричал он, пока я пыталась повалить его на пол. Он замахнулся уцелевшей бутылкой, готовый разбить её о мою голову. В панике я вжала голову в плечи, зажмурилась, но не отцепилась.       Рука с разбитыми костяшками перехватила бутылку.       — Старик, сачем куда-то свонить? Всё сакончилось, — ещё никогда я так не радовалась шепелявому голосу Кузьмы.       Я выглянула из-за барной стойки. Несколько тел лежали на полу — кто-то стонал, кто-то оставался без сознания. К счастью, в драке победили наши. Многие дали дёру — не хватало лиц с обеих сторон. Горбач расхаживал по бару, точно главный.       — Ну и зачем до греха было доводить? Огребли, так огребли, — спокойным голосом говорил он, поднимая избытых им картёжников на ноги.       — Вы мне весь бар разнесли! Сколько товара побили! Кто всё это компенсировать будет? — брызгая слюной, вопил хозяин. Аглая поднялась, отряхнула фартук, мрачным взглядом окидывая помещение.       — Первый раз что ли, — тяжело вздохнула она.       — Не кипишуй, отец, уладим этот вопрос, — выворачивая карманы отключившихся зачинщиков, успокаивал хозяина Горбач.       Кузьма выволок меня из-за барной стойки, точно нашкодившего котёнка.       — Горбач, разберёшься здесь? Надо подружку успокоить, до дома проводить, — объяснялся Кузьма.       — Конечно, мы с мужиками тут порядок наведём, иди.       — И ещё, тебе знаком Захар Вдовин? — резко вспомнил Кузьма. Я усмехнулась — нашёл время спрашивать, раньше нужно было.       — Э, нет, брат, таких не знаю. А что? — Горбач вываливал на стойку немногочисленные деньги, собранные по карманам побеждённых.       — Нужно ему передать, что его ищет племянница.       — Попробую узнать среди своих, — пообещал Горбач.       — Спасибо, — они обменялись крепким рукопожатием. — Прокатчики не выйдут в понедельник.       — Станочники тоже, — ещё раз подтвердил Горбач.       В последний раз оглядывая бар, я столкнулась взглядом с Аней. Она узнала меня - глаза округлились, и без слов она спросила меня: "Что ты здесь делаешь?". В ответ я приставила палец к губам и помотала головой: "Ты меня не видела".       Мы вышли из бара. Я запахивала пальто на ходу, торопясь уйти как можно скорее. Кузьма держался за сбитую челюсть — было видно, что говорить ему больно.              — Ты как, не пострадала?       — Только руки, — выковыривая осколки из мелких порезов, говорила я. — Теперь я понимаю, почему у тебя зубов не хватает.       Пропустив шутку мимо ушей, Кузьма стал отчитывать меня:       — Сачем полесла? А если бы я не поспел?       Собирался снег — мелкий, колкий. Холодный воздух остужал голову, и я не спешила надевать шапку, чтобы поскорее привести мысли в порядок. И правда, зачем я пыталась помешать хозяину позвонить? Уже ведь решила для себя, что это не моё сражение, и я попытаюсь как-нибудь выкрутиться из договора с Царевичем. Давно ли я получала сотрясение мозга. Удар бутылкой мог оказаться смертельным.       — Если бы он дозвонился до архаровцев, из бара не вернулся бы никто. Это же не рядовая драка. Они бы узнали причину.       — Артур замял бы дело, — напомнил про мощного союзника Кузьма. — Больсе не подставляйся, я не хосю, чтобы ты пострадала. Как бы я объяснил это Саревисю?       Я понуро опустила голову. Кузьма отчитывал меня, а я мне было стыдно, ведь он искренне за меня беспокоится. Единственный, кому до меня было дело — я в этом полностью убедилась.       — Сильно болит? — спросила я вместо ответа, намекая на челюсть и сбитые костяшки пальцев.       — Терпимо, — поморщившись, отвечал Кузьма. — Давай договоримся, что Саревись не уснает подробностей этого весера? Особенно про твоё вмесательство. Обо всём буду докладывать я.       Мне это было только на руку — если я собираюсь просить отпустить меня, Лев ни в коем случае не должен посчитать меня хоть на толику полезной. Пусть лучше Кузьма расскажет, что я мешалась, паниковала, плакала. Пусть думает, что я ни на что не гожусь.       Невзрачный автомобиль среднего класса встретил нас у условленного места. Дана сменила чёрный фургон — очевидная осторожность.       — Какие вы потрёпанные, — присвистнула Данько. — Хорошо посидели?       — Как видис, — на удивление весело отвечал Кузьма. С таким же настроением он отправлялся в бар, и потасовка совсем его не испортила. — Друсья с воодусевлением встретили идею перемен!        — Твои друзья просто душки! — паясничала в ответ Данько. — Аптечка в бардачке.       Точно побитые псы, мы зализывали раны на задних сидениях. Кузьма протянул мне перекись и бинты — шипя от боли, я обработала порезы и передала эстафету товарищу. Он щедро полил костяшки кулаков, а заранее насыпанный в пакетик снег приложил к отбитой челюсти.       Я больше не чувствовала страха — лишь облегчение, что всё закончилось хорошо. Услышанный заговор Кузьмы и Горбача совершенно не волновал меня — для себя я решила, что не буду пытаться вникать, анализировать, помогать. Лев втянул меня в игру, в которой я не хотела участвовать.       Изо всех сил попытаюсь сделать так, чтобы один единственный раз он сыграл по моим правилам.