Закон неубывания энтропии

      Голые ладони обжигал металл обледеневшей лестницы, по которой мы карабкались вверх. Собирались в спешке — я оставила перчатки на тумбочке у зеркала, и с каждым прикосновением к новой перекладине вспоминала о них — тёплые, замшевые, они сейчас далеко, пока я, не способная ничем защитить свои руки от кусачего холода приближалась к эпицентру наступающей катастрофы, а именно — поднималась на смотровую площадку.       Воздух свистом ворвался в открытый Кузьмой люк, и мы вынырнули на крышу дома. Внизу простиралась Английская набережная, застыла во времени закованная в лёд Нева. Вечер освещался рядом фонарей. Они стояли прямо, смотрели вперёд — точно строй выдрессированных солдат. На набережной — ни души, даже ветер куда-то исчез — то было затишье перед бурей. Мы знали, что всё начнётся здесь и спрятались на крыше, точно кошки в засаде. Нам выпала роль наблюдателей, и мы заняли выжидающую позицию.              Со слов Кузьмы рабочие договорились рассредоточиться по городу, идти окольными путями — на мосту Поцелуев они смыкались в огромную толпу, двигаясь вдоль улицы Труда, выходили на Английскую набережную, после чего нетрудно было догадаться, что они повернут направо — прямиком к Зимнему дворцу, обители Императорской семьи. Лев неспроста выбрал именно эту обзорную точку для нашего наблюдения — в трёх домах от поворота.       — У моста Поцелуев, когда толпа хлынет сплошной массой, патрули только засуетятся и начнут предпринимать меры. Но вызвать подкрепление и стянуть силы они успеют только к моменту выхода восставших к Неве, — на карте, расстеленной на журнальном столике, Царевич провёл линию вдоль реки, прогнозируя столкновение на Английской или Адмиралтейской набережных. — Отправляйтесь по этому адресу.       Взгляд, не терпящий возражений был адресован мне. С каких только пор я стала приложением к Кузьме? Почему Лев не отправляет с ним Яна или Дану?       — Зачем? — спросила я. Кузьме объяснения не требовались, но я не хотела лезть в гущу событий без сколь-нибудь адекватной причины.       — Чтобы увидеть, как развернутся события на самом деле, — терпеливо объяснял Лев, но его глаза пылали огнём непонятного мне предвкушения. — Остальное Кузьма расскажет. Собирайтесь!       Поверхность под ногами заиндевела, каждый шаг делался на свой страх и риск — одно неверное движение и лёд, нарушая все законы гостеприимства, выпроводит тебя с крыши. А дальше — только вниз, целовать снежную корочку асфальта. Кровельное ограждение выглядело прочным: витиеватые голубые колонны доставали мне до груди, но страх высоты не отпускал, заставлял сердце пуститься в тревожный пляс.       — Зачем мы так рискуем? — не решаясь отойти от люка, я стала выпытывать из Кузьмы обещанные объяснения.       — Усреть истину, — Кузьма отвечал односложно, и что ему несвойственно — поэтично. Не знаю, что оказало на него такое влияние: покрытая льдом и снегом Нева, знаменитая архитектура центра Петербурга? Или он подбирает красивые слова, чтобы позже, как очевидец предстоящего события, написать книгу литературным языком?       — Нормально можешь объяснить? — злилась я, сверля взглядом спину Кузьмы — он стоял у самого края крыши и глядел вниз, но судя по тишине — пока ничего конкретного не наблюдал.       — А сто тебе не понятно? Сдесь с минуты на минуту происойдёт столкновение народа и представителей власти. И наса садася — садокументировать, как пройдёт «расговор».       Кузьма скинул с плеч рюкзак и выудил из него камеру. Она оказалась крупной, массивной, была обвешана дополнительными устройствами. Когда речь заходила о нуждах революции, Лев не мелочился. Я не ожидала, что нам придётся выступить в роли корреспондентов.       Чтобы укрыться от чужих глаз, которые совершенно случайно могут посмотреть в небо, Кузьма присел широкую колонну на углу ограждения, просунул объектив между соседними колоннами, и направил её объектив вниз.       — В рюксаке есть вторая камера. Восьми и тозэ снимай, — Кузьма легонько пнул рюкзак в мою сторону, настраивая камеру и запуская съёмку.       Перестраховщики.       Я подчинилась, и, затаившись за ограждением, тоже приступила к съёмке. Доставшаяся мне камера была маленькой и её легко было удержать в одной руке. Чтобы подарить своему телу немного контроля над ситуацией, свободной рукой я ухватилась за колонну.       По спине пробежали мурашки — и то было не от холода.       Рабочие шагали нестройно, но уверенно и ровно — никто не выбивался из первой линии, держались все вместе, часто переглядывались и одобрительно друг другу кивали. В красных от мороза руках мужчины и женщины держали иконы и портреты Императора — они обнимали их, точно родных детей.       Кто-то из глубины толпы затянул громкое и мелодичное:       — Боже Царя храни!..       И люди подхватили. Не сразу, но они смогли найти общий ритм. В перемазанных копотью лицах светилась надежда. С каждым шагом они шли всё увереннее, пели громче, улыбались шире. Дух единства витал по толпе, доставал нас на крыше. Сердце сжималось от трогательной картины.       Это не был мятеж или восстание. Люди собрались в большую семью и шли к батюшке-императору с просьбой быть услышанными. Никакой агрессии — лишь уважение и вежливое прошение.       Со стороны дворца на набережную стали стягиваться автомобили с мигающими маячками на крышах. Красно-синий свет раскрашивал бесцветный лёд и неубранные с обочин сугробы. Архаровцы высыпались из автомобилей, остановившихся так, чтобы перекрыть дорогу. Прикрываясь щитами, они выстроились в живую непреодолимую стену. Вопреки лицам рабочих — открытым и искренним, жандармы прятали свои за тёмным стеклом масок.       — Слиском далеко, нузно подобраться близэ, — ворчал Кузьма.       Пригибаясь, мы двинулись в сторону жандармов. Но крыша быстро закончилась — мы остановились на углу. К нашей удаче, здания здесь стояли вплотную — отличались лишь незначительной высотой. Чтобы подобраться поближе, нужно спрыгнуть на соседнюю крышу. На ней было хлипкое металлическое ограждение, возведённое под углом к покатой поверхности.       — Я не могу! Давай останемся здесь! — взмолилась я, боясь спускаться.       Тем временем внизу послышался строгий голос, усиленный ручным рупором:       — Именем Его Императорского Величества Государя Императора, ваше шествие является незаконным! Всем немедленно разойтись!       Не послушав меня, Кузьма спрыгнул. Пошатнувшись, он едва удержал равновесие на скользкой поверхности, и протянул мне руки.       — Всё нормально, я тебя поймаю! Прыгай!       — Я не могу, мне страшно! — всхлипнула я. Здесь слишком высоко. Если упадём — ограждение не выдержит и мы скатимся прямо под ноги толпы, которая и не думала останавливаться.       — Кира, на это нет времени!       Я бросила короткий взгляд на набережную. Движение рабочих остановилось, один из них выступил вперёд и прокричал так, чтобы все его услышали:       — Мы идём к Государю, чтобы просить его милости! Мы хотим, чтобы Его Императорское Величество помогло в решении нашей общей проблемы! Вот наша челобитная!       Мужчина размахивал листами бумаги над головой, демонстрируя доказательство своих слов.       Набрав полные лёгкие воздуха, я спрыгнула, приземлившись на ноги. Кузьма помог поймать равновесие, и только убедившись, что я твёрдо держусь на ногах, он подхватил камеру и поспешил к дальнему концу крыши. Металлическая кровля хрустела и изгибалась под его медвежьими шагами. Я тут же заскучала по предыдущей крыше, которая теперь казалась куда надёжнее, чем эта. Было стыдно за свои страхи и капризы — как бы не подвести Кузьму и остальных Призраков.       — Я повторяю! Всем разойтись! В случае неповиновения будут приняты меры! — голосил рупор, искажения громкоговорителя придавали словам истеричные интонации.       Толпа зароптала. Люди указывали на иконы в своих руках, пытаясь убедить, что они идут с Богом, а значит не могут желать зла. В первых рядах кто-то выкрикнул что-то неразборчивое — рабочие огляделись, потоптались на месте ещё немного и под убеждения кого-то из своих товарищей двинулись вперёд.       Третьего предупреждения не последовало. Короткий взмах руки — и архаровцы встретили людей огнём на поражение.       Я вздрогнула, услышав автоматную очередь. Глаза заволокли слёзы, а в горле образовался ком. Почему они стреляют? Люди даже не успели подойти, не говоря уже о причинении вреда служащим! Так легко и бессердечно приняли решение стрелять, не попытавшись развернуть толпу другими способами!       Первый ряд упал навзничь: кто-то с простреленной головой, кто-то среагировал и пригнулся к земле, только шальные пули настигали их и там. До ушей донеслись крики боли, возгласы истеричного недоумения. Началась давка: люди схлынули назад, толкая и роняя друг друга, наступали сапогами на упавших.       Те, кто не испугался, отвечали агрессией на агрессию: пусть они и шли с миром, но среди толпы нашлись люди подготовленные к такому развитию событий. Бесстрашные мужчины выбивали из рук архаровцев автоматы и дубинки, кидались на них с какой-то арматурой, прикрывали собой уносящих ноги женщин.       — Что они делают? — одними губами прошептала я. На лицо Кузьмы упала тень — прямо сейчас от терял своих товарищей по цеху, пока сам отсиживался в безопасном месте.       — Борются за свои права, — мрачно ответил Кузьма.       Он не хотел быть там — никто бы не хотел. И прекрасно понимал, что содеянное — его рук дело. Он посеял смуту, превратил безобидную забастовку в кровавую расправу. В едва скрываемой гримасе на его губах я прочитала сожаление, однако глаза оставались бескомпромиссными, осознающими — что и для чего делается.       — Не рабочие, — я медленно помотала головой, и указала пальцем на ближайший автозак архаровцев. — Они.       На дороге под нами кишели перемазанные в мазуте люди, и их грязные одежды и лица разбавляли люди в погонах, тëмной форме, пропахшей дымом беспорядков. Безжалостно, они валили на землю всех, кто попадался под руку — мужчин и женщин, старых и молодых. Замахивались дубинками раз за разом, выбивая из содрогающихся в слякоти тел неповиновение. Слышались крики и брань — рабочие не отступали, озверевшие от жестокости властей, они бросали в них взрывные смеси в стеклянных бутылках, собирались в группы и налетали на служащих, отбившихся от своих. Хрустели под ногами промокшие поломанные иконы, с которыми люди шли к Государю — с доброй волей и надеждой быть услышанными. Выбитые из рук или брошенные намерено, сотни напечатанных лиц Императора оказались втоптаны в грязь.       Я не заметила, когда пошëл снег — чистый, лëгкий, светлый. Такой обычно падает в канун Рождества, сулит надежду и дарит свет, пойманный от праздничных гирлянд. Он будто бы стыдливо пытался прикрыть акт бесчеловечности, развернувшийся на улицах Петербурга.       — Это было озыдаемо, — горько выдохнул Кузьма, не уводя камеры от бойни. — У Императора твëрдая рука и зэстокое сердсэ.       — То есть вы подговорили всех этих людей идти к Зимнему дворцу, заранее зная, что обрекаете многих на смерть, чистку и каторгу? — я округлила глаза, но тут же поморщилась от попавших в них снежинок. Снегопад усиливался и первым достигал нас на крыше, а после сплошной пеленой укрыл происходящее внизу. Только крики о помощи и жестокие возгласы свидетельствовали, что ничего не кончено. В какой-то момент снимать стало бесполезно — белый плен не позволял ничего рассмотреть, и обе камеры записывали наш с Кузьмой диалог.       — Иного выхода не было. Рано или посдно это бы происосло — с насэй помосью или бес. Присраки лис расдули фитиль, чтобы тот скорее достиг своей сэли.       — Царевич говорил, что хочет обойтись минимальным количеством жертв… — вспоминала я, разочаровываясь в искренности его слов.       — Это действительно малая кровь, — уверял меня Кузьма.       Как он мог так говорить? Так легко жертвовать своими товарищами? Не уж то амбиции превыше сочувствия? Я увидела его с совершенно другой стороны. Кузьма больше не казался мне милым, добродушным шепелявым парнем. Это был паук, соткавший паутину из сплетен, подговоров к движению. Он помог толпе прийти в лапы хищника, пусть сам и не пожирал несчастных — лишь загнал в ловушку.       — Станут ли люди после такого поддерживать Льва? — с сомнением спросила я, пряча лицо в шарфе, туже заматываясь в него.       — Ты задаëс неправильные вопросы, не о том заботисся! — на эмоциях отвечал Кузьма. Он не боялся повысить голос — вряд ли нас сейчас мог кто-то услышать.       — Виноват не тот, кто подстегнул рабочих и их семьи пойти на самоубийство. А тот, кто отвечает насилием на просьбу быть услышанными, на желание добиться справедливости. Как далеко он готов зайти, держась за своë превосходство над миллионами, за свои закостенелые взгляды? Сколько людей должно пострадать, чтобы ты поняла, кто настоящий враг? Сейчас спасшиеся закроются по домам, по подвалам, скрываясь от неминуемого возмездия, станут зализывать раны, плакать по близким, которых потеряли. Через некоторое время их обуяет такой гнев, такая злоба, что от дворца камня на камне не оставят. Если бы Император уступил, хоть немного пошëл навстречу своему народу, который клялся оберегать, точно родных детей, мы бы проиграли. Не осталось бы ни шанса. Медленно, но верно он бы выбрал путь содействия, а не борьбы и халатного истребления. И знаешь, я бы даже не расстроился.       В пылкой речи, наполненной чувством собственной правоты, растворилась шепелявость — все слова Кузьма произносил с напором, без искажения, я будто бы слышала их сразу у себя в голове, точно они — мои родные мысли.       — Но пока я вижу всë это, — Кузьма указал пальцем вниз, в кутерьму, за которой уже ничего нельзя было разглядеть, — единственное, во что я верю — что именно Царевич сможет всë изменить. Он другой. Он почти что один из нас. Если Император так поступил с собственным сыном — как думаешь, как он поступит с тысячами чужих? Сними розовые очки. Только через проливающуюся сейчас кровь своих соратников люди увидят безобразную истину и сделают правильный выбор. Они уже склоняются к нему.       Я кивнула, то ли соглашаясь, то ли просто в знак того, что всё выслушала. Захлопнула камеру — всё, что можно было снять, мы уже сняли. Кузьма последовал моему примеру.       — Пора уходить, сдесь тозэ становится опасно, — Кузьма схватил меня за запястье и потянул в сторону, откуда мы пришли, словно я могла не послушаться. Однако мне нестерпимо хотелось поскорее сбежать отсюда — туда, где тишина, где пахнет кофе, шоколадным печеньем и табаком.       Кузьма подсадил меня — я с трудом подтянулась, напрягая донельзя каждую мышцу в своих руках. Протянула руку помощи — и наша маленькая команда преодолела первое препятствие, успешно добравшись до люка.       Мы быстро спустились вниз по лестнице, нырнули во внутренний двор. Закоулками Кузьма вëл нас к штабу, но нигде не было пусто — тут и там встречались перепуганные петербуржцы. Кто-то был ранен и еле ковылял прочь, кто-то нëсся на всех парах — подальше, в безопасное место. Их будут искать. Чуть позже, когда всë уляжется и лишь кровь на снегу да осколки икон останутся воспоминаниями о прошедшей страшной ночи, начнëтся охота Константина. На всех, кто посмел пойти против него, или даже подумать, будто они имеют право о чëм-то его просить.       Я не понимала, почему он просто не выслушал этих людей? Почему не вернул зарплаты, как те хотели? Ведь это малое, что может требовать работающий человек — всего лишь заслуженный честным трудом кусок хлеба. Понятно, что он будет недоволен, если лишить его даже такой малости. Почему человек, у которого есть власть дать им это, выбрал путь крови? Неужели страх граждан ценнее их любви?       А Царевича — любили. Пусть он и не многое сделал за свою короткую официальную жизнь — его любили. Он открывал приюты, навещал больных в госпиталях, давал никому не нужным детям возможность получить образование, спонсировал школы за свой счëт. Именно таким и должен быть истинный Император. Понимающим и отдающим всего себя народу.       Бесконечный снег застилал обзор. Я почти выдохлась, когда мы добрались до штаба — путь до Фонтанки предстоял неблизкий, а добирались мы пешком, вернее — бегом. Я ввалилась в двери, и не раздевшись, присела на пол, не способная отдышаться и выкинуть выстрелы из головы. Они до сих пор гудели в ушах.       На удивление, нас встретил Лев. Он стоял в коридоре, словно ждал здесь всë время. В глазах — не подобающее ему беспокойство. Без привычной напыщенности, тихо, он спросил:       — Вы как?       Он не спросил «Удалось ли всё заснять?», «Был ли за вами хвост?». Первый вопрос, который его волновал — в порядке ли мы?       Кузьма устало помотал головой, отвечая наоборот своему жесту:       — Нормально. Но всë просло куда серьëснее, чем мы озыдали. Слиском много зэртв.       Словно потеряв контроль над своими эмоциями, Царевич поджал губу. Он явно не хотел, что бы мы видели, как ему жаль — но реальность оказалась более жестокой, чем он ожидал, что даже не смог совладать с собой.       — Видел по новостям. Кузьма, тебе лучше пока не выходить. На случай, если кто-то вспомнит, что ты толкал первые разговоры.       — Вас понял, — по-армейски соглашался Кузьма. В голосе слышалось облегчение.       — Я заварю для вас чай, — точно заботливая матушка, Лев поспешил на кухню. А может, торопился спрятать боль и смятение не за маской неуязвимости, а по старинке — отвернувшись. Именно это выражение, которое я увидела на его лице, помогло мне окончательно осознать — он делает всë правильно. И я хочу помочь ему как можно скорее смести тот мрак, который обволакивал Россию.       Той ночью я едва сумела заснуть. В оглушающей пустоте дома мерещились крики: злые и жалостливые, звериные и молящие, они смешались в какофонию, за которой я не слышала собственных мыслей. Едва заснув спустя несколько часов, я подскочила от ужаса и не могла отдышаться. Ничего конкретного в голове не сохранилось: так и не удалось понять, что именно меня так напугало, да и вникать в ночной кошмар совсем не хотелось.       Я не хотела включать телевизор, узнавать, чем закончилось вчерашнее противостояние. Но человек так устроен — он жаждет плохих новостей. Ему неприятно, страшно и больно их слышать, но он тянется к большему. «Ловить негатив» — любимое хобби человеческого мозга. Это как наркотик — заставляет организм встряхнуться, ощутить недоступные в конкретный момент эмоции. И я не исключение.       — Смуты и волнения потрясли минувшей ночью Санкт-Петербург! — скупо освещал события диктор. — Работники Северного Металлургического завода провели несогласованную акцию протеста. По предварительным данным тысяча человек вышли на Английскую набережную, направляясь к Зимнему дворцу. Мятежники оказались настроены агрессивно: мы получаем сообщения от очевидцев происшествия, цитата: «Я возвращалась домой после работы, когда увидела колонну людей. Трое мужчин заставляли меня присоединиться к движению, а когда я отказалась, один из них ударил меня по голове и выхватил сумку!». И это лишь одно из сотен заявлений. Пострадали магазины: разбиты витрины, вынесены товары на сумму более миллиона рублей. Силами жандармерии удалось разогнать толпу с применением слезоточивого газа и светошумовых гранат, задержано около двух сотен человек. Директор завода Дмитрий Рождественский заявляет, что руководство не раз вступало в переговоры с забастовщиками при решении локальных конфликтов, но к общему согласию им прийти так и не удалось. Личности организаторов акции сейчас устанавливаются.       Да как они смеют так нагло врать?!       Едва запахнув халат, не умывшись, я выскочила в общие комнаты. Призраки сидели в гостиной, а новостным источником служил ноутбук, расположенный на журнальном столике. Я хватала ртом воздух, не зная, какими словами выразить своё негодование. Торнадо, с которым я ворвалась, осталось незамеченным. Завороженные, все Призраки уставились в экран. Дана застывшими стеклянными глазами смотрела в экран, гневливо сопел Кузьма. На щеках Царевича ходили желваки, а Ян единственный отвёл взгляд в сторону, к зашторенному окну. Из динамиков доносился обвинительный приговор:       — Григорий Анатольевич Горбач обвиняется в организации восстания против Его Императорского Величества Императора Константина, именуемого Первым, и приговаривается к смертной казни через повешение.       — Сукин сын! — выругался Кузьма, сплёвывая в сторону. Уверена, что сейчас на его языке вертелись слова посерьёзней, но он старался держать себя в руках. Не тот ли этот Горбач, с которым мы столкнулись в баре? Станочник, кажется?       — Как же так? — спрашивала я, медленно подходя к дивану. — Я только что видела по телевизору, что личности организаторов устанавливаются!       — Это повтор… Когда надо, быстро работают, сволочи, — отвечал Ян.       Казнь считалась хуже чистки. Людей казнили только за особо тяжкие преступления, а именно — за государственную измену. В редких случаях — серийных маньяков. С момента изобретения инъекции — около пятидесяти лет назад, эшафот возводили лишь пару десятков раз. Повешение выбирали из соображений «собаке — собачья смерть».       Логика была простой — чистка — это очищение души, прощение Господа. На чистках даже присутствовали священники, принимали исповедь у осуждённых. Так, процедуру чистки приурочивали чуть ли не к церковному обряду. Ведь преступнику давали второй шанс, возможность прожить жизнь заново. А о том, что человек развивался максимум до уровня пятилетнего ребёнка, и то в редких исключениях — говорить не любили.       Быть повешенным — значит согрешить настолько сильно, что ты просто не заслуживаешь второго шанса.       Если бы мне давали выбор — я бы предпочла смерть собаки. Мне не нужна божественная милость, врученная человеческими руками.       Я узнала лицо Горбача, когда его показали крупным планом. Это, без сомнений, был он — нестриженные засаленные лохмы тёмных волос, шрам, рассекающий правую бровь. Камеру резко отдали в момент, когда земля ушла из-под ног приговорённого, а петля не отпускала — обнимала шею смертельной хваткой. Лицо Горбача побагровело, тело затряслось — то были последние попытки избежать неминуемой гибели.       Гримаса боли и страха исказила моё лицо, и я поспешила спрятать эмоции за ладонями. Ударил по столу Кузьма и резко вскочил, зашагав по комнате.       — Они… Они же всё наврали! Мы же там были, мы с тобой всё видели, Кузьма! Архаровцы первые открыли огонь! Люди даже подойти не успели!       Не знаю, чего во мне было больше в тот момент: гнева несправедливости или отчаяния безысходности. Голос дрожал, злые слёзы заволокли обзор. Дана бросила на меня яростный взгляд и выкрикнула:       — Хватит реветь и говорить очевидное! И без тебя все всё прекрасно понимают!       Веснушчатое лицо Даны раскраснелось. Она осуждала меня за плач, а у самой глаза на мокром месте — слёзы дрожали на глазных яблоках, но не скатывались по щекам, удерживаемые одной только силой воли.       Я прикусила язык и отвернулась, пристыженная. Лев захлопнул крышку ноутбука и подошёл ко мне. Я вздрогнула, когда он неожиданно обнял меня со спины. Изящные ладони легонько погладили меня по плечам, а голос обратился ко всем:       — Мы не позволим очернить память о павших и переиначить события. Не зря вы вчера рисковали: записи с камер будут весомым словом в умах людей, пусть даже власти будут всё отрицать. Кузьма, ты достал списки, которые я просил?       — Да, — сдавленным голосом отвечал Кузьма. Лев не давал ему возможности погоревать о друзьях.       — Передай их Руслану, он знает, что с ними делать. Ян, поможешь ему со счетами?       Ответ Яна начался с тяжёлого вздоха:       — Да, конечно. Всё равно ты меня не послушаешь.       Царевич отпустил меня. Его жест помог мне немного успокоиться, вернее выместил волнение от несправедливости другим — волнением от заботы, которую Лев ко мне проявил.       — Мы уже договорились. Средства будут перечислены от лица благотворительной организации в фонд пострадавшим во время волнений. Анонимно. Параллельно с этим запустим вирусное видео с настоящими событиями. Конечно, СМИ попытаются интерпретировать поступление денег на счёт рабочих как оплату за восстание, однако какая разница, что они скажут, когда люди увидят заботу о своих нуждах: не от лица Императора, а со стороны? Так мы подготовим народ к моему воскрешению.       — Так все поймут, что мятеж — твоих рук дело. И что жалкими деньжатами ты смываешь кровь со своих рук, — Ян возражал мягко, почти безынтересно. Словно бы он устал стучаться в закрытую дверь — ведь Царевич всё равно его не слушал и поступал по-своему.       — Ты смотрел запись, которую принесли Кузьма и Кира? Камера записала их занимательный, я бы даже сказал, сильный диалог. Кузьма, процитирую тебя: «Виноват не тот, кто отправил людей на заранее проигрышное дело. А тот, кто отвечает насилием на просьбу быть услышанными». Не уверен, что дословно, но мысль звучала примерно так.       Ночь, проведённая в тишине наедине с собой, на каждого из нас повлияла по-своему. Лев вновь вылепил маску сдержанности и уверенности в своих действиях — вчерашнее беспокойство, плескавшееся на дне его глаз, сейчас исчезло без следа. Стратегическое мышление вытеснило чувства, оставив только сухие факты.       Это было ужасно, но к своему изумлению, я понимала — что необходимо. Другой вопрос — Царевич изначально так и хотел поступить, или что-то заставило его изменить планы? Что это за бескровный переворот, раз погибло и пострадало столько людей? Или в этой крови нет его вины, пока он не отдаёт приказы лично?       Я даже могу представить, как он рассуждает. Он не стал причиной данного восстания — лишь ускорил неизбежное. Люди, может быть и без вмешательства подчинённых Царевича через месяц-два решили бы идти к Императору с петицией. Не Лев, так кто-то другой подстегнул бы их к этому. Ведь такое уже было, просто очень давно.       — Второе «Кровавое воскресенье», — неожиданно для себя пробормотала я вслух.       — Удачное наблюдение, — улыбкой одобрил мою мысль Царевич. — Как чуть больше ста лет назад: люди идут к Императору с прошением, а Император встречает их пулей в лоб. Так и началась Русская Революция.       Пошёл по протоптанной дорожке, хитрец.       Ему не нужно, чтобы кто-то другой вкладывал свои идеи в головы простого, но такого многочисленного народа. Лев хочет, чтобы люди думали то, что нужно ему — чтобы никто не опередил его, не воспользовался случаем. В конце концов, первые забастовки начались ещё до высвобождения Царевича из пансионата. Быстро, среагировав Лев умело взял чужие помыслы и свершения под свой ненавязчивый, но чуткий контроль.       — Не заигрывайся, — предостерегающе наставлял Ян.       Лев послал ему жёсткий, точно плеть, взгляд, и поторопился улыбнуться в своей привычной манере, чтобы смягчить ситуацию. В этот раз уголки губ приподнялись как-то неестественно, словно их насильно натянули чьи-то пальцы. На один единственный миг Царевич показался мне жуткой куклой-марионеткой.       Глупое сравнение. Любой из здесь присутствующих больше походит на марионетку, нежели Лев. Он — кукловод. Посмотрим, насколько умелый и изворотливый. Пока ему всё удаётся.       Раздалась скрипящая трель. Лев потянулся к карману, выудил телефон и ответил, выходя из комнаты:       — Да, Артур Александрович. Вы правы, утро совсем не доброе…       Ян и Дана разошлись по своим делам, только Кузьма остался стоять у окна, отвернувшись. Он держал спину прямо, руки, висевшие по швам, сжались в кулаки. Я не видела его лица, но вся его аура пропиталась болью и виной. Эти чувства подмяли под себя веру в правильность собственных решений. В голове Кузьмы велись расчёты, для которых не существовало формул: стоит ли дело таких жертв? Если остановиться сейчас, то все смерти напрасны и бессмысленны. Продолжить — значит, подвергнуть опасности большее число людей, и всё ещё не факт, что дело выгорит…       Что я могла сделать для него прямо сейчас? Никакие слова не смогут утешить Кузьму. Подбодрить его тем, что всё получится, что всё не зря? Разве это окупит жизни тех, кого он подставил? Сказать, что он не виноват — значит бессовестно солгать.       Мне нравилось считать Кузьму другом. Развернуться и уйти прямо сейчас, оставить его наедине с его горем — возможно, разумно, человеку в такие моменты никакие слова и утешающие жесты не помогут. Ему нужно пережить эти чувства, а при мне он будет сдерживать эмоции.       Но как я посмею ещё раз в мыслях назвать Кузьму своим другом, если брошу его одного?       Осторожно, точно к раненому зверю, я подошла, мягко взяла его под руку — напряжённые мышцы окаменели. Сказала самое безобидное, что пришло мне в голову:       — Всё пройдёт.       — Угу-м, — промычал Кузьма.       Мы минутку постояли в тишине. Я слышала громкий стук медвежьего сердца: сильного к действиями, но такого уязвимого в переживаниях.       Кузьма похлопал рукой по моей ладони, призывая отпустить его.       — Мне нузно к Руслану.       — К-конечно, — я поспешно отошла, пропуская его.       Храбрится.       Господи, если ты есть, помоги ему на его нелёгком пути.

***

      Заставить себя вернуться за чертежи и чтение технической литературы было той ещё задачкой. После увиденного на набережной оружие ассоциировалось исключительно с руками палачей. Поначалу я часто отвлекалась, раз пять отходила приготовить новый чай — старый заканчивался, а я прочла не более страницы.       В конце концов я убедила себя: это всего лишь бумага с каракулями. Книга не может никого убить.       Я даже обрадовалась, что Лев тянет с приобретением настоящего оружия. Убедить себя в безвредности знаний оказалось тяжело, что будет, когда придётся налаживать и приводить в боевую готовность настоящие винтовки и пистолеты.       Преодолев этот эмоциональный барьер, я возвела вокруг себя стены из знаний и сухого мышления, не позволяя просочиться личным переживаниям: ни о забастовке рабочих, ни о казнях по телевизору, ни о страданиях Кузьмы.       Чтобы загрузить себя ещё сильнее, я перешла к изучению оружия последнего поколения. Тут уже не прокатывало читать урывками по принципу «дальше само вспомнится». Приходилось включать голову, искать в наследственном отделе моего мозга фрагменты, которые помогут переварить новую информацию.       Так проходил мой день — в бегстве от воспоминаний о случившемся, в прятках от попыток думать, правильно ли поступает Царевич. Я возвела вокруг себя кокон и не заметила, как увлеклась слишком сильно.       Руки чесались притронуться к холодному металлу оружия, применить на деле знания, пробудившиеся ото сна. Услышать запах пороха, огня. Я почти ощущала его — призрачный, он витал вокруг, окутывал меня несуществующей дымкой и застилал взгляд, а множественные залпы занимали слух — выстрелы, которые мне чудились, складывались в мелодию: неотвратимую, как война, и безжалостную, как люди, нажимающие на курок.       В дверь постучали, и это вызволило меня из дурмана чужой памяти. Это не мои эмоции, не мои желания. Я решительно не хотела после всего, что видела, брать в руки оружие, и понятия не имела, какими силами придётся себя заставлять, когда Царевич скажет «пора». Наваждение напугало: что ещё пришло ко мне с открывшейся тайной о наследных знаниях? Чьи это мечты? Почему они смогли так ловко притвориться моими, что я ничего не заметила?       — А, занимаешься, — одобрительно закивал Лев, стоя в проёме. Он не дождался моего разрешения войти, не знаю даже, ждал ли.       Царевич присвистнул от масштабов беспорядка, который я развела в своей комнате. Между прочим, всё здесь структурировано: слева от кровати — штурмовые винтовки, у стола — гранатомёт Князева, на столе — справочники, к которым я периодически обращалась за уточнениями.       — Прошу прощения, что отвлекаю, но ты не могла бы мне помочь?       Наконец я стряхнула с себя странное чувство и усмехнулась:       — Кофе?       Царевич стал часто навещать меня. В короткие визиты он спрашивал, как продвигается моё обучение и нужна ли мне какая-нибудь дополнительная литература. Или же попросту отвлекал просьбами приготовить ему кофе, объясняя это не своей прихотью, а тем, что мне важно делать перерывы, чтобы не зацикливаться. Моя спина молча ликовала в такие моменты и благодарила Льва за его вмешательство — я всё время проводила то за столом, то на полу — сгорбленная, как креветка.       — Нет, — странная, проказная улыбка растянула губы Царевича. — Умеешь красить волосы?       — Пробовала пару раз — ответила я, вспоминая, как красила какими-то травами волосы одноклассницы. Тогда в церковной школе за вызывающий рыжий цвет досталось и мне, и ей — руки до сих пор помнят удары учительской указки. — Если это считается.       — Считается. Покрась мне волосы, — он протянул мне коробку с изображением яркой улыбчивой брюнетки.       — Зачем это? — удивилась я, крутя в руках краску. — Разве тебе не нужно сохранять внешность, чтобы тебя узнали и не посчитали самозванцем?       — Сейчас нужно, чтобы меня не узнали. Только давай займёмся этим в твоей ванной.       — Как прикажешь, — я пожала плечами, вставала, разминая спину.       Краска оказалась чёрной, как уголь. Пока я вмешивала содержимое баночек в нужной пропорции, Лев снял поло и уселся на табуретку посреди ванной комнаты в ожидании.       Его тело сильно изменилось со времён пансионата: болезненная худоба ушла, но позвоночник продолжал просвечивать сквозь кожу. На костях наросла небольшая мускулатура — Лев ежедневно фехтовал с Яном. Благодаря хорошему питанию с кожи сошёл синий подтон, но она оставалась бледной, матовой. Столько раз я видела Льва без рубашки и вообще без всего, сама раздевала догола, чтобы искупать — но если раньше его вид вызывал во мне жалость, то теперь я чувствовала облегчение, будто бы он всё тот же Лёва, и я внутренне радовалась, что у этого мальчика всё хорошо.       Царевич бросил взгляд через плечо, проверяя, всё ли у меня готово. Заметил, что я разглядываю его, и усмехнулся — меня передёрнуло от самоуверенности и издёвки в карих глазах. Я засмущалась, словно это я была топлес, а не он.       — Любуешься, нянечка? — спросил сквозь улыбку, показывая клыки под верхней губой.       Рука стала размешивать краску интенсивнее, а глаза уставились в миску.       — Было бы чем, — буркнула я.       — Ах, как обидно, — в голосе — ни тени того, что мои слова его задели.       Я взяла с полки над раковиной крем для рук и протянула его Царевичу.       — Намажь вдоль линии роста волос, шею и плечи.       — Это ещё зачем? — удивился Лев. Я закатила глаза — неискренне, но чтобы задеть его. Мол «не знаешь таких очевидных вещей». По-детски, но мне хотелось хоть немного сбить с Царевича эту высокомерную спесь.       — Чтобы пятен не осталось.       Он выполнил поручение. Мышцы перекатывались под кожей от каждого движения. Красиво. Если он может так нахально на меня смотреть и играть со мной в глупые игры, то я могу позволить себе полюбоваться им.       Осторожно, чтобы не дёрнуть и не сделать больно, я расчесала его светлые волосы и уложила их по пробору. Очень жаль прятать благородный медовый оттенок за этим бездушным чёрным цветом. Это кощунство — портить такую красоту. Но без лишних слов я приступила к делу с ощущением, будто мне принесли шикарную картину и попросили зашпаклевать её.       — Подробности будут? — спросила я, распределяя краску по первой длинной пряди. Лев наклонил голову назад, подчиняясь моим движениям, взглянул снизу верх.       — Нельзя, чтобы меня не узнали во дворце.       Кисточка чуть не выпала из рук. Я повторила шёпотом — казалось, что даже произносить эту мысль опасно:       — Во дворце?       Лев утвердительно кивнул, наслаждаясь замешательством на моём лице.       — Нам нужно пробраться туда завтра.       Я постаралась спрятать волнение в голосе и продолжила расспрос:       — Нам?       — Да. Ты и я. Ян не должен ничего об этом узнать, пока мы не сделаем дело.       — Но зачем? Мы нужны Императору больше всех остальных. Неужели нельзя никого другого послать? Или хотя бы взять кого-то потолковее, чем я.       Лев зашипел от боли — занервничав, я дёрнула за прядь слишком сильно, но тут же извинилась и ослабила свою хватку.       — После Второго Воскресенья Император в ярости, и он поймёт, что случившееся — моих рук дело. Тем более, что в народе всё прочнее укрепляется слух, что я жив и скрываюсь. А во дворце остался кое-кто, кто мне дорог. Отец захочет мне отомстить. Я должен вызволить его — сам.       О ком он говорит? Членов семьи Император не тронет — это и его семья тоже. Хотя и Лев когда-то был частью его семьи…       Может быть, это друг или слуга? Хотя вряд ли Лев станет так рисковать ради слуги.       Интересно, если бы опасность угрожала мне, Дане или Кузьме — Лев бы предпринял какие-нибудь действия? Не знаю, насколько я ценнее остальных, но уверена: если бы меня брали в плен, Царевич без лишней мысли подстрелил бы меня, чтобы трофей в виде наследницы Князева не достался Императору.       — Но это безрассудно — лезть во дворец! А если нас поймают? — не оставляла попыток отговорить Льва от этой безрассудной затеи.       — Не поймают, я всё продумал. И более того, я хочу, чтобы отец знал, что это был я! Я проверну дело прямо у него под носом. Пусть знает, что я не щенок, забившийся в угол. Пусть идёт по собственному дому и оглядывается, боясь, что я могу появиться в любое время.       — Но ведь тогда он усилит охрану, и потом, если понадобится пробраться во дворец по… какой-то причине, это сделать уже не получится, — чуть не сказала «по более весомой причине», но во время себя одёрнула — я ведь не знаю, кого Лев хочет спасти. Этот человек явно ему дорог, раз он готов рискнуть своей жизнью и исходом всей Революции.       Но Царевич не прислушивался к моим доводам.       — С каждым днём Призраки становятся сильнее — и усиление охраны неизбежно. Нет никакой разницы — произойдёт это сейчас или позже.       Настала моя очередь вздыхать — я не хотела в этом участвовать. Это всё равно что положить голову в пасть тигра. Лев перехватил мою руку в перчатке, не побоявшись, что та испачкана краской.       — Мы справимся! Верь мне, я знаю, что делаю.       В прикосновении поселилась дружеская поддержка, настойчивость, которая говорила как всегда одно и то же — не сомневаться в решениях Царевича, ведь он всегда прав и делает то, что необходимо. Я высвободила руку и зачерпнула новую порцию краски.       — Почему я должна в этом участвовать? Вот уж не думаю, что мои навыки могут пригодиться — тем более, что ты пока не дал мне пистолет и я даже не знаю, умею ли стрелять.       — Мне нужен на подхвате кто-то, кого никто не узнает и кому я могу доверять. Кузьма неповоротливый и крупный — а проходы там узкие, и действовать нужно быстро и осторожно. Данько должна оставаться в автомобиле, чтобы успеть нас перехватить. Про Артура и Яна, думаю, объяснять не нужно.       — Ян не должен об этом знать, я помню. Но почему вы не можете договориться? — я надавила Льву на затылок, заставляя наклонить голову вперёд, чтобы тщательно прокрасить волосы над шеей — теперь Царевич бубнил где-то снизу:       — Потому что он будет против. И боюсь, мне никак не удастся его переубедить. Методом исключения остаёшься только ты.       Не могу поверить, что я — менее безнадёжный вариант, чем всеми позабытый Руслан!       — Разве ты не можешь просто приказать ему?       — Он не послушает, — скрипя зубы, ответил Царевич. — Как бы мне не хотелось этого признавать. Если Ян узнает, может и силу применить, лишь бы удержать меня в штабе. Я не могу его в этом винить — всё-таки, он мой лучший друг и делает всё ради моего блага…       Было странно слышать, что Лев не может контролировать кого-то из Призраков. Особенно — что он сам в этом признался. С одной стороны — Ян присягал ему и обязан беспрекословно подчиняться. Но с другой стороны… Он — его лучший друг, и ему банально страшно за Льва, что с ним может случиться что-то плохое. Получается, проворачивая спасательную операцию в тайне от Яна, он не ставит его перед выбором: долг или дружеские чувства. На мой взгляд это даже благородно. Но если зреть в корень — Царевич рискует собой исключительно чтобы насолить отцу. Подростковая выходка.       — Одних волос будет мало, — я обошла Льва, чтобы прокрасить передние пряди и виски. Теперь я стояла перед ним, лицом к лицу. Он смотрел на меня, задрав голову, а я искала глазами светлые участки среди моря чёрного. Под его взглядом мне было неуютно, мороз пробегал по коже.       — Я понимаю. Что ещё посоветуешь изменить?       — Брови нужно будет замазать, они тоже светлые. И хорошо бы добавить какой-нибудь запоминающийся изъян — родинку, шрам, или накладную бороду. Тогда взгляд будет цепляться за эту черту и отвлекать от всего остального.       — Хорошая идея, — оценил Лев.       Закончив, я замотала волосы в пучок и натянула специальную шапочку на голову. Мазнула по бровям остатками краски, стараясь не сильно задеть кожу. Рисовала осторожно, трепетно, точно художник. Лев всё это время разглядывал моё лицо. Не выдержав, я сказала:       — Закрой глаза, вдруг краска попадёт.       — Не попадёт, — воспротивился Царевич.       Его хорошее настроение отталкивало. Буквально утром мы смотрели на казни людей, которых Лев чужими руками толкнул в петлю, я едва смогла отвлечься, и тут приходит он: вроде — по делу, а сам — флиртует со мной.       — Прекрати пялиться на меня, — я начинала злиться.       — Значит, тебе на меня можно смотреть, а мне на тебя нет? — Царевич растекался в улыбке, точно Чеширский кот.       — Я по делу на тебя смотрю…       — И я по делу. Ищу в лице проблески интеллекта. Не то погорим завтра, — шутил Лев.       От возмущения я хватала ртом воздух, точно выброшенная на лёд рыба. Наконец, совладав с собой, я нашла подходящие слова, чтобы осадить его:       — Да как ты можешь? После того, что… было вчера, что было сегодня. Люди погибли! Твоими руками! Кузьма не находит себе места, винит во всём себя. Ты считаешь, сейчас уместны твои шутки? У тебя вообще сердце есть?       Я сорвала с рук испачканные перчатки и бросила их в раковину. В глазах Льва — ни капли раскаяния. Не было его и в голосе:       — Не выставляй меня говнюком. Я не получаю удовольствия от мысли о чужой смерти. Но и ходить с кислой миной не собираюсь. То, что я умею скрывать свои переживания, не значит, что их нет.       — Уж не знаю, какие у тебя там переживания, но это — как бы выразиться — некрасиво — шутить в такие моменты. А когда из тени выйдешь, к народу, так же будешь себя вести?       — Не учи меня политике, нянечка — отрезал Лев. Пользуясь своим преимуществом в росте, он встал и навис надо мной, недовольный тем фактом, что я смею в чём-то его упрекать.       Но его поведение слишком сильно меня взбесило — я и не думала затыкаться. Я злилась за всех людей, которых завтра положат в могилы. За тех, кого прямо сейчас подвергают чистке. За детей, оставшихся без родителей, за родителей — оставшихся без детей. Моя боль катализировалась в гнев, и раз я — одна из немногих, кто может что-то сказать главному зачинщику происходящего безумия — я скажу, и плевать на последствия. Их не будет. Я слишком ценный ресурс для Царевича.       — Говнюк… Какое мягкое слово ты подобрал, чтобы охарактеризовать себя. Ты не говнюк. Ты сволочь!       Конечно, я знала слова похлеще — и Лев их заслуживал. Очень надеялась, что он понял, почему я выбрала именно «сволочь».       Обычно сдержанный, Царевич вскипел, как чайник. Видимо, ему давно так нахально не заявляли правду в лицо. Ян не в счёт — дружба развязывала ему язык и руки. Мне такого права никто не даровал — я взяла его сама. И тут же поплатилась за это.       Лев обхватил меня руками и потащил на себя. Я сопротивлялась, пинала его свободно висящими в воздухе ногами. Бесцеремонно и грубо Царевич уложил меня в ванну — я ударилась спиной и взвизгнула. Уперев руки в бортики, я попыталась встать. Одной рукой Лев толкнул меня, другой — начал поливать из душа ледяной водой. Я заверещала.       Вода оказалась настолько холодной, словно её качали напрямую из проруби. Она затекала в нос и рот — я не переставала кричать, штаны и домашняя рубашка мгновенно намокли и прилипли к телу. Я выставила вперёд руки, не позволяя воде попадать в лицо, тогда Лев отвёл руку в сторону и стал поливать макушку. Говнюк, самый натуральный говнюк! Вода продолжала попадать в глаза и рот, я закашлялась и наглоталась её ещё больше.       Перепуганные моими криками, в дверь ванной стали стучаться Призраки. Лев повелительно осадил:       — Никому не входить!       Я выдохлась и перестала кричать — до мозга только сейчас дошло, что если я не буду открывать рот, то не захлебнусь. Прикрыв руками лицо, я терпела, пока Льву не надоест измываться надо мной. Наконец, он вырубил воду, убрал душ и наклонился ко мне — я отвернулась. Тогда он схватил меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза.       Его лицо побледнело от злости, а на шее и висках выступили опухшие от напряжения вены. Вкрадчиво, медленно — чтобы я точно поняла, он произнёс:       — Больше не смей со мной так разговаривать. Не смей даже думать, что имеешь на это право. Считаешь, что раз ты мне нужна, то можешь делать и говорить всё, что хочешь? О нет, нянечка. Я бы мог заставить тебя сотрудничать другим способом. Но мы же хотим, чтобы всё было по-хорошему, к чему эти сложности?       Я кивнула, соглашаясь. Если он хотел меня напугать, то у него это вышло. До этого момента я прощупывала границы дозволенного мне, и только сейчас упёрлась в стенку.       — А сердце у меня есть, — отходя, продолжил Лев. — Шутил я, думая, что это помогает тебе отвлечься.       Да вы само благородство, Ваше Высосество!       Он вышел из ванной, оставив дверь открытой. В проёме я увидела три любопытных пары глаз: Кузьмы, Даны и даже Руслана. Насколько громко я кричала, что даже Руслан не поленился выйти из комнаты?       Я вылезла из ванны и встала на кафель, вытянувшись в полный рост, взглянув на них с вызовом: «Чего вылупились?». Кузьма и Руслан тут же отвели глаза, и я оглядела себя: промокшая насквозь зелёная рубашка демонстрировала те немногие прелести моего тела, которые позволяли хоть немного узнавать во мне женщину. Будучи обладательницей маленькой груди, я не привыкла носить бельё. И теперь все об этом знали.       — Как вам не стыдно, а ну проваливайте отсюда! — Дана погнала парней прочь из моей комнаты. Они вяло оправдывались, что не специально подсмотрели, но вулкан по имени Дана только сильнее плевался лавой и осуждениями.       Думая, что осталась одна, я распустила мокрую косу и принялась выжимать её. К моему изумлению, Дана вернулась и встала в дверях.       — Он тебя бил? — с несвойственным ей испугом в голосе спросила Дана.       — Что? Нет. Просто водой облил, — беспристрастно отвечала я. Эмоции покинули меня — осталось лишь неприятное саднящее чувство, точно зловонные крохи воды на дне глубокого колодца, в который кто-то плюнул.       — За что?       — Я назвала его сволочью, — что уж скрывать. Теперь получу нагоняй ещё и от Даны — ведь она так ревностно защищает Его Высочество. Не так давно убеждала меня, что на самом деле Царевич обо всех нас печётся и ему не всё равно.       — А-а-а… — понимающе протянула Данько, точно с ней это каждый день случалось.       Я не стеснялась раздеваться перед ней. Стянула с себя мокрую одежду, бросив её на кафель, и закуталась в махровый шоколадный халат.       — Знаешь, всё не так плохо. Иногда ему нужно говорить такие слова, — вопреки всем моим ожиданиям заявила Дана.       — Сама то пробовала? — язвительно бросила я. Не уж то в подруги мне набивается?       — Я же не сумасшедшая, — рассмеялась Дана. — Но к тебе у Царевича какое-то… особенное отношение.       Особенное? Ну да, облить человека ледяной водой — нестандартный подход! Не каждый удостоится такой чести!       — Нет у него ко мне никакого «особенного» отношения.       — Ну-ну, — хмыкнула Дана и наконец, оставила меня в покое.