Закон неубывания энтропии

      Мой мир перевернулся.       Обида на Льва растворилась, словно её и не было. Когда эмоции схлынули, точно отлив в море, я поняла, что злиться глупо — какие бы цели он не преследовал, всего его действия привели меня к этому моменту. Если бы он не пытался корыстно заполучить меня, я бы никогда не узнала о своём призвании.       Но столь ли корыстно? Правда ли то, что он говорил мне в потёмках своей спальни? О том, как его растрогали те конфеты, как он хотел подарить мне кров и безопасность? Или же он пытался всего лишь успокоить меня до момента, пока я не пройду проверку пистолетом Артура? Я устала гадать, что у него в голове. Сейчас все эти вопросы были неважны.       Отныне каждый день я посвящала книгам.       Я с головой погрузилась в своё наследие. Лев поставил передо мной стопку книг, посвящённых огнестрельному оружию. Здесь было всё об устройстве пистолетов, пулемётов, дробовиков, винтовок всех видов: штурмовых, снайперских, марксманских. Лев основательно приготовился к моему появлению в рядах Призраков: сказал, что если я чего-то не найду, то смогу поискать в его библиотеке, но сначала я должна обратить внимание на принесённые книги — он не знал, что именно может нам пригодится, и решать предстояло именно мне, поэтому я должна разбираться во всех видах ручного оружия. Это большая ответственность — руки охватывал мандраж от понимания, какая сложная роль выпала мне в бескровном перевороте Царевича. Пожалуйста, пусть мои знания не пригодятся Призракам.       Всё это оказалось безумно интересным. Я облизывалась над чертежами, с восхищением вчитывалась в тексты. Никогда бы не подумала, что это мне могут понравиться инженерные науки, хотя по физике в школе я преуспевала. Я могла не дочитать абзац и уже знала, что будет дальше. По большей части восстанавливала в памяти то, что хранилось в ней с момента моего рождения. Задача чтения всех этих книг заключалась не в том, чтобы я узнала что-то новое. Прощупывая границы своих возможностей, я раз за разом поражалась тому, насколько они обширны. Каждое открытие приносило в душу бурю эмоций — я знала столько, что без проблем могла бы разобрать, привести в чувство и снова собрать любое огнестрельное оружие. Я никогда не была бесполезной. Осознание этого факта дарило долгожданную эйфорию, которую я никогда не испытывала.       Конечно, были и пробелы. Новое оружие, созданное в последние два десятилетия было белым пятном в памяти, но это неудивительно: я унаследовала только то, что знал отец на момент моего зачатия. Благо, устройство и принцип действия отличались не сильно от версий предшественников, и эти пробелы были легко восполнимы благодаря прочной базе. Что-то принципиально новое изобрести не успели, или я на это пока не наткнулась, хотя скорости чтения позавидовал бы любой. Какой смысл сильно вдаваться в текст, который и без того тебе понятен и ты можешь рассказать всё дальше, почти дословно? Это поражало — насколько же масштабны и разнообразны знания моего отца, что я сейчас совершенно не испытывала трудностей в том, чтобы отличать друг от друга калибры, габариты, баллистические характеристики: числа не вызывали путаницы, а выстраивались в чёткую систему. Каждый параметр обоснован и понятен.       Уверена, что смогла бы гораздо больше, если бы оружие дали мне в руки. Одно дело читать об устройстве, а совсем другое — увидеть его воочию. Но Царевич сказал мне так:       — Пока что арсенал пуст, — и потёр затылок, словно это какой-то пустяк и неловкое упущение. — Но я обязательно достану и обеспечу тебя всем необходимым, однако это займёт некоторое время. Только скажи, что может понадобится.       И это вызывало трудности. Откуда мне знать, что поможет Призракам совершить государственный переворот? И кто будет вооружён? Кузьма? А может, Дана? Или рабочие с завода, которых Лев устами Кузьмы настраивал против Императора? Носить оружие и тем более использовать его по прямому назначению — такое нельзя доверять кому попало. Даже если Царевич будет абсолютно уверен в помыслах своей будущей «армии», это должны быть обученные люди, которые прошли специальную подготовку, а не прохожие, набранные с улицы. Вот чем он занимается в своём кабинете? Ищет наёмников и договаривается с ними о сотрудничестве?       Всю жизнь была против насилия, проще говоря, пацифистом. Мне неинтересно изучать историю, в особенности войны. Это вызывало неприязнь и отторжение: в любой войне погибало столько людей, но речь всегда шла только о знаменитых полководцах да правителях, которые одерживали победу или терпели поражение. О потерях среди военных и гражданских всегда говорили только в числах. Они — безымянные, обобщённые в цифрах. Всего лишь средство для достижения цели — чтобы очередной пухлячок у власти провозгласил себя правителем никчёмного клочка земли. Учителя говорили о ресурсах, которые приносила победа, и сухо — о жертвах, которые пришлось принести ради этой победы.       И теперь я изучала средства по уничтожению людей. Могла сама создать их — только дайте оборудование и материалы. И в будущем кто-то нажмёт на курок пистолета, который я починила, и отнимет чью-то жизнь.       Это было странное бремя, непонятное мне. Я задумывалась о других людях — о тех, кто изобретал и производил оружие, служащее смерти. Как они абстрагируются от этого? Мало кому приносит удовольствие причастность к чьей-то боли и смерти, разве что совсем отпетым подонкам.       Кузьме я сразу рассказала всё, что узнала о своём происхождении и способностях — мне не терпелось поделиться этим открытием. То, что он ни о чём не подозревал и очень сильно удивился, лишь повысило мою степень доверия к Кузьме.       — А ты окасывается опасная стучка! Небось есё и стрелять умеес?       — Не знаю, — я пожала плечами. — Пока не проверяли.       — Всё равно луссе тебя не слить, — Кузьма показательно отодвинулся от меня, а я шуточно наставила на него пальцы, сложенные в виде пистолета. Он вскинул руки, замотал головой, умоляя не стрелять в него.       — Паф! — не жалела я, и Кузьма, явно переигрывая, упал на пол, высунув язык — мол, умер!       Когда я поделилась своими рассуждениями о морали, он очень мудро и по-взрослому ответил:       — Твои опасения понятны. Попробуй всглянуть на ситуасыю с другой стороны — орузые редко испольсуют бесдумно, ему трудно попасть в руки всяких там маньяков. Оно презде всего: для саситы. Пистолет, который ты недавно починила, принадлезыт зандарму. И Артур воспольсуется им, чтобы пристрелить преступника, который угрозает чьей-то зысни. Отнимет зыснь, чтобы спасти сотни других. Ты не сситаес это благородным?       Он был прав, но кошки продолжали скрестись на душе. Соглашаясь с ним, не пытаюсь ли я оправдаться? Однако стала бы я отказываться от своего наследия, даже если оно смертоносно?       Нет. Я только обрела его. Это мой билет в счастливую жизнь: когда-нибудь потом, после революции. Сейчас я познавала своё дело и готовилась выплатить долг перед Царевичем за открытую им тайну.       Лев подозревал, что я унаследовала не только знания об огнестрельном оружии и боеприпасах, но и нечто посерьёзнее.       Атомная бомба. Одно то, что ему не пришлось объяснять мне это понятие, уже говорило о многом: в школе такого не преподавали. Ядерное оружие — средство массового поражения, работающее по принципу высвобождения энергии атома при делении его ядра. Взрыв, производимый им, поражает своими масштабами и наносит непоправимый урон территории, на которой он производится, и уносит тысячи жизней, стирая с лица всё: природу, здания, людей и животных.       Лев рассказал мне об отце:       — На момент знакомства с твоей матерью Кириллу Князеву было тридцать лет. Тогда он уже прошёл короткий курс в университете по направлению стрелково-пушечное и артиллерийское оружие. Год от силы — чтобы пробудить знания, как это делаешь ты сейчас, отработать их на практике и изучить, так сказать, новинки, возникшие, пока он подрастал. После он долго работал на службе у государства, показал себя блестящим специалистом. В основном занимался модернизированием старого: под его рукой менялся калибр, увеличивалась ёмкость магазинов, снижался вес, повышалась безопасность эксплуатации. Упрощалось и удешевлялось массовое производство. Однако он создал и принципиально новую конструкцию. Обрати внимание на гранатомётный комплекс Князева. Оснащён электронной системой управления огнём, позволяет подрывать гранаты непосредственно при достижении цели. Лет через пять твоему отцу это дело наскучило, и он подался в университет изучать принципиально новое направление: ядерную физику, после работал в разработке атомной станции — этот проект засекречен, как и многие другие. На момент твоего появления на свет у него уже были первые наработки проекта атомной бомбы, поэтому я более, чем уверен, что в ядерной физике ты тоже обладаешь достаточными знаниями. Мы обязательно проверим этот факт, но сейчас первостепенно, чтобы ты тщательно изучила первое: огнестрел. Вот, что сейчас для нас важно.       Даже спрашивать не стала, откуда он столько знает: Царевич скрупулёзно изучил историю Кирилла Князева. Меня ужасало, что он хоть и не знаком с ним, но знает гораздо больше меня — его родной дочери. Хотя любой, кто когда-то слышал об отце, знает его лучше меня. Мне же оставалось только довольствоваться этими обрывками высказываний: все они были о его профессиональной деятельности, но никак не о личности.       Перед сном я каждый вечер представляла: а какой он на самом деле? Он добрый, душа компании, или же замкнутый человек без друзей? Любил ли он мою мать? А она его? Почему она сбежала от него? Может, его семья оказалась против брака, и матушка решила, что проще сжечь мосты и исключить его из своей жизни, нежели довольствоваться званием любовницы? Или Князев воспользовался ею и бросил? И всякий раз, когда я задавала вопросы об отце, матушке было очень больно вспоминать его. Поэтому она о нём не говорила? Что отец скажет, когда увидит меня впервые, узнает, кто я? Обрадуется, обнимет, или оттолкнёт меня, скажет, что у него нет детей, что я пытаюсь его обмануть? По-настоящему я ничего не знала о его жизни и только и могла, что строить догадки.       Мне непременно хотелось его увидеть — пусть даже не в живую. Узнать, я больше похожа на отца или на матушку? В один из дней я попросила у Льва какое-нибудь устройство, чтобы выйти в интернет.              — Зачем тебе? — спросил он настороженно. Не хотелось признаваться, поэтому я замялась.       — Ничего такого… Хочу найти одну книгу… Она есть в списке литературы в одной энциклопедии, думаю, если найду первоисточник, подчерпну гораздо больше.       Лев расслабился, но свёл разговор не в то русло, которое мне нужно.       — Напиши название и автора, я достану через своих людей.       — Не хочу тебя напрягать, сама я быстрее управлюсь. Можно мне ноутбук? — я не прекращала попыток.       — Ты меня не напрягаешь, я — заинтересованное лицо и готов найти для тебя любую литературу. В интернете ты ничего не найдёшь из-за цензуры, — терпеливо объяснял Царевич, пока я терпение теряла.       — Блять… — тихо выругалась я и взмолилась громче. — Мне нужен именно ноутбук! На минутку! Пожалуйста.       Он окатил меня строгим, холодным взглядом, как родители смотрят на ребёнка, когда он напроказничал. Это был ответ сам по себе: ничего я не добьюсь, пока не скажу правду. Я всплеснула руками и порывисто призналась:       — Я хочу найти фотографию Князева! Только и всего…       Лев по-доброму усмехнулся, отодвигаясь от ноутбука. Круглые очки, сползшие на нос, бликовали фиолетово-зелёным светом покрытия.       — Иди сюда, — подозвал он, не спрашивая ни о чём.       Я обошла его рабочий стол и заглянула в экран.       С него на меня смотрело серьёзное лицо незнакомого мужчины. Каштановые волосы были взлохмачены, точно никогда не знали расчёски. Нос прямой, с острым кончиком — в нём я узнала свой. Ярко выступали скулы — так же, как и у меня. Тёмные брови прямые, слегка вздёрнутые, словно в момент фотографии кто-то его порядком удивил. Щёки покрывала короткая щетина. Глаза с нависшим веком — зелёные, яркие, с жёлтой каймой вокруг зрачка. Она лучами расходилась по кругу, точно солнце пробивалось сквозь летнюю листву.       Я сглотнула. Никогда не думала, что увижу его. Поставила очередную галочку в своём списке дел: «узнать об отце», затем «увидеть его». Следующий пункт предстояло закрыть не скоро: «познакомиться». Дальше самое трепетное: «обнять его».       — Не разочаровалась? — участливо спросил Лев.       — Трудно сказать, я же его совсем не знаю. Но если ты про внешность — да, он хорош собой.       Это была чистая правда. Мой отец был настоящим красавцем: щетина и лохматость предавали ему неповторимого шарма безумного учёного, который прежде всего занят работой, а не тем, чтобы следить за внешностью. По фотографии ему не дашь больше тридцати пяти, и это меня насторожило.       — Теперь понятно, в кого ты такая красавица. Вы похожи, — удивительно участливо заметил Царевич.       — Судя по всему, я больше в мать пошла, — я пропустила мимо ушей комплимент. Для него это просто игра, он привирает, пытается меня смутить. — Есть ещё фото? Он здесь какой-то молодой.       — Самое свежее, что имеется. Другого я не нашёл.       Я вздохнула. Конечно, сейчас он выглядит совершенно по-другому — плен никому не пойдёт на пользу, стоит только посмотреть на Льва, в кого он превратился во время заточения. Сейчас он уверенно исправлял это: набирал вес, мускулатуру. Пропала нездоровая бледность, остались только синяки под глазами — от постоянного недосыпа. Лев часто засиживался допоздна — я знала это по свету, льющемуся из-под закрытой двери его спальни.       В груди укололо. Плен наверняка свёл на нет всю красоту, которая была в лице моего отца. Страдает ли он? Как с ним обращаются? Пытают, морят голодом — какими средствами принуждают расколоться?       — Спасибо, Лев, — искренне поблагодарила я.       — Не за что, agitée la demoiselle. Ты обязательно встретишься с ним. Несправедливо, что с Кириллом так обошлись после всего, что он сделал для России.       — Надеюсь, мы все доживём до того дня, — мрачно заметила я.       Уходя, я случайно скользнула взглядом по мусорному ведру, стоявшему справа от рабочего стола. На его дне лежал использованный шприц. Скрыв удивление за маской безразличия, я вышла из кабинета — это не моё дело.       Тем же вечером, к моему большому удивлению Кузьма снова взял меня с собой в бар. Я считала, что это единоразовая акция, тем более после слов Царевича о том, что Император ищет меня так же тщательно, как и своего сына. Кузьма лишь отмахнулся.       — Он тебя двадсать лет найти не мог. Один весер нисего не ресыт.       Я была только рада развеяться, пусть то и был важный стратегический ход Царевича: Кузьма продолжал агитировать народ на забастовки. Его выбор пал на забегаловку «Белая лошадь», недалеко от Северного металлургического завода, на котором он работал. На этот раз я решила вести себя увереннее: пока Кузьма общался со знакомыми, я обратилась к небольшой компании мужчин:       — З-здравствуйте, — заикаясь, начала я. — Из-звините, что отвлекаю вас от разговора. Могу я кое-что спросить?       — Спрашивай, родимая, — кивнул мужчина с усами. — Садись, в ногах правды нет.       Я помялась, но села на свободный стул, обнимая руками кружку сидра.       — Вам, случаем, не знаком Захар Вдовин? — спросила, а сама была готова в любой момент вскочить и плеснуть в лицо сидр, если кто-то отреагирует на вопрос чересчур агрессивно.       Второй, тот, что был помоложе, с щербинкой между передними зубами, почесал затылок, окинул взглядом компанию, выискивая в лицах узнавание. Мужчины нахмурились и покачали головами.       — Имя знакомое, но не могу вспомнить, где его слышал, — сказал щербатый.       То, что про дядю слышали — уже было маленькой, но зацепкой. Я немного приободрилась — что ж, затея не совсем безуспешная.       — Жаль. Если вдруг встретите его, или кого-то, кто его знает, передайте, пожалуйста, что его ищет племянница, — попросила я, вставая из-за стола.       — Передадим, — обещал щербатый, и мерзко улыбнулся — такую развратную ухмылку я всегда узнаю. — Оставайся, милочка, зачем скучать одной. Я угощаю.       Он потянул меня за руку, но я стала вежливо отнекиваться, пытаясь аккуратно спихнуть его ладонь, обхватившую моё запястье.       — Извините, не могу. Я здесь с братом… — с Кузьмой мы заранее договорились так представляться, чтобы мне было безопаснее. Что ж, его план не сработал.       — Я видел, что ты одна сидишь, грустишь! Не обижай нас, — под общий гогот товарищей настаивал щербатый, вкладывая в захват больше силы.       Второй рукой он надавил на плечо, заставив меня сесть. Панибратски закинул мне на за спину руку, притягивая к себе. В нос ударил неприятный запах перегара из его рта. Компания смотрела на меня сальными, не обещающими ничего хорошего глазами. Я обернулась через плечо, ища Кузьму среди толпы. Взглянула с мольбой, когда он заметил меня. Тут же прервав разговор с собеседником, он направился к столу.              — Парни, отпустите мою сестру, — без лишних слов потребовал он.       — Она сама к нам подсела, и очень рада нашей компании. Правда же, дорогуша? — щербатый только усилил свою хватку, точно я была добычей и на неё позарился другой волк.       — Кузя! Не знал, что у тебя есть сестра, — вступил в разговор усатый, узнав моего «брата». — Вадим, отпусти девчонку. Ты её напугал.       Щербатый Вадим наконец, отпустил меня, и я тут же подскочила, прячась за спиной Кузьмы.       — Васы розы кого угодно напугают! — он сердито засопел, обнимая меня за плечи.       — Ой-ой-ой, — компания ничуть не обиделась.       — Что-то вы с сестрой совсем не похожи. И что, ты тоже ищешь дядю? — с недоверием спросил усатый.       — А мы сводные. И да, ищем её родного дядю.       — Ну-с, ничем помочь не можем. Не знаем такого, — усатый развёл руками и наконец отстал от нас.       Кузьма вернул меня за наш столик, недовольно ворча:       — Сидела бы ты луссее тихо, не высовывалась. Тут расный… контингент.       — Я про дядю узнать пыталась… Тот Вадим узнал его имя, но не вспомнил.       — Я сам расберусь с этим, обесял зе. Сиди и слусай.       Мне и самой больше не хотелось нарываться на неприятности. Кузьма ушёл к своему собеседнику на другой конец бара, а я осталась одна и вся пустилась в слух. За соседним столиком как раз обсуждали полушёпотом весьма интересные вещи. Их было двое — лысый мужчина лет тридцати и молодой парень, с виду мой ровесник.       — А ты не слышал? Поговаривают, будто бы царский сын жив! — заявил молодой с жаром и трепетом в голосе.       Однако Кузьма молодец — и тут поработал. Или информация просочилась откуда-то извне? Должны ли люди знать о том, что Царевич жив? Входило ли это в его планы?              — Тогда где же он? — его лысый собеседник отнёсся к заявлению со скепсисом, недоверчиво покосившись на товарища.              — Ныкается. От батюшки Императора бегает. Кого может бояться наследник? Только своего отца!       — Бред, — фыркнул лысый. — Зачем ему прятаться от Императора, если он жив?       Голос сплетника понизился ещё сильнее. Заговорщическим тоном от заявил:        — А затем, что именно он и покусился на его жизнь!       — Лажа какая-то. У Императора больше нет сыновей. Зачем ему убивать наследника?       Действительно — зачем? Лев так и не соизволил объяснить, чем именно он не угодил отцу. Единственный сын, будущее всей династии — и на чистку? За какие грехи? Лев явно чего-то не договаривал. У меня была мысль, что Константин просто выжил из ума — он славился своей жестокостью. Не захотел передавать власть в другие руки, привиделось ему что-то, и устранил наследника, не подумав о последствиях.       — Об этом можно только догадываться, — подвёл итог моим мыслям сплетник. — Да, пусть это слухи, но слухи не рождаются из воздуха. Всегда есть частичка правды. И я, и мои товарищи думают, что Царевич решил сместить Императора с престола раньше времени. Поэтому его провозгласили мёртвым, а на самом деле! — сплетник многозначительно поднял указательный палец. — Его просто сослали.       — А где гарантия, что не убили? — лысый всё ещё относился к этой версии с недоверием.       Я бы и сама не поверила, если бы не принимала во всём прямого участия. Как волнительно — слушать домыслы, когда знаешь правду.       — По секрету тебе скажу, откуда я всё это знаю, и ты поймёшь. Ты помнишь ту заварушку на площади, летом? Один заводила толкал речи о смене власти и прочую бурду.       — Конечно помню! — всплеснул руками товарищ. — Все газеты только об этом и писали.       — Так вот, звать его — Лев Валевский. Его арестовали, отправили на чистку. Моя знакомая, Лида, работает в пансионате, в который его чуть позже перевели. И месяц назад там случился переполох: группа из нескольких лиц выкрала Валевского прямо из палаты! Им помогала одна из нянечек, как же её… Карина, кажется? Хоть убей, не помню имя. Она скрылась вместе с преступниками. И люди говорят, что тот Валевский и есть Лев Романов!       Лысый ахнул, приложив ладонь ко рту. Пусть он и подвергал сомнению каждое слово сплетника, но слушал жадно. Слухи — отличный корм для скучающего народа, у которого из развлечений только выпивка да драки в подворотнях.       — Так если он очищенный, какой толк в Царевиче? Хотя я всё ещё сомневаюсь, что это и правда был он. Ты всё притягиваешь за уши.       — Сам подумай: зачем выкрадывать очищенного? Кому нужен овощ? Лида уверена, что он притворялся! Из первых уст рассказываю — она его всё-таки видела, ей виднее. И на самом деле Валевский как-то сумел избежать чистки. А потом сообщники его выкрали. Бьюсь об заклад, это был наш Царевич! — сплетник несколько раз постучал по столу, поставив уверенную точку в этой истории.       Как я и думала — в пансионате меня считают причастной к побегу заключённого. По спине пробежали мурашки — хорошо, что этот сплетник не вспомнил моего настоящего имени. Но ситуация всё равно оставалась опасной — кто-нибудь с памятью получше точно озвучил моё имя, и как бы это не стало первым гвоздём в крышке моего гроба — ведь я, и Кузьма направо и налево расспрашиваем о Захаре Вдовине — кто-то, кто услышит и то, и другое, сможет сопоставить факты и решить, что та самая племянница, которая ищет дядю, и есть сообщница беглеца. Но если я поделюсь этим с Кузьмой, тот решит, что продолжать поиски — опасно. Даже если меня не будет рядом — всё-таки, я чаще отсиживаюсь в штабе, чем слоняюсь по улицам — я ставлю Кузьму под удар. Он и так рискует каждый день, настраивая людей против власти. Этим я хочу отплатить за его доброту?       — А ведь складно выходит… — скорлупа недоверия дала трещину, и та быстро разрасталась, заставляя собеседника поверить в живого Царевича.       — Я бы и сам не поверил, но кто-то говорил, что видел его — во плоти. Мне очень хочется верить, что Царевич и правда жив. Он человек хороший, достойный.       — Даже если он покусился на жизнь Императора? — скосил взгляд собеседник.       — А что! Этот старый пердун явно засиделся. Да и что, хорошо нам при нём живётся? Дорогу молодым!       — Шц, — шикнул лысый и заозирался по сторонам. Я потянулась к сидру и отвернулась в сторону зала, всем своим видом показывая, что не слышу их. Плохая из меня актриса. — Ты бы поосторожнее со словами. На чистку захотел? И вообще, что ты за разговоры такие ведёшь…       — Извини, брат, — сплетник стушевался и затих, но разыгравшееся любопытство собеседника перевесило, и он продолжил развивать тему:       — Думаешь, он попытается заявить о себе?       — Кто знает? Станет ли Император церемониться с ним, если тот покажет голову из песка? Но если он это сделает, я его ещё сильнее зауважаю. Ты же знаешь, что я приютский? Нам сиротам живётся несладко. Там ведь как устроено: только стукнуло восемнадцать и тебя вышвыривают на улицу, и всё, дальше сам: гадай, досталось тебе от мамки с папкой какое-нибудь наследие, ищи работу, крышу над головой. Дальше ты предоставлен сам себе. Мне когда семнадцать было, я всё думал, как буду выживать, когда прогонят. И в тот год наш приют взял под своё попечительство Царевич: у младших появились игрушки, парням, кто постарше, предложили отучиться в техническом училище, девочкам — в текстильном. Так я и смог устроиться работать на завод. Если бы не Царевич, кто знает, где бы я сейчас был.              Грудь стиснула тоска, но вместе с тем сердце тронула теплота. Я знала, что Лев занимался благотворительностью, но без подробностей. Он не просто кормил и одевал сирот, он дал им нечто большее — будущее. Еда закончится, из одежды ты вырастешь, а образование даст возможность заработать на всё это снова. Дай человеку рыбу, и он будет сыт один день. Царевич раздавал удочки. Дети, никогда не знавшие своих родителей страдают той же проблемой, что и я совсем недавно — не знают, каким делом могут заработать себе на хлеб. И Лев решал эту проблему самым простым образом — давал им возможность обучиться чему-то новому с нуля. О скольких людях он сможет позаботиться, если станет Императором?       Я очень надеялась, что это всё не напускное, не очередной дальновидный план, чтобы заработать любовь народа. Пусть его человечность окажется искренней, и он сможет пронести её через все невзгоды, которые выпадут ему на пути, до самого трона.       Этот вечер прошёл без происшествий: ни драк, ни громких речей о восстании. Он пах пивной пеной, кислым яблочным сидром, сигаретами и морозным сквозняком, расползавшимся по полу при каждом открытии входной двери.       Мы неспеша возвращались к условленному месту, где нас должна забрать Дана. Хлопьями падал снег — ветра не было, и он мягко, беспрепятственно украшал улицы, скрипел под каждым шагом. Мороз кусал щёки, но мы шли не торопясь, каждый думал о своём. Не знаю, какие мысли занимали голову Кузьмы, но его лицо держалось расслабленным. И у меня на сердце отчего-то было очень спокойно — я не могла выкинуть из головы, с каким трепетом в голосе говорил тот приютский сплетник о Царевиче, сколько благодарности светилось в его глазах и надежды, что его спаситель жив-здоров и обязательно объявится вновь.       По возвращении в штаб мысли омрачились — я понимала, что не имею права не поделиться с Кузьмой подслушанным разговором, ради его и своей безопасности.       — Мне нужно кое-что рассказать, — призналась я, стряхивая с пальто и шапки налипший снег. Мы были одни — Дана, как обычно, задерживалась в автомобиле.       — Сяй? — разуваясь, предложил Кузьма.       — Отлично, заодно доложите, как всё прошло, — Лев возник из-за поворота неожиданно. Я вздрогнула — в планах было сначала обсудить всё с Кузьмой. Оставалось надеяться, что он не слышал моих слов.       Как обычно, мы с Кузьмой хлопотали вместе — он заваривал нам чай, а я готовила кофе. Царевич ожидал нас за столом, раскуривая сигарету. В нетерпении он постукивал по столу пальцами. Загипнотизированная этим звуком, стоя к нему спиной я уставилась в одну точку, скучая по недавнему спокойствию, подаренному снегопадом. Мне хотелось вернуться в те тихие мгновения, ни о чём не думать, ни переживать. Но реальность возвращала свои краски: жёлтый свет от люстры, светлая кухня, на которой заговорщики готовились доложить главарю результаты разведки.       — Кира! — позвал меня Кузьма, а потом послышалось шипение.       Передержанный кофе вскипел и убежал. Я схватилась за ручку и подняла турку над плитой, но последствия были неотвратимы — теперь придётся отмывать.       — Извините, я задумалась, — обращаясь ко всем, пролепетала я.       — Бывает, — пожал плечами Кузьма. — Я уберу.       — Спасибо, — поблагодарила я.       Как бы я не старалась оттянуть разговор, он настал. Грея ледяные ладони о кружку чая, я уставилась на лимон, плавающий на поверхности.       — Кира, ты хотела чем-то поделиться, — степенно размешивая многострадальный кофе, сказал Царевич.       Я сглотнула. С надеждой, что после сказанного меня продолжат выпускать из штаба, начала говорить:       — Я подслушала занимательный разговор. Один мужчина рассказывал о том, что ты жив, — я посмотрела на Льва. — Точнее, что он так думает. Он оказался знаком с нянечкой из пансионата. И она рассказала о похищении Льва Валевского. И о том, что я тогда же исчезла. В пансионате думают, что я помогала вам.       Царевич смотрел мне в глаза, и я в ответ послала обвинительный взгляд.       — Он назвал тебя по имени? — проигнорировал моё нападение Лев.       — Нет, он не вспомнил моё имя, хотя старался. Этот человек высказал версию, что ты и есть Валевский. Что ты избежал наказания и всё это время притворялся. Никто не знает о лекарстве.       — Понятно, я даже удивлён, что меня смогли сопоставить с подставным оппозиционером, — подытожил Лев. — А что они об этом думают?       — Что это хорошо. Дословно, «Константин старый пердун засиделся у власти».        Кузьма прыснул от смеха, перебивая меня.       — Прости, — утирая слёзы смеха, извинялся он. — Продолжай.       Мне было не до смеха — ведь я понятия не имела, что теперь решит Царевич. Но закончила фразу, обращаясь к нему:       — …А ты хороший, приютам помогал и все ждут, когда ты дашь о себе знать.       Лев расплылся в улыбке, откидываясь на спинку стула.       — Слухи — это прекрасно. Народ должен сам себя подготовить к моему возвращению, и пока люди отлично с этим справляются.       Мне интересно, понял ли Кузьма мои намёки. Увидел ли опасность называть фамилию дяди? Может, моё имя и не так хорошо известно, как имя Царевича, но кто-то точно сейчас сидит за рюмкой самогона, обсуждает все эти слухи с переполохом в пансионате и чётко произносит «всё подстроила Кира Вдовина».       Может быть, я себя накручиваю. Мало ли Вдовиных в городе? Могут подумать, что Захар и сообщница Валевского просто однофамильцы.       Быть может, моё имя уже дошло до дяди и он просто не знает, где меня найти? Кузьма молчал, и не подавал виду, думает ли он о том же самом. Я не была уверена, стоит ли мне заводить с ним этот разговор, когда мы останемся наедине.       В любом случае, Царевич сам примет решение, выпускать ли меня из штаба. И я в силах повлиять на это — он ясно дал понять, что моё мнение не учитывается.       — Спасибо, Кира, ты можешь идти отдыхать, — спроваживал меня Лев.       То есть, как? Разве после того, как я стала по-настоящему нужной частью сопротивления, он до сих пор не доверяет мне и так открыто это показывает? После всего, что я видела и слышала, я имею полное право узнать о развитии событий.       Но я не стала спорить. Взяла чай, к которому так и не успела притронуться и удалилась в свою комнату. Мне было о чём подумать.       Я не понимала, откуда во мне это желание продолжать покидать штаб. Константин, который возможно уже знает о моём существовании и ищет точно так же, как и родного сына, все эти слухи о моей причастности к побегу Валевского-Царевича из дурки. Кто знает, когда безобидный поход в бар станет для меня последним. Я убеждала себя, что делаю это ради встречи с дядей — как ещё он меня найдёт, если я буду чахнуть здесь? Как мы сможем поговорить, если у меня даже телефона нет?       А зачем я его ищу? Я затеяла всё это до того, как узнала о своём наследии и передумала бежать от Призраков. Понимала, что больше не хочу уходить — это единственная возможность прикоснуться к оружию, в полной мере раскрыть свой потенциал и укрыться от Императора.       Я ведь не расскажу дяде о Призраках, если встречу его. Не пойду с ним, если он предложит свою защиту — у него самого проблем по горло. Тогда зачем я ищу его?       Сказать, что я в безопасности. Что со мной всё хорошо — если он уже заметил мою пропажу, то наверняка волнуется. Он — моя последняя семья, пусть на радарах и объявился биологический отец. Дядя заслуживает знать, что со мной всё в порядке.       Усмирив свой внутренний конфликт, я смогла сомкнуть глаза и уснуть с чуть успокоенной душой.       ***       Я отложила в сторону книгу и устало потёрла виски. Мозги вскипали от перенапряжения — чтобы спрятаться от сомнений, я с удвоенной силой принялась штурмовать библиотеку. Книги сменяли одна другую, огромные чертежи, удерживаемые от сворачивания в трубку многочисленными кружками из-под чая, застилали рабочий стол, прятали ковёр моей комнаты. За окном было темно — небо крало солнце всё раньше, укрывая город за стеклом тёмным, холодным покрывалом. Вместе с тем Санкт-Петербург стал готовиться к Рождеству, пусть до него ещё и оставалось много времени: здания украшали разноцветные гирлянды, над проспектом развесили яркие светящиеся вывески «С праздником Рождества Христова!», «С Новым годом!». Их блики и переливы освещали потёмки моей комнаты — я забыла включить верхний свет, совсем не заметив наступления ранней ночи.       На душе совсем не ощущался приближающийся праздник, лишь нарастала тревога. В коридорах штаба было пусто, а те, кто мне встречался, ходили на нервах. Ян кричал на меня, стоило мне случайно врезаться в него по дороге на кухню, и раздражённый топал по своим делам. Дана ходила тихая, мрачная, как туча — и без того редкая улыбка совсем покинула её губы. Кузьма возвращался в штаб всё позже и позже, больше не брал меня с собой в бар, перестал звать на ужин и чай — под его глазами пролегли следы усталости. И только Царевич ни на кого не срывался, но и его напряжение тоже не удавалось скрыть, как он ни старался: в карих глазах повисла терзающая мысль — я отчётливо видела эту петлю. Руслан стал выходить из комнаты — он смог чего-то добиться, но докладывал, как и все, только лично Царевичу за закрытыми дверьми. Я чувствовала себя всеми покинутой, и только книги составляли мне компанию, но едва ли умаляли мои переживания. Что-то приближалось. И никто не объяснял мне, что.       Прекратив работу на сегодня, поужинав, я слонялась по штабу, не зная, чем себя занять. Не хотелось смотреть телевизор или читать художественную литературу — я отчаянно искала общения, которое никто не мог мне дать. В гостиной приглушённо играл рок — я пошла на звуки, не придумав, как попроситься посидеть с теми, кто там был. Мне достаточно просто помолчать рядом, лишь бы сбросить в плеч тревогу и одиночество.       — …требуют вдвое больше. Мы не потянем такие расходы! — я услышала обрывок фразы и узнала голос Яна.       На этот раз я не собиралась подслушивать разговор. Мне не нужны лишние переживания о том, что я могу услышать, и поэтому я сразу появилась в дверном проёме.       Ян и Лев играли в шахматы за кофейным столиком. Оба повернули головы, посмотрели на меня, и ничего не сказав, вернулись к партии. Решив, что не прогонят, я села в дальнее кресло и стала наблюдать за игрой, вслушиваясь в гитарное соло. Оказывается, рок может быть приятным, если не вибрирует по всему телу.       Они продолжили разговор по-французски. Ян говорил взвинченным голосом, фигуры передвигал агрессивно, то и дело стуча по шахматной доске. Белые рукава объёмной рубахи, стянутые приталенным синим жилетом, колыхались от его резких движений. Кудри падали на глаза, пряча нахмуренные чёрные брови. Царевич отвечал Яну приглушённо, но с нажимом, сохраняя видимость спокойствия. Из всего разговора я различала только имена, произнесённые с акцентом и проглоченной буквой «р». Но все они были мне незнакомы.       Лев поставил «шах» Яну, сделав ход королевой. В ответ Ян оборвал атаку, но всё равно оказался под ударом после следующего хода Царевича. Я поджала ноги под себя и опустила голову на подлокотник, прикрыв глаза. Музыка, иностранная речь и стуки фигур по доске действовали на меня убаюкивающе — по крайней мере я больше не была наедине со своими тараканами в голове.       Ругань прекратилась — Ян устало вздохнул, приняв своё поражение. Я услышала, как он смахнул с доски все фигуры и принялся выстраивать их заново.       — Pensez-vous que nous devrions lui donner une arme? — по интонации, фраза прозвучала как вопрос. Послышался треск зажигалки.       Царевич ответил:       — Quand elle verra comment Constantine réagit à la rébellion, elle se rangera finalement de notre côté. Elle prend la douleur des autres à cœur. Et c'est là que je la croirai.       В нос ударил дымный запах табака — но я уже привыкла к нему. Он больше не вызывал отвращения, не заставлял морщиться и отворачиваться. Теперь эти ароматы заполняли мою жизнь: дым от сигарет, сладкий чай с лимоном, терпкий кофе, шоколадное печенье.       — Elle nous fait confiance. Elle n'a même pas peur de s'endormir à côté de ses ravisseurs, — теперь Ян звучал так же устало, как выгоревшая спичка.       Это последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в сон.       Не знаю, сколько времени прошло — меня разбудил хлопок входной двери из глубины квартиры. Музыка больше не играла. Лев и Ян уже ушли — об их присутствии напоминали пепельница, полная окурков, и неубранная шахматная доска — белые фигуры одержали победу и застыли в этом моменте — чёрный король лежал среди поражённых фигур на стороне, где сидел Царевич. Я привстала и почувствовала, как что-то соскальзывает с плеч — это оказался махровый бежевый плед. Добрый жест отозвался теплом в груди.       Из коридора послышались взволнованные голоса и топот. Я встала и поспешила туда в одних носках, позабыв тапочки у кресла. Чаша, полная беспокойства плескалась и была готова опрокинуться. Плохое предчувствие заставляло перейти на бег.       У входной двери были все проживающие в штабе Призраки, за исключением Руслана. Снег не успел растаять на куртке и коротком ёжике волос Кузьмы. Он не мог отдышаться — его грудь часто вздымалась и опускалась, и я слышала, как гулко стучит его сердце. Все замерли в немом ожидании. Облизнув обветренные губы, дрожащим от волнения голосом Кузьма сказал:       — Рабочие идут к Зимнему дворцу.