Питомец

ᛟᚱᛟᛚᛖ Иволга Прошло три месяца с момента битвы. У меня с Хильдой был свой небольшой дом. Более того, теперь у меня были кровать, подушка, вместо мешка с песком, и шерстяное одеяло — эти вещи, а ещё посуду, лопаты, кирки и другие инструменты прислали железногорские гномы по цене ниже рыночной, как они сказали королю Барду. Эльфы помогли с продовольствием и тканями на одежду. А Торин дал часть сокровищ, обещанных бургомистру Эсгарота. На эти деньги начали отстраивать Дейл, закупили в ближайших южных деревнях всё необходимое и начали новую жизнь. Это значило очень много для эсгаротцев. Но что это значило для меня? Я пришла в себя. Если моё разбитое сердце можно назвать нормальным состоянием, то я была в порядке. Я даже начала помогать женщинам по хозяйству — шить, стирать, ухаживать за больными и ранеными, стряпать и убирать. Меня приняли эти люди, и я была им благодарна за терпение и заботу. Ведь я понимала, что доставила им немало хлопот и была чужачкой. Но все относились ко мне хорошо и тепло, и я не могла не отвечать им тем же. Хотя до сих пор меня мучили кошмары, я пугалась криков детей и боялась темноты, но меня больше не накрывала волна того ужаса, что я ощущала в первые дни после битвы. Мне пришлось бороться со своими страхами самой, потому что Двалин не приходил. Он бросил меня, оставив на попечении Хильды и прислав деньги на ближайшее будущее, а сам уехал в Железные холмы по каким-то делам. Так было написано в письме, что прочитала мне Хильда более двух месяцев назад. Я тогда была ещё слаба и невменяема. Я умоляла Хильду послать за Двалином каждый раз, когда она подходила к моей лежанке. Я пыталась уйти сама, но меня не пускали. Я умоляла написать в Эребор письмо, послать туда посыльного, обещала что угодно, лишь бы Двалин оказался рядом. А потом Хильда принесла мне мешочек золота и письмо. — Это от сэра Двалина, — сказала она, присаживаясь рядом и протягивая мне пергаментный лист, свернутый трубочкой, который я схватила, словно это был сам Двалин. Сняв бечёвку, я развернула бумагу и прошлась пальцами по чернильным завитушкам, а потом прижалась лицом, пытаясь почувствовать его запах, но пахло только бумагой и чернилами. — Что он пишет? — дрожащим голосом спросила я, нехотя отдавая Хильде письмо. — Тебе прочитать? — она взяла письмо и разгладила на своих коленях, а когда я кивнула, начала читать: «Птичка, надеюсь ты в порядке и уже идёшь на поправку. Торин посылает меня в Железные холмы на неопределённый срок. Когда вернусь, обязательно навещу тебя. Что тебе привезти? Хочешь платье из овечьей шерсти? Или муфту из меха горной пумы? А может, сапожки из телячьей кожи? А знаешь, не пиши. Я привезу всё. Хорошо ешь, слушайся Хильду, пей все настойки, потому что, когда я приеду, надеюсь ты будешь уже здоровой, чтобы посмотреть на Эребор. Посылаю тебе немного денег, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Хотя уверен, что Торин и Бард и так обеспечят тебя всем необходимым. И помни, птичка, ты не одна. У тебя теперь есть дом. Просто постарайся начать новую жизнь. Если не ради себя, то ради меня. Я же никогда не прощу себе, если ты не будешь счастлива. Так что, ты уж постарайся. Двалин.» Это письмо разбило мне сердце. Я не могла поверить, что он уехал и даже не попрощался. Он просто оставил меня. Сперва меня охватил такой ужас, что я боялась даже поднять голову и посмотреть по сторонам. Позже пришла ярость, а потом оцепенение. Мне вдруг стало всё равно. Какое-то время я была как в тумане, не чувствуя ничего — ни страха, ни боли, ни радости. Я просто жила среди чужих людей, выполняя посильную работу, чтобы не быть нахлебницей. Наверное, так бы продолжалось ещё долго, если бы ко мне не пришла Тауриэль. Я несла вычещенные половички в дом, когда меня окликнула рыжеволосая эльфийка. Эльфы какое-то время охраняли город, пока не были заделаны пробоины в стенах и не поставлены ворота на въезде. Потом эльфы уехали, появляясь лишь изредка с телегами, нагруженными товарами. — Иволга, — позвала эльфийка, вставая с наваленных у стены дома дров. — Меня зовут Тауриэль. Я была на Вороньей Высоте. Я замерла, уставившись на неё. Я не помнила её. И я не хотела вспоминать Воронью Высоту. От одной мысли мне становилось дурно и темнело в глазах. — Прости… — тихо сказала она, видимо, прочитав что-то на моем лице. — Я не хотела напоминать. Я хотела бы поговорить с тобой, если ты не против. Прошу. Это важно для меня. Я кивнула и прошла в дом, приглашая эльфийку следовать за мной. Мы устроились на кухне за столом. Предложить особо было нечего. Но я поставила на стол хлеб, сыр и налила морс из клюквы. Тауриэль ни к чему не притронулась. Она сжимала пальцы на коленях, явно нервничая. — Говори, — прервала я напряженную тишину. Чем быстрее она выговорится, тем быстрее уйдет. А я смогу пойти на городскую стену, с которой видна полоска Железных холмов на горизонте. Вдруг как раз сегодня Двалин вернется? — Тогда… на Вороньей Высоте ты бредила и называла имя… Суриэль, — глаза Тауриэль расширились, она еле сдерживала нервное дыхание, а пальцы сжимались и разжимались. — Я искала. Я надеялась, что она будет в тоннелях, но там никого не было… не было мертвых эльфов… Я ездила в крепость на юге Лихолесья, но и там ничего не нашла. Откуда ты знаешь это имя? — Кто она тебе? — прошлое резануло сильнее любого оружия. У меня затряслись руки, а в горле встал ком боли. — Суриэль моя мама, — голос эльфийки дрогнул, а глаза увлажнились. — Умоляю тебя расскажи мне. Мы расстались много лет назад при трагических обстоятельствах. Я искала её, но так и не нашла… А ты… ты произнесла её имя… — Да… — прошептала я, не зная, как рассказать ей о Суриэль. — Я… она… Мне пришлось сделать усилие, чтобы вдохнуть и собраться с силами. Вспоминать было тяжело, но ещё тяжелее говорить. — Мне жаль, — выдавила я из себя. По щеке эльфийки прокатилась слеза, но она, кажется, даже не заметила её. — Как? — спросила она шепотом. — Из-за меня, — я опустила голову и посмотрела на побелевшие костяшки. — Я была у орков… я… — Я знаю, что ты была у Азога в плену, — перебила меня Тауриэль. — Моя мама тоже там была? — Да. — Расскажи. — Я пыталась бежать, — мне было невыносимо тяжело говорить всё это, но она имела право знать. Это же была её мать. — Аз… Азог наказал меня, а Суриэль велел вылечить мои раны. Её выпустили из клетки, дали какое-то оружие, чтобы она прижгла мои раны… и она воспользовалась им. Она убила много орков. Она была очень храброй… — Она умерла, как воин, — тихо проговорила Тауриэль. — Я бы тоже так поступила, воспользовалась бы шансом. Мне не хватило духу рассказать ей правду. Это было невыносимо даже для меня, а что будет тогда с ней? Это разобьет ей сердце и ничего не даст. — Спасибо, что рассказала, Иволга, — Тауриэль даже нашла в себе силы улыбнуться. — Ты пережила много ужасов. Ты заслужила счастье. Надеюсь, здесь у тебя будет хорошая жизнь. — Да, — я схватила кружку с морсом, чуть не расплескав всё себе на колени. — Надеюсь, у тебя тоже. — Не думаю, что останусь на севере, — вздохнула эльфийка. — Осталась бы, но… — Но что? — я отпила морса и посмотрела на погрустневшее лицо Тауриэль. — Ладно, расскажу, — тряхнула она головой и выпрямилась. — Я полюбила гнома, племянника короля Торина. У нас, у эльфов, любовь случается лишь раз и навсегда. Это дар или проклятие, я не знаю… Любовь прекрасна, но… мы не можем быть вместе, и это просто… просто невыносимо. Она выпалила всё это на одном дыхании, а потом, словно в ней не осталось больше воздуха, она сгорбилась, опустив плечи и разглядывая трещинки на столе. — О, — только и смогла выговорить я. — Он тоже любит меня, ты не подумай, — как-то устало сказала она, горько усмехнувшись. — Просто он хочет, чтобы я осталась с ним под Горой. А я… — Что ты? — Я не могу. Для меня жизнь под землёй — всё равно, что клетка, — Тауриэль бездумно начала дергать прядь своих медных волос. — Я не выдержу такой жизни. А Кили… — Кили? — Да, принц Кили, он же гном. Он всю жизнь мечтал жить в Эреборе. Да и сейчас такое время, что он никуда не смог бы уехать, даже, если бы хотел. А он не хочет. Просит меня не бояться. Но дело не в страхе. Я просто знаю, что не выживу в Горе. — Там настолько ужасно? — спросила я. — О, нет. Гномы уже почти закончили восстанавливать залы. Там невероятно красиво, но нет ни солнца, ни звёзд… — Подожди, — прервала я её. — Ты сказала, что они почти закончили восстанавливать залы. То есть Гора уже пригодна для жизни? — Давно уже, — кивнула эльфийка. — Скоро прибудут караваны из Синих Гор и других мест. Гномы Эребора возвратятся в их дом. — Но почему тогда он ещё в Железных холмах? — подумала я вслух, хотя сама этого не заметила. — Кто? — А? — всполошилась я. — А это я про Двалина. Ты его, наверное, не знаешь. Он уехал в Железные холмы три месяца назад… — Я знаю Двалина. Он сейчас в Эреборе. Он никуда не уезжал, — её слова выбили из меня весь воздух. Я уставилась на неё, пытаясь уловить смысл сказанного. Как это Двалин никуда не уезжал. Он же сам написал мне… Он… Он соврал? — Я, наверное, что-то перепутала, — заплетающимся языком сказала я, вставая из-за стола. — Столько дел сегодня! — Конечно, прости, — всполошилась эльфийка. — Я пойду. Спасибо тебе ещё раз, что рассказала про мою маму. Это было важно для меня. — Я знаю, — ответила я словно в тумане. — Всего тебе хорошего, Тауриэль. Надеюсь, ты примешь правильное решение. — Я тоже на это надеюсь… Она ушла, а я всё так и стояла у открытой двери, глядя в сторону Эребора, пик которого был хорошо виден с моего крыльца. Двалин обманул меня. Я не могла в это поверить. Как он мог? Хотя, наверное, я сама виновата. Я вела себя как неразумное дитя. Цеплялась за него, устраивала истерики, была как безумная. И он просто не выдержал. И теперь мне было так больно, что хотелось выть. Поехать к нему? Или попросить Хильду написать письмо? Нет, лучше самой, чтобы спросить, глядя в его глаза, почему он так поступил. Хотя, почему меня должно это заботить? Кто он мне? Просто гном, который помогал, тащил на себе, кормил последним, охранял и оберегал. Кто пришел на Воронью Высоту, чтобы спасти меня. Кто чуть не умер за меня. О ком я постоянно думаю. Кто снится мне каждую ночь. Без которого я, кажется, потеряла смысл жизни… Я должна была поехать и сама разобраться с нахлынувшими на меня вдруг чувствами. ᛞᚹᚨᛚᛁᚾ Двалин Эребор был прекрасен после восстановления. Залы были вымыты и начищены до блеска, мосты восстановлены, во всех печах уже пылал огонь, а совсем скоро должны были прибыть гномы рода Дурина из Синих гор, чтобы наполнить Одинокую Гору жизнью. Двалин отдавал команды стражникам, отправляющимся патрулировать северные границы. Он хотел побыстрее закончить с этим и спуститься в кузницу, чтобы поработать. Ковка оружия давала ему возможность справиться с тоской, что теперь навсегда поселилась в его сердце. Если он не работал, то просто сходил с ума. — Двалин, — к нему подошёл Блэр, который нёс службу на городских воротах. — Там к тебе из Дейла. — Что у них опять стряслось? — нахмурился Двалин, направляясь к выходу. С тех пор, как Торин назначил его ответсвенным по связям с людьми, его дёргали чуть ли не каждую неделю — то присланные лопаты слишком тяжелые, то гвозди не того размера. Двалин вышел к воротам, собираясь отшить очередного горе-строителя, но вдруг замер. У ворот, среди снующих туда-сюда любопытных стражников, стояла Иволга, держа за узцы пони. Первое, что пришло на ум гному — броситься к ней, обнять и закружить. Но он сдержал этот безрассудный порыв, хрустнув затёкшей вдруг шеей. Когда она заметила его, было поздно даже сбегать — а это второе, о чем он подумал. — Привет, птичка, — сказал он, кивая одному стражнику, чтобы тот взял пони. — Что привело тебя в Гору? Что-то случилось? Она не ответила. Она смотрела на него так, словно он только что восстал из мертвых. — Чего уставились? — рявкнул он на глазевших на них гномов. — А ну исчезли все! Хмыкавшие себе в бороды гномы тут же разошлись. С Двалином никто не осмеливался связываться, и не только потому что он был правой рукой самого короля и главнокомандующим королевской армии. Его уважали и его побаивались. Иволга сделала к нему шаг, но тут же остановилась и обняла себя руками, потому что начала дрожать. Он скинул с себя накидку и протянул ей, но она не взяла, нервно качнув головой. — У тебя что-то произошло? — снова спросил он, так и не дождавшись ни слова от неё. — Я не понимаю, — наконец сказала она, и голос у неё оказался хриплым и каким-то надрывным. — Почему? — Что почему? — не понял Двалин, борясь с желанием прижать девушку к своей груди, чтобы она перестала так трястись, но он, конечно же, не мог и поэтому остался стоять на своём месте. — Почти три месяца… — гному показалось, что слова причиняют Иволге боль. И он не понимал, почему. — Я просто хочу знать… мне надо знать. Я понимаю, что вела себя, как ребенок, что доставляла много хлопот… Я понимаю, что вы ничего мне не должны… Но я думала… я просто думала… — она запнулась, опустив голову. — Если не хотели приезжать, могли бы просто написать мне об этом. Зачем надо было врать? — Врать? — Двалин плохо понимал, что лепечет Иволга, потому что она то и дело заикалась и замолкала на полуслове. — Я тебе никогда не врал, птичка. — Я не обижаюсь, вы не подумайте, — девушка подняла на него свои полные слёз глаза. — Я всё понимаю. Просто хочу услышать от вас. Скажите, что не думали обо мне и не скучали… и тогда я тоже скажу, что ни капельки не тосковала по вам, что даже не думала о вас, что вы для меня не больше, чем знакомый гном… что вы не разбиваете мне сердце… что вы… Она не договорила, зажав ладонями рот и бросившись прочь, но Двалин успел перехватить её за плечи. Она пыталась вырваться, но он не позволил, прижав её к своей груди. — Я сейчас ничего не понял, птичка, — проговорил он ей куда-то в волосы. — Но давай, я отведу тебя в тихое место. Ты успокоишься, и мы поговорим. Хорошо? Иволга кивнула, вздрагивая от всхлипываний, и послушно пошла с ним внутрь Горы. Хорошо, что его комната была недалеко от ворот — он должен был всегда быть рядом с выходом, как главнокомандующий. А до комфорта ему дела не было. Хотя теперь, когда он привёл в неё Иволгу, его комната показалась ему ужасно убогой: столик, стул, чугунная печка, кровать и сундук. А на стенах нет свободного места от оружия. Не дом, а оружейная какая-то. — Садись, — он усадил девушку на свою кровать и налил ей в кружку из пузатого чайника воды. — Выпей и успокойся. Что это ты там выдумала про скучали — не скучали? Ты же сама написала мне, чтобы я не приезжал, что хочешь начать новую жизнь и у тебя неплохо выходит. Что не хочешь вспоминать прошлое и всё такое… — Я написала? — девушка тут же перестала шмыгать носом и уставилась на него в недоумении. — Ну да, — Двалин подошел к нише в стене и начал рыться в сваленных туда бумагах. — Вот, — он достал измятый — будто его специально сминали, а потом выпрямляли — лист бумаги и снова подошел к девушке. — Твоё письмо. Иволга взяла лист и посмотрела на него, потом подняла взгляд на Двалина, который выглядел совершенно растерянным. — Я не писала вам это письмо, — Иволга встала и протянула пергаментный лист гному. — То есть не писала? — не понял Двалин. — Тут же подпись есть… — Дядя Двалин, я писать не умею, — слова девушки не сразу дошли до гнома. Он какое-то время глядел то на Иволгу, то на письмо в её руках. — То есть не умеешь? — сорвалось с его губ. — Тогда… тогда кто это сделал? — Тот же, кто написал мне письмо от вашего имени, — вздохнула девушка, потерев ладонью лоб. — Она же мне его и прочитала. Хильде никогда не нравилось, что я всё время о вас говорю. Думаю, она боялась за меня… — Вот ведь… баба, — вырвалось у Двалина. — Да обрить наголо мало… Он замолчал, чтобы не наговорить лишнего. В нём просто словно вскипела лава. Да какое право имела эта Хильда решать за неё, за него, за них обоих? — Значит вы хотели приехать? — Иволга с надеждой в глазах посмотрела на него, а он протянул руку и стер пальцем мокрую дорожку с её щеки. — Хотел, — сказал он, не в силах убрать руку от её лица. А когда она прижалась щекой к его ладони, всё в нём словно перевернулось и натянулось до предела. — И скучали по мне? — прошептала она. — Скучал, — Двалин не знал, что теперь делать и что всё это значит. Она просто рада видеть его, как дядю, или это что-то большее? Он боялся спугнуть её. Боялся сделать что-то не так, сказать что-то не то. И он не мог отойти от неё, не мог убрать свою руку, не мог отвести свой взгляд от её лица. Он горел. — Сильно? — Иволга положила свою ладонь поверх его и погладила. А он только и мог, что крутить в голове пошлую песенку Бофура про хозяина таверны, чтобы не наделать глупостей. — Безумно, — выдавил он из себя и неосознанно приблизился к её губам, но тут же одёрнул себя. — Иволга, мне надо поговорить с тобой… очень серьёзно… — быстро заговорил он, убирая свою руку от её лица и сжимая пальцы в кулак так сильно, что они хрустнули. — Возможно, что ты ещё не готова и не совсем оправилась от всего того ужаса, что с тобой было… но лучше я скажу, как есть, чтобы честно… чтобы ты знала… — Что знала? — Иволга с непониманием посмотрела на Двалина, который вдруг утратил всю уверенность и выглядел встревоженным. — Ты для меня больше, чем просто дочка моего старого друга, — гном с силой провёл ладонью по вспотевшей лысине. — Я… я не понимаю, — между бровями девушки пролегла морщинка, которую Двалину смерть как хотелось разгладить, но он опять же удержался. Он открыл было рот, чтобы сказать, что любит её, что сделает для неё всё, что она захочет, что осыпет золотом, достанет грёбанную луну с неба, что угодно, но смог только открыть и закрыть рот, потому что вдруг увидел краем глаза своё отражение в митриловом щите, что висел над кроватью: угрюмый, лысый, нескладный гном с кривым носом и шрамом на поллица. Весь его пыл сразу как-то сошел на нет. — Просто я очень волнуюсь за тебя и хочу быть уверенным, что у тебя всё хорошо, — выговорил он, заставив себя улыбнуться. — Как тебе живётся в Дейле? Тебя никто не обижает? Жениха уже себе присмотрела? — Дядя Двалин, — щеки девушки вдруг запылали, а Двалину показалось, что воздух вдруг превратился в расплавленный металл. — Ты же девушка красивая, молодая… — прохрипел он. — Я люблю вас, дядя Двалин, — вдруг выпалила Иволга и опустила голову, рассматривая свои сцепленные перед собой пальцы.