Тëмная сторона

      Он наблюдает.       Он вообще всегда наблюдает последний год, просто особо старается не палиться на этом. Смотрит на печальное лицо человека, в которого он…       Тот неожиданно поднимает голову и вперивается прямо в него. Он встречает изучающий взгляд с поразительным безразличием. Хотя внутри резко включается что-то громкое, похожее на сирену. Если бы мог, он бы разгромил всё от внутреннего вопля.       Нагито видел, как он изучает его, рассматривает и просто пожирает бесстыдным золотом в глазах. Он не хочет ничего плохого ему — это было бы дуростью, учитывая, как он к нему относится. Он хочет одного: наблюдать и знать, что с ним всё в порядке. Но каждый чертов раз с этим сложно справляться. Потому что Фуюхико — его друг? парень? — видит. Глядит в ответ с интересом, каким-то даже дружелюбным, а не негативным.       Видимо, всё же друг, приходит он к выводу. Это хорошо, что у него есть друзья. А ещё есть что-то, что мешает ему жить. Он не знает имени этого человека, однако прекрасно осведомлён о том, что тот учится где-то рядом на основном курсе.       Он не понимает, какие у них отношения, отчего хочется бить посуду и громко ругаться, когда он видит, с каким настроением Нагито ходит по Академии: тенью себя прошлого, не радостным и энергичным — сломленным, отчасти мрачным и до ужаса грустным. Он смотрит за этим вот уже год с момента их знакомства, после которого они разговаривали лишь пару раз, и то по его инициативе.       И даже тогда он замечает, что что-то не так. Это проявляется в движениях, действиях, апатичном поведении, в пустых глазах, некогда горевших жизнью.       Он не знает этого человека. Но ненавидит его.       Поэтому когда Нагито подходит к нему и подтверждает существование того, о ком он не знал, но презирал, Хаджимэ осознаёт страшную вещь: он сделает всё, чтобы огородить его от него.       Абсолютно всё.

***

      Океан завораживает своим великолепием. Нагито глубоко вдыхает солёный воздух, от которого в груди тлеет искра счастья. Он так давно не чувствовал лёгкости и восторга от вида бирюзовой воды, которая, будто волшебная краска, окрашивалась в лазурные оттенки и перетекала в голубые. Океан чистый. Непривычно шумный и из-за сильных белых волн, и из-за отдыхающих, чьи головы частенько пропадали под давлением воды и пены.       Хаджимэ подходит сзади, шурша светлым песком. Под его ногой хрустит крупная ракушка, зарытая детьми.       — Ты чего убежал? — хрипло интересуется он, смотря на яркое солнце. — Тебя мама обыскалась.       — Конечно, — со смешком соглашается Нагито, — она сейчас потащится за сувенирами и нагрузит меня сумками. Поэтому я буду в течение четырёх часов бегать по пляжу, пытаясь угнаться за ней.       — Что плохого в сувенирах? — легко, без возмущения или упрёка спрашивает Хаджимэ, отчего Нагито в замешательстве оборачивается.       Обычно подобные темы воспринимались его окружением как-то чересчур остро. Будто он вставал на стол посреди кафе в Академии и громко, с чувством орал, что ненавидит апельсиновый сок.       — Я люблю апельсиновый сок, — несколько обидчиво отвечает он, внимательно следя за чужими эмоциями.       — Что?       — Что?       — Я это вслух сказал? — неловко уточняет Нагито и поджимает губы с короткого кивка.       — Так что в них плохого?       Нагито криво ухмыляется, готовясь провести полуторачасовую лекцию об своих великих приключениях, где он несколько раз споткнулся о собственные ноги и простился с носом, придавив себя сумками. Ну или когда Сония с чистой материнской совестью сбагрила на него двадцать один веер, после чего иностранная семья — вроде бы испанцы, чёрт их разберёт — посчитала его за продавца и на ломанном японском попыталась купить несколько штук.       Нагито, конечно, благородно, зная, что мама старательно выбирала их для родственников и соседок стилистов её подруги из младшей школы, согласился и продал их за ту же цену, какая была в магазине через дорогу. Сония ошалело проводила взглядом людей, забитых пёстрыми веерами, что пронеслась мимо неё ураганом.       Нагито трёт затылок, по которому ему прилетело, потому что там было два редких экземпляра с бабочками.       — Хаджимэ, — с ироничной улыбкой обращается он к нему, — мама однажды купила три открывалки в виде… — Нагито пытается жестами изобразить главную деталь рассказа, однако натыкается на приподнятую бровь и понимающий взгляд.       — Что?       Издевается. Сука.       — В виде членов, — тихо заканчивает он.       Хаджимэ, этот булыжник — хотя нет, у камней эмоции и то насыщеннее — сначала снисходительно, по-доброму вглядывается в серые глаза, а потом издевательски ухмыляется.       — И ты, дай предположу, тащил их без пакета или сумки.       — Не-е-ет, — фальшиво тянет Нагито и кривится на вредную ухмылку. — Закрываем тему!       Весь игривый настрой Хаджимэ почему-то пропадает, когда его тёмный взгляд останавливается на высоком парне в толпе. Нагито машинально, от страха, вставшего костью в горле, впивается тонкими пальцами в предплечье своего молодого человека. Он на это ощутимо напрягается, однако отцепить титаническую хватку не пытается. Изуру, поправляющий волосы, обращает своё внимание на них. Он едва заметно тянет уголок губы, когда Хаджимэ закатывает глаза до колючей боли. Потом Изуру простреливает сканирующим взглядом Нагито, ради которого и притащился на пляж.       — Нагито, — с угрозой в сухом тоне зовёт он. — Не хочешь прогуляться?       — Я… — Нагито потерянно оглядывается на всё такого же мрачного Хаджимэ. Тот ответно цепляется за тонкое запястье.       — Знаешь, где я вертел твоё предложение? — этот ледяной голос, кажется, выигрывает в конкурсе «кто напугает Нагито до замёрзших корней волос».       — А я не с тобой разговариваю, — Изуру равнодушно подходит ближе. — Идёшь, Нагито?       Нагито в панике сглатывает, пытается решить, но в голове запутанная пустота. Он не должен вестись, не должен идти. Не должен оставлять Хаджимэ. Да в конце концов не должен предавать собственную гордость, которую Нагито склеивал месяцами. И что теперь? Позволить ему растоптать её?       Нагито знает, что из этого ничего хорошего не выйдет. В рёбрах тяжёлой гирей висит вина и дикий страх. Он знает, какой уебок Изуру. И сейчас его спектакль обусловлен скукой. Даже его вечно безразличное лицо кажется странным. Насмехающимся. Нагито надеется, что он остановится. Что освободится от ебучего проклятья, сжирающего чёрным огнём сердце, грудь, виски, щёки и живот.       Тревога не самый лучший признак его чувств. Когда ты любишь человека, ты ощущаешь спокойствие и умиротворение. А не ужас и постоянные сомнения — сомнения о том, протягивают ли ему руку, чтобы обхватить и не отпускать, или для того, чтобы унизительно хлопнуть по щеке. Явно оставляя метку. Явно показывая, как он жалок, раз верит и восторженно попадается на эту уловку десятки, сотни, тысячи раз.       Изуру намеренно взращивал чужую потребность в его личности. Просто потому, что он мог. Хотел чувствовать безграничную власть, ухмыляться с жалкого влюблённого вида, крутить и вертеть другим человеком, пока тот не сдастся и не переломит себя напополам. Когда не выдержит мозгоёбку. Так прозаичнее.       — Мальчики! — женщины машут им руками с полными пакетами — хорошо, что не с сувенирами — и жестами приглашают к себе.       Хаджимэ мысленно показывает фак самодовольному лицу. Нагито виновато плетётся рядом, отпустив горячую руку.       — Прости, — шепчет он.       — За что? — устало спрашивает Хаджимэ и сильно пинает камень. Явно не случайно.       — За это. — Туманно поясняет Нагито, глядя в широкую спину Изуру.       Чёрные волосы встрёпаны, а мышцы под футболкой напряжены. Пока Нагито не видит, Хаджимэ с отвращением кривит искусанные вследствие напряжения губы.

***

      Их отдельный номер кажется уютным и будто бы домашним. Хаджимэ лично заплатил за него, лишь бы убраться подальше — на второй этаж — от комнаты Изуру. Ну и для личных удобств: ванная, две постели, прекрасный вид из окна на оживлённую улицу и пёстрые деревья, вдалеке чистый океан. Ладно.       Ладно.       Хаджимэ на девяносто девять процентов сделал это, чтобы вообще не пересекаться с придурком с первого этажа.       Нагито зевает, растягивается на кровати, подставляясь кондиционеру.       — Я убавляю, — твёрдо уведомляет Хаджимэ и регулирует температуру пультом. Не непонимающий и возмущённый взгляд поясняет: — Ты только что после горячего душа. Хочешь заболеть?       — Ты будто и вправду мой парень, — невзначай бросает Нагито.       Когда он прикрывает глаза, собираясь уснуть, Хаджимэ тяжело сглатывает. Эти слова задевают острые струны недовольства в груди.       — Скорее, мамочка, — фыркает Хаджимэ и падает на другую постель звёздочкой.       — Папочка, — иронично, учитывая отсутствия отца, поправляет Нагито.       Когда странная тишина обволакивает комнату, он решается приоткрыть один глаз. Хаджимэ странно вглядывается в него — и ледяные мурашки впиваются в тело.       — Может быть, — односложно соглашается Хаджимэ и отворачивается к стене.

***

      Хаджимэ мягко останавливает тонкая рука с длинными белыми ногтями. Он оборачивается, выпуская из виду Нагито, который скрывается за поворотом.       — Госпожа Комаэда? — нервно спрашивает он, смотря на женщину сверху вниз.       Та забавно задирает голову и как-то обеспокоенно сверкает голубыми глазами.       — Хаджимэ, у меня к тебе небольшой разговор. Как раз Нагито ушёл.       Хаджимэ неуверенно кивает и прислоняется плечом к стене, чтобы видеть через треугольное окно двор отеля, по которому носятся дети.       — Как вообще себя чувствует Нагито?       Сония, вопреки своему виду, улыбается. Её что-то сильно тревожит, и данный эпизод не особо нравится Хаджимэ, у которого самого клубок нервов машет одной рукой, а второй показывает средний палец.       — В порядке, — лаконично отвечает он.       В мышцах пожаром проносится чувство пустоты. Она выжигается безысходностью и мерзким клюющими ногтями раздражения. За несколько часов совместного проживания с Нагито у него уже дёргался глаз. Потому что приходилось проявлять чуть больше эмоций, чем бывает у деревяшек. Чтобы — ну легенда, знаете? — показать, какая они хорошая пара.       А морда-кирпич как-то не вписывается в счастливую жизнь с тремя котами и махровым ковром в гостиной.       — А твоя мама как? — заметив напряжение женщины, Хаджимэ пытается расслабить лицо, однако, судя по испуганному взгляду, перебарщивает.       — Тоже хорошо. В гости вас зовёт.       — Учту, — Сония прокашливается — непонятно только, из-за запершившего горла или потому, что мрачная аура собеседника сносит всё спокойствие напрочь. — Извини за такой допрос, но Нагито тебе ничего не рассказывал про Изуру?       Хаджимэ опускает веки, вследствие чего ледяной взгляд становится агрессивнее.       — Нет. Что-то случилось?       — Всё в порядке, не переживай!       Тяжело не переживать, когда Нагито носится по номеру бешеным электровеником, стоит ему услышать голос Изуру. Этот придурок нарочно шастает по второму этажу, чтобы побесить Хаджимэ и спровоцировать Нагито на неплохую такую моральную истерику.       — Я рада, что у вас складываются отношения, — голос Сонии вновь вытаскивает его из игольчатых воспоминаний.       — Я тоже, — безэмоционально говорит Хаджимэ.       После ухода женщины он медленно движется на улицу и сощуривается с палящего солнца. Нагито, жутко расстроенный, сидит рядом с бассейном нетипичной формы, погрузив бледные ноги в тёплую воду. До него не долетают брызги бесящихся постояльцев, но волосы, что мокрым нимбом липнут к лицу, противоречат размышлениям Хаджимэ.       — Тебя топили? — он присаживается рядом и, не снимая обуви, погружает её в бассейн.       — Что-то вроде того, — вяло отвечает Нагито и откидывается на руки позади себя. Те жутковато выворачиваются. — Навернулся случайно.       — Тело сухое, — машинально подмечает Хаджимэ и болтает ступнями, чувствуя сопротивление воды, похожее на вязкое желе.       Нагито подозрительно молчит, скрывая пустое лицо.       — Я не допытываюсь, — на всякий случай добавляет он.       — Всё нормально, — вздыхает Нагито и зачëсывает потемневшие волосы, открывая нехилый такой разноцветный синяк на лбу.       Хаджимэ молча смотрит на него. Потерянно, наверное, хотя на вечно недовольном лице сложно распознать одну эмоцию.       Нагито так и не решается рассказать, что его будто бы в шутку шлëпнул Изуру своей огромной тяжёлой рукой. Правда, видимо, не рассчитал, что его тощее тело удует с одного взгляда восвояси. Поэтому он сначала познакомился с полом, а потом какой-то мелкий наглый пиздюк вылил на голову ведро воды. Причём, кажется, не из бассейна — она была солёной и ледяной.       Как он вообще притащил её из океана?       В общем, день не задаëтся с самого начала. А теперь Хаджимэ, перед которым он испытывал необъяснимую тонну вины, молчит так осуждающе — аж чувствуются колебания в воздухе.       Нагито, ты с ума сошёл?       — Плавать будешь? — через время спрашивает Хаджимэ и одним плавным движением скатывается в бассейн.       Даже, сука, брызг не оставляет. Плечи, сухие и немного тронутые загаром, морозит от отстранённого взора. Запах хлорки забивается глубоко в нос. Нагито мутит от кривой кости в глотке и пронзительных золотых глаз.       — Я тут посижу. — Натянуто улыбается он.       Хаджимэ ничего не отвечает.       Дети — эти маленькие и назойливые вредители — почему-то не трогают его молодого человека. То ли из-за взгляда «я убью всю твою семью и сожру ваши сердца», то ли потому, что остальной вид Хаджимэ уже внушает ощущение удушливости в пока что нетронутой шее.       Даже Изуру мог выглядеть попроще в повседневной жизни, если его не раздражать.       Если к нему не подходить.       Если даже не дышать тем же кислородом на другом конце планеты.       В целом, почти приятный парень.       Почти.       Нагито останавливает себя грубым укусом клыка за язык. Нельзя их сравнивать. Это ужасно. Это неправильно.       Однако, когда Хаджимэ поворачивается спиной, Нагито упорно видит тёмный шёлк волос на смуглой спине.       Во время беспалевного наблюдения ему несколько раз вежливо так намекают — с помощью водных пистолетов — сматывать удочки, ласты, резиновых уточек и съëбываться от греха подальше. Нагито отплëвывается от воды — господи, пусть она будет чистой — и злобно ищет инициатора объявления бойни. Правда, никого не находит: мелкие утопили своё оружие и держат его ногами где-то на дне.       — Вот ведь, — ругается он вслух и распутывает волосы, от которых тело покрывается холодным водопадом.       — Тебя от детей спасать надо? — насмешливо кричит Хаджимэ с другого конца.       — Лучше утопи их.       В общем, отделываются они вдвоём громким скандалом от родителей, что восприняли шутку за угрозу. В комнату они вваливаются вместе: Нагито громко ржёт, утирая слëзы, а Хаджимэ жутковато улыбается, чем пугает редких в это время соседей.       — Ты опять оставил кондиционер.       — Да жарко же, — отмахивается Нагито и запирается в ванне. — Только не выключай!       — Выключу, — Хаджимэ намеренно громко тыкает по кнопкам, добиваясь шипения по ту сторону двери.       — Включи.       — Нет.       — Да.       — Не доводи до греха, — медленно отвечает Хаджимэ, пока в голове настойчиво крутится рифма на последнее слово.       Нагито трактует иначе, поэтому замолкает и шуршит мокрой одеждой. Хаджимэ тоже стаскивает шорты, которые не стал снимать, чтобы не шокировать публику своими милыми трусами.       …Всë же он упускает момент, когда пульт у него крадут, и температура в номере заметно падает до скользких мурашек.       — Отдай.       — Нет.       — Не отдашь — и можешь бежать.       — Куда? — Нагито провоцирующе крутит перед ним пультом, на что Хаджимэ иронично приподнимает бровь.       — В окно.       — В принципе справедливо, но как-то…       — Попался, — шепчет Хаджимэ, вмиг оказавшись рядом.       Несмотря на их одинаковый рост, Нагито вдруг ощущает себя таким маленьким. Он вздрагивает, растерянно поднимает голову и предательски краснеет, когда Хаджимэ мягко сжимает его руку и вытаскивает пульт.       — Ты чего? — удивлённым тихим голосом спрашивает Нагито, боясь посмотреть в чужие глаза.       А те переливаются расплавленным золотом.       — Обыграл тебя, — усмехается Хаджимэ и отступает назад.       Нагито судорожно вздыхает, давясь чужим приятным запахом духов.       Он… не дышал так долго?

***

      — Мальчики, — Махиру, стоящая во дворе на расстоянии нескольких метров от выхода, оглушает не только постояльцев, но и Нагито, что от неожиданности подрывается и хватается за телефон, чтобы в случае чего скрыться где-нибудь в общей душевой на третьем этаже. — Мы идём на пляж! Кто с нами?       Взъерошенный Хаджимэ, который только что просушил волосы, недовольно вздыхает и лениво спрашивает:       — Идëм?       — Там…       «Будет Изуру», — апатично заканчивает Нагито в мыслях.       — Там? — подталкивает он, чтобы узреть смущëнную реакцию.       — Ничего.       Нагито всё же встаёт, кладёт телефон на кровать и удаляется в ванную. Через пару минут он, поджимая губы, как-то печально собирает сумку. Хаджимэ из-под ресниц наблюдает за копошением, пока внутри пытается совладать с липким отчаянием. Рёбра хрустят — он слышит это где-то под черепом — от чёрного сгустка злобы.       Услышав топот за дверью, Хаджимэ уже мысленно готовится послать пришедшего нахуй. Слишком уж очевиден тот, кто бесцеремонно заявился к ним и, не постучавшись, распахнул дверь.       — Изуру? — встрепенувшись, Нагито с нервозностью принимается активнее кидать вещи на кровать.       Видимо, пытается занять руки, которые заметно трясутся.       — Хуизуру, — фыркает Хаджимэ себе под нос и закатывает глаза на цоканье. — Чë надо?       — Мать просила вас собираться быстрее.       Видно, сам не в восторге. Да и в принципе поебать.       — Мы поняли уже, — Хаджимэ приглашающим жестом машет на дверь, тем самым попросив покинуть номер.       Однако Изуру едко улыбается одним взглядом. И Нагито чувствует колючую угрозу в его красивом лице.       — Нагито, — он снисходительно опускает голову и противным тоном продолжает: — В прошлый раз не вышло. Может, сегодня прогуляешься со мной?       Хаджимэ держится лишь чудом от словесной драки. Он напряжённо смотрит на спину Нагито и возвышающегося над ним ублюдка. В принципе данный момент не его дело.       Но это дело молодого человека Нагито.       — Дверь закрой, — со вздохом требует Хаджимэ.       Изуру, тупой баклан, действительно прикрывает её. Оставляя в комнате себя. Мусор, что ли, выносить не учили?       — Так что, Нагито?       Нагито, бледнее листа бумаги, с горящим лихорадочным румянцем от адреналина, мечется взглядом от лежащего Хаджимэ, чей вид кричит о похуизме, и Изуру, который вновь над ним издевается.       И сопротивляться всё равно тяжело.       — Я могу, — неслышно бормочет он, кусая нижнюю губу.       От Изуру веет холодом: точно глыба льда в Антарктиде. И та бы махнула рукой и дала по съëбам, уступив ему место.       — Тогда пойдём?       Хаджимэ, кажется, хрустит. То ли костями, тренируясь ломать чужую шею, то ли зубами. И как они не раскрошились?       — Камукура, — цедит он, убирая с лица руку. Тëмные глаза светятся плохо скрытым желанием убивать. — Съебись отсюда. Спать мешаешь.       — Я жду Нагито, — не меняясь в лице, достаточно дружелюбно отвечает он и скучающе смотрит на него.       …Нагито, наверное, не стоило оставлять своего молодого человека в номере. И идти гулять с провокатором, который в прошлом — да и сейчас — вертел им до частых истерик и содранной кожи на костяшках. Эмоциональная зависимость разрушает личность человека. Что бы он не делал — мысли сжирают, набрасываются шипастой волной и безжалостно закапывают в вечную мерзлоту лицом вниз.       От этого избавиться весьма проблематично. Когда человек врастает глубоко в твой разум, ты не можешь выдернуть его никоим образом. Если говорить метафорически: тащите плоскогубцы, и вам ими разобьют лицо, сердце и колени впридачу. Даже не пытайтесь вытащить ебучую занозу.       Нагито понимает, что это ненормально. Он даже иногда думает о нём с отвращением и жалостью к себе из-за того, что хочется бежать по первому зову и молчать в его присутствии, лишь бы не спугнуть.       Одного понимания тут, как и упоминал Фуюхико, недостаточно. Одно дело — осознать, другое — вытащить, предотвратить, отсечь от себя.       Сторонняя помощь (Нагито, честно говоря, не очень верил в это), как говорили некоторые психотерапевты и психологи, чаще всего вытаскивала человека. Появлялся тот, кто заменил паразитическую личность.       И мог стать ею сам.       Ненадёжно. Не хватало ещё убиваться по Изуру и по другому человеку.       — Как у тебя дела в Академии? — хрипло спрашивает Нагито, не поднимая взгляд с тротуара, по которому они вышагивали в шумной толпе.       — Нормально.       Его голос звучит устало. Но не от каких-то физических факторов, а банально от скуки и чего-то более глубокого. Будто Изуру заставляет себя совершать подобные вещи.       Будто… извлекает выгоду, которая ему не очень-то и нужна.       — А… может, что-то изменилось за время, которое мы не виделись?       — Ничего особенного.       Отлично поговорили. Пять звёзд. Зовите, сука, в кино на роль многословного персонажа. Сразу «Оскар» и слава на три века вперёд.       — Мне вот интересно, — Изуру всё же удостаивает его вниманием, насмешливо зыркнув пугающими алыми глазами. — У тебя есть молодой человек. А гуляешь ты со мной.       — Если человек в отношениях, он не может общаться с другими? — горячо, с нажимом возражает Нагито, вызывая у Изуру секундное замешательство.       — Но ты-то любишь меня.       Нагито замирает посреди дороги. Его тут же толкают плечом. И это всё же меркнет на фоне громыхающих слов, которые надоедливой сломанной пластинкой вертятся в голове. Изуру останавливается в паре шагов и с видом победителя взирает на растерянного Нагито.       — Я люблю Хаджимэ, — шепчет Нагито.       — Правда? — Изуру машет рукой, призывая к прекращению лжи. — Себе хотя бы признайся, что это не так.       — Да что ты вообще знаешь? — уже громче спрашивает он, нахмурившись.       В животе деревянным молоточком бьёт тревога. Его занозы вспарывают органы, скользят по жилам и венам прямиком к сердцу. В голове тяжело бьётся пульс, вызывая тошноту и помутнение. Нагито заволакивает ядовитый красный туман. Он не понимает, чего хочет больше: сбежать или ударить его.       — Много чего, — Изуру неопределённо пожимает плечами, вызывая новый приступ дрожи.       Нагито молча разворачивается на носках и под тяжёлым взглядом несётся обратно в отель. Он не видит ни радужного заката, ни оранжевого диска солнца, который съедает тёмный океан. Он просто должен оказаться отсюда как можно дальше.

***

      — Ты бежал, что ли? — Хаджимэ, лениво уткнувшись щекой в подушку, являет собой образец чистого спокойствия.       Будто равнодушие зародилось в нём раньше вселенной. Хотя сейчас он всё же учился как-то улыбаться. Жутковато, конечно.       Да и лучше бы вообще не доводил детей до слëз. Однако Нагито нравилось. На свадьбе, из-за которой они познакомились, он перепугал гостей, Сонию и его самого, когда с мрачным лицом ввалился в зал: наедине с ним он выглядел совершенно по-другому, поэтому издалека Нагито вначале его не узнал и подумал, что это бывший госпожи Хинаты, и сейчас будет великая драка, которую можно заснять и с невозмутимым лицом показать Фуюхико.       Однако планы накрылись громадным таким тазом, стоило ему рассмотреть, кто смертью и кирпичом вместо лица пожаловал на свадьбу. Даже после уговоров нацепил на смокинг маленькую розочку.       — Ага, — невольно огрызается Нагито и запирается в ванной, врубая воду.       — Жалко счета отеля, — вздыхает Хаджимэ и возвращается к просмотру фильма.       Про одного слепого — в переносном смысле, конечно (но Хаджимэ порой казалось, что персонаж реально, сука, не видит) — героя, в которого влюблён его друг, а сам он любит уëбка-гопника. Интересная аналогия. Нагито вылетает через пару минут злой и взъерошенный.       — И как прошло ваше свидание?       Нагито зыркает на него достаточно… понятным взглядом. Отбивает всё желание говорить. Не из-за такта, а потому, что тебе по ебальнику съездят кроссовком. Потом упакуют в тумбочку и выкинут с окна. И это ещё милосердно!       — Это не свидание, — сквозь зубы обрывает Нагито разговор.       — Хорошо.       Больше они не говорят за этот вечер.

***

      Хаджиме громко, нарочно привлекая внимание, хлопает дверью и прислоняется к ней, поднимая уничтожающий взгляд на человека, которого собственноручно хочется удушить.       Это была даже не пресловутая ненависть или ревность. Не неприязнь или отвращение. Эмоции так плотно сплетались, утаскивали вглубь, что Хаджиме никогда не мог понять точного чувства по отношению к красноглазому демону.       Тот равнодушно взирает на него в ответ, откладывая телефон.       — Кто пожаловал, — на дне глаз зажигается интерес.       Хаджиме мрачно усмехается и демонстративно щëлкает замком. Бровь Изуру иронично вздëргивается.       — С чего такие радикальные меры?       — А ты разговорчивый, — ровно произносит он и, приблизившись, смотрит сверху вниз.       Это было не превосходство, не надменность, нет. Хаджиме разглядывает человека перед собой, которого клеймит ублюдком, с ужасной пустотой внутри тела. Ему даже мерзко касаться ядовитой кожи. Мерзко разглядывать ледяное лицо, на котором редко проявлялись хоть какие-нибудь положительные эмоции.       Нагито выбрал его точно за отвратительный характер. И точно не потому, что Изуру олицетворял собой красивое божество. Хаджиме понимал. И от этого кулаки сжимались сильнее от боли в грудной клетке.       — Ты пришёл из-за Комаэды? — пренебрежительно спрашивает он, не меняясь в лице.       — Я пришёл, чтобы ты замолчал, — резко перебивает Хаджиме.       В Изуру вспыхивает триумф. Губы изгибаются в довольной улыбке. Он подбирается, закидывает ногу на ногу и, отведя взгляд в сторону, усмехается.       — Не нравится, что кто-то трахал его до тебя?       Шум в ушах дезориентирует, отвлекает, не позволяет собраться со здравыми мыслями. Глаза сужаются от гнева, воспылав чëрным жгучим огнём ненависти. От мысли, что когда-то этот ублюдок посмел тронуть Нагито, а потом поступить с ним настолько жестоко, в голове не остаëтся ничего. Лишь ярким пламенем горит тëмное и ужасно страшное желание защитить.       — Если ты к нему ещё раз приблизишься, — Хаджиме справляется с собой и говорит тихо, опасным низким голосом, — я не побоюсь разбить твоё мерзкое лицо.       — Решаешь всё кулаками? — Изуру явно провоцирует. Здесь в выигрыше он — и только. — Я думал, Нагито, — Изуру так сладко тянет его имя, что у Хаджиме дрожат ноги, — выберет для себя более спокойного человека. Как меня, например.       — Знаешь что, — устало выдыхает Хаджиме, улыбаясь болезненно, страшно, изломанно. — Нагито сам пошлёт тебя нахуй, я не удостою такого ублюдка подобными словами.       — Посмотрим.       Хаджиме отстраняется, выпрямляется и следует на выход, чувствуя пронзительный взгляд в спину. Он задел его. Определённо, задел самолюбие эгоиста. Сыграл на тонких струнах и выбил глухую ноту страха — того самого, когда манипулятор теряет контроль и ничего не может исправить.       Эта небольшая победа заставляет Хаджиме криво ухмыльнуться прямо в коридоре.

***

      — Предлагаю сходить куда-нибудь к океану, — Хаджимэ мило улыбается дрожащими губами, зная, что за ними наблюдает их небольшая компания.       Нагито хлопает глазами, отмирает и протягивает ему руку. Под заинтересованными взглядами они удаляются в противоположную сторону.       — Ты пожрать хочешь?       Хаджимэ загадочно пожимает плечами.       — Просто хочу прогуляться. Зачем тогда я ехал на курорт?       — Моим парнем притвориться.       — У нас не особо это получается, — легко бросает он.       И, вопреки голосу, что-то непонятное проскальзывает по лицу.       — А как… нужно?       Нагито неловко стучит пальцами по бедру и упрямо смотрит в сторону — на людей, сливающихся в одну массу.       — Я не был в отношениях. Знаю только в теории.       — Я думал, у тебя уже кто-то был, — Нагито без смущения поворачивается и решается взять его за руку. Для вида. И для собственной прихоти. Потому что скользящие взгляды прохожих по Хаджимэ ему не нравятся.       — Почему ты так решил? — он стискивает тёплую ладонь в своей достаточно бережно и крепко.       — В Академии от тебя толпа не отходит.       — Ох, — Хаджимэ впервые свободно усмехается, отчего выражение лица и мимика оттаивают. — Я не особо в этом заинтересован.       — Странно, — Нагито утягивает их ближе к побережью, что начинает сужаться.       Вдали маячит коса океана и большие ещё не остывшие камни. Вечера здесь тёплые, солёные, романтичные.       — У тебя же буквально выбор из сотен человек.       — Не всегда подобный выбор желателен. — Хаджимэ глубже вдыхает влажный воздух.       В нём чувствуется свобода, чуть-чуть счастья и восторга. Он, наверное, остался бы здесь подольше.       — Никто не нравится? — допытывается Нагито и охает, когда Хаджимэ, не отпуская его ладонь, снимает с себя обувь. — Хочешь босиком?       Он незаметно кивает и совершает дико смущающую вещь: наклоняется к ногам Нагито и, подняв голову, смотрит так завороженно, будто они и вправду влюблённые друг в друга студенты.       — Я жду.       Нагито, пылая лицом и корнями волос, выполняет просьбу — приказ? — и вздрагивает с приятного тепла массивной гальки. Хаджимэ, что снял с него обувь, поднимает её и несёт вместе со своей в свободной руке.       — Не стоило, — лепечет он, прикрывая свободной рукой губы.       — Стоило, — хрипло возражает Хаджимэ и выпрямляется под горящими восторгом глазами.       Они вдвоём следуют по кромке океана, стараясь не подходить ближе, чтобы их не смыло волной. Вдали почти пустынная коса, которая днём полна отдыхающими. Это кажется необычным, сюрреалистичным сном. Нагито давно не ощущал спокойствия и умиротворения — как раз того, что чувствуют с нужным тебе человеком.       — И всё же, — возвращается к предыдущей теме Нагито. — К тебе такое внимание из-за внешности, твоего мрачного лица или гитары, которой ты можешь замочить пару человек за раз точно?       — Может быть, из-за внешности, — неопределённо отвечает Хаджимэ. — И что, моё лицо на самом деле такое?       — Каюсь, первый раз увидел — подумал, что ты из похоронного бюро.       Хаджимэ неожиданно смеётся мягко, звонко и приятно, широко улыбаясь ему. Их руки скрепляются сильнее.       — Могу гроб по скидке оформить.       Теперь хохочет Нагито.       — После этого года мне уже ничего не страшно. Ни сессия, ни голод, ни Фуюхико в трусах.       — Избавь меня от подробностей, — умоляет Хаджимэ — и всё равно хранит весёлую улыбку на сухих губах.       — Нет, ты бы видел… У него там утята. Пеко — его девушка — говорит, что это самое безобидное.       — О боже, — Хаджимэ возводит взгляд к бирюзовому небу. — Я не хотел копаться в чужом белье.       — Буквально.       На дикий ржач Нагито оборачиваются редкие пары, которые вышли прогуляться, пару фотографов с массивной аппаратурой и трое подростков с волейбольным мячом.       И точно не потому, что устрашающее лицо Хаджимэ, вернувшееся на автомате, пугает до усрачки.       — Не знаю, если честно, почему вокруг меня такой ажиотаж, — Хаджимэ с интересом вглядывается в массивные розовые облака. И будто бы лжёт ему, тщательно пряча взгляд.       В их родном городе они чаще всего уродливые, плачущие и нагоняющие тоску по летнему солнцу. Они тормозят в конце береговой косы. Здесь камушки мелкие, больно колются, залезают между пальцами и режут кожу.       Приходится скинуть шлëпки и надеть их, параллельно вытряхивая грязный песок с галькой с ног.       Нагито решает переплести пальцы. Так ему хочется почувствовать себя нужным, защищённым и любимым. Человеком, которого будут выбирать. Которому будут улыбаться, обнимать и помогать.       Которого просто и банально будут любить.       А не качать между ненавистью и незначительным вниманием, намертво приковывая к себе тонкими на вид цепями.       Хаджимэ вздыхает громче, но руку не отцепляет. Ему кажется, что мир стал чуточку светлее.       — Потому что ты красивый. И интересный.       — Спасибо, — хмыкает он, повернув голову.       Нагито мило улыбается ему. И больше не обращает внимание океан.