театр наших теней

а я почти что понимаю, что проблема не в тебе.

хотя, ты знаешь, я подумал, всё же, может быть, в тебе?

***

      Уставшие от ходьбы по сугробам ноги приводят уставшего Арсения до дверей не менее уставшей двухкомнатной квартиры — «родительской» по званию, потому что Дон вручил ключи, узнав, что тот поступил в столицу мечты. Только отца пришлось огорчить: Арс рвался познать студенческую жизнь во всей красе, приехав из Омска сразу в общежитие.       Добро пожаловать в, мать его, Санкт-Петербург во всей его красе. Тающий на когда-то белых кроссовках снег остаётся слякотью на коврике, каждый уголок тонет в ранних зимних сумерках — до тошноты приевшаяся картина. Благо хоть днём репетиции не дают в ней застрять. Иначе бы замёрз насквозь.       В батареях снова нет тепла, а рядом Антона. Уже год как нет.       Арс до последнего убеждал себя, что это обычная первая влюблённость, и она обязательно скоро пройдёт, но почему-то снова и снова мониторит страничку в Инстаграме, пересматривая выученные наизусть актуальные. Во второй — истории с тусовки, где Шастун играл на гитаре «Шалаву», в четвёртой — его горячо любимой — хранятся видео с красивых мест, где они гуляли вместе: Красный Октябрь, набережная у Горького, их котокафе.       Также часто он задаётся вопросом: почему в своё время влюбился, послав к чёрту свои моральные принципы, гордость и красавчика из МГУ? Они же такие разные.       Да, они совершенно разные. Разные, как тёплая, прогретая улыбками Калифорния и продрогший насквозь Новосибирск.       Один же так любит находить что-то воистину ебанутое в закоулках, ходить по выставкам и картинным галереям, квартирникам одетым в лучших традициях собственного — не без цветных носков с грибочками — стиля, слово «трахаться» на дух не переносит, потому что «спать надо по любви».       Другой же, насколько ему помнится, с лёгкостью согласится на вечер с плойкой с Балтикой девяткой, если в хорошей компании, покроет трёхэтажным матом лишнюю запятую в сценарии, написанном им же, согнётся пополам от шутки про русалку и смело ляпнет о том, как дрочил пару часов назад.       И всё это не мешает оставаться ему чудесным актёром, Арс уверен. Как говорится, не с ебанцой, а с нюансами же.       Они никогда не совпадали.       Арсений обдумывает каждое своё слово по несколько раз, прежде чем озвучить, и без разницы — на сцене он или на кухне чужой квартиры, — потому что абсолютно не умеет подпускать к своим мыслям кого-либо, а Антон предпочитает если не молчать до конца, то отшучиваться. Так жить проще. Ему всегда нужно было то «проще» и «удобнее».       Арсений уважает свой комфорт, и если ему не понравится, каким тоном ему озвучат план действий, с лёгкостью откажется играть. Может запомнить одно слово из далёких двухтысячных годов, а добродушный Шастун забудет, о чём шутили вчера, потому что его не парит.       Арсений без ума от чего-то нового; в редкий свободный день он запросто может засесть за кулинарными видео, учась готовить рататуй по мексиканскому рецепту, и переплюнуть Мишлен по подаче на одного. Антон будет рад, если сможет закинуть пельмени с закрытыми глазами. Он был не рад, нет, счастлив возвращаться домой, зная, что там всё по-старому.       В нелепых русых кудряшках затерялось лето, которое ходит с браслетом из бисера на запястье, в розовой футболке и запасной бутылкой клюквенного Гаража.       В гнезде переплетённых размышлений и тёмных волос — пьянящий аромат свободы, звенящая хитрость, пара стихотворений Цветаевой, может, томик Ломоносова, много харизмы и, безусловно, рой откровенно ебанутых планов.       Вот таким Арсений запомнил для себя Шастуна в своих руках, пока тот позволял находиться рядом. Молодым, дурным, открытым всем, но на деле — только ему. Несомненно, он сильно изменился, но этого уже узнать возможности нет.       Они разные, но сердца когда-то совпали — это неоспоримый факт.       Что греха таить, у двадцатитрёхлетнего — судя по образу жизни ему не дашь и больше пятнадцати — Шастуна имелось две самых надоедающих дурные привычки.       Первая — одеваться не по погоде, даже если перед выходом на улицу он трижды глянет прогноз на своём раздолбанном в метрополитеновской давке айфоне и проверит советующий одежду чат-бот в телеграмме для ленивых, который заботливо посоветовала продвинутая мать, как никто другой осведомлённая о забывчивости сына. А вторая, куда менее важная, на самом-то деле, — нервно прикусывать неровными зубами кончик сигаретного фильтра, оставляя там неаккуратные вмятины, а иногда и разрывая поощрение табачного похабства к чертям.       Попов вешает мокрое пальто на дверь ванной комнаты, моет руки, чтобы дойти до кухни, включить любимый плейлист и наконец сгрести в объятия кота — как бы иронично ни было — Сеню.       Нашёл его случайно, проходя мимо чужого подъезда. Мимо подъезда-то ладно, но разве можно пройти мимо рыжего счастья? Абсолютно нет. А Сеня — потому что Серёжа подкинул идею, на коте отдувается, лишь бы самого Арса так не звал.       Кот учтиво вытягивается на коленях, оставляя сто и одну шерстинку на штанинах джинсов, и лишает возможности заварить чай.       — Ну, Сень, чего днём делал? Я вот соскучился, — разговоры по душам с котом уже вошли в привычку наравне с чисткой зубов. Кототерапия необходима ежедневно. — Представляешь, сегодня нас с Шастом поставили влюблённых играть. Кому оно надо, такое нищенство, скажи? Там, извините, блять, меня, история ещё и трагическая!       Сеня поднимает бледно-зелёные глаза на хозяина, буквально осуждает за фразу и цепляется когтями за край свитера. Смотрит насквозь да лучше других всё понимает. Недаром Арсений верил, что коты видят куда больше человека.       — Ты прав, мне надо… Но это же не повод ставить меня с ним! Что, мало у нас людей? Погоди. Алло?       На удивление, в этот раз никому хуем по лбу не дало. Дало кое-что другое и кое-кому другому — чуть южнее и раньше.       Собственно, вот это кое-что — со своими привычками-сестричками, наплевавший на по-питерски мерзкий пейзаж, Антон жадно потягивал излюбленный винстон прямо около своей парадной, психованно перетаптываясь с ноги на ногу в своих коротеньких вансах. И ведь даже укутаться не во что: как дурак последний, надел одну лишь безразмерную толстовку без капюшона и лёгкую ветровку, когда все вокруг снуют туда-сюда в дутых куртках и увесистых пальто, ошалело косясь на синеющего от нещадного мороза чудака.       «Похуй», — привычной мантрой думается Шастуну, когда он в очередной раз ловит недоумённый взгляд бабушки из соседнего подъезда. Лишь брови хмурит и быстрее смокает сигарету, почти до каменного онемевшими пальцами её придерживая.       Он немного — читать: пиздец как — устал сегодня, поэтому перекур до балкона в одинокой квартире бы не дотерпел. И это он ещё по дороге успел затянуться дважды.       Тот, кто сказал, что люди творчества всегда выглядят бодрыми и заряженными, — полный идиот. Шаст, мягко говоря, выгорал очень быстро, взваливая на себя весь шквал забот. В совокупности с какими-то мелкими шастуновскими проблемами, его ещё и поставили в пару с Поповым сегодня, вот так новости. Не то чтобы он был яро против, нет. Просто в связи с тем, как бывшие сокурсники сейчас общаются, это как минимум забавно.       Антон вообще кажется себе безотказным чересчур, поэтому и не возникает. Влюблённые и влюблённые, хер с ним. Верить и чувствовать что-то — это не для него, как выяснилось. А вот играть чувства — в самый раз.       Он затягивается последний раз и метко бросает бычок в урну, разворачиваясь на пятках в сторону металлической двери. На этаж поднимается прыжками, потому что лифт в старом доме снова чинят. Спасибо на том, что скакать всего лишь на пятый приходится.       Холостяцкая однушка встречает внезапным холодом — кое-кто вновь забыл закрыть окно перед выходом в свет — и запахом дешёвенького лавандового диффузора из «Леруа Мерлен». Жить в сплошном табачном взрыве ему не нравится, поэтому приходится прибегать к таким мерам. Шастун стягивает с себя обувь, наступая на пятки кед, и пинком отправляет пару ближе к стенке.       Он всё ещё помнит, как в старой квартире — эту халупу он снял не так давно, полгода назад примерно — пахло домашней едой и терпким арсеньевым парфюмом. Антон моет руки, перескальзывает в безразмерную футболку и клетчатые штаны и усмехается недавним, но уже почти совсем забытым воспоминаниям.       Вспоминает, как неловкий первокурсник, зарекавшийся сердобольной матери жениться в ближайшие пару лет, начал встречаться с человеком-яркостью. От Арса, которого он так тесно знал, слепило аж, Арс в себе топил и сам в их чувствах топился — не тонул ли? — кажется.       А потом — бац! — и свет в конце туннеля превратился в бесконечную череду темноты. Арсений неожиданно бросил его самого. Без драмы излишней, которую, кстати, очень любил, сам предложил «притормозить». Антону оставалось лишь устало согласиться, выдав «ладно, давай» и своё коронное «похуй», заручившись тем, что они продолжат общаться, только теперь по-дружески. Ну а что он ещё мог? Умолять оставить всё как есть? Кому это надо?       У Арсения, наэлектризованного и амбициозного до краёв, планы расписаны на ближайшее будущее детально, он прекрасно знает, кто он такой и чего стоит. И места цветной кляксе в его бумажных планах, увы и ах, не оказалось. Шаст мысленно списал их роман на бурный эмоциональный всплеск: как-никак, учились вместе, играли вместе, да много что вместе. Было здорово, вообще-то, но кто он такой, чтобы поперёк арсовых планов вставать?       А-р-с-е-н-и-й. Скрытный до жопы, в некотором плане молчаливый, если только это не с близкими и вне сцены, разумеется, — он снимает идиотские сторис в инсту, хватается за все инициативы на свете, чтобы себя показать, надевает огромные очки с яркими стёклами, демонстрирует голые коленки всему Питеру сквозь прорези в джинсах.       На какой-то из студенческих попоек Антон, хмельно мазнув губами по усыпанной родинками щеке, ляпнул ему, что тот по голове своей путешествует и что сам он мечтает у него в голове оказаться. До сих пор так считает, только смысла особого больше этому не придаёт.       А Антон… ну, это просто Антон. В том-то и дело, что просто. По своей натуре — полный штиль, прокрастинатор, и нет такого мастера, с которым во время учебы он не переругался бы. Он пьянеет, когда нюхает крышку от водки, кажется. Никогда не откажется от бесплатного дешёвого пива — называет «Гараж» крысиным дешманством для малолеток, но при любом удобном случае им упивается жадно, тут же начиная перебирать всевозможные придурочные анекдоты из разряда «заходит как-то улитка в бар», сопровождаемые чужим пьяным гоготом ровно настолько же, насколько и неодобрительным девичьим цоканьем. Но всё же Антону эти выходки всегда прощаются, даже заезженные донельзя юморески. Потому что это всё ещё Антон.       Череду ненужных сравнительных вбросов от уставшего мозга прерывает куча уведомлений, в один миг пришедших на телефон. Шастун даже притормаживает перед постелью, увеличивая яркость экрана. Вот за что он своих друзей уважает, так это за то, что они никогда не названивают — у Шаста сильнейшая аллергия на телефонные разговоры, лишь мама в качестве исключения выступает. Он глаза потирает, принимаясь читать, что там такого срочного отправили.

Поз:

Шаст, если ты не припрешь своё тело сегодня к Катюхе и бросишь меня там одного — мы больше не друзья

Ладно, друзья, но я буду обижаться недели две

Но ты приходи, я тебе даже бабок займу, если че

Окс:

Мы сегодня к Катеринке идём вечером, ты в деле?

      Антон обезоруженно растекается в улыбке от позовских зазывалок, гарантируя точное присутствие взамен на пятихатку в долг. Товарно-рыночная дружба, получается. Оксанке более ласково отвечает, мол, конечно же он придёт. Разве его нужно уговаривать?       Он откидывает телефон на соседнюю подушку, разваливается на кровати звёздочкой с каким-то приятным предвкушением посиделок в привычной компании. На что, а на любимое «полежать» время всегда найдётся.       А у Серёжи, колесящего по Невскому на новенькой тачке, нашлось время на лучшего друга — в этом и плюс, и минус дружбы компанией: хочешь ты того, или нет, всё равно все дороги ведут друг к другу.       — Арсюх, ты спишь или работал? Чё с голосом, Сеньк? — жизнерадостный шквал Серёжи заставляет Арсения отодвинуть телефон подальше от уха. Иногда его вечная батарейка просто необходима для существования, а бывает, что только нагоняет тоски. Что из этого сейчас — Арс не знает, даже думать не хочет. Ни о чём. Хочет поплакаться в Твиттере или на концерт классической музыки. — Не суть, короче, дело такое, чтоб через час был у Катюхи дома, все вместе собираемся. Пожалуйста, Арс, приди! Я не хочу там один сидеть, как лох.       — Эх, Серёженька, не щадишь ты меня совсем, — с напускной вселенской тоской тянет, держа телефон плечом, пока сгоняет кота, чтобы доползти до ванной комнаты. — Всем составом собираемся, да? Ладно, я буду, но не обещаю, что вовремя. Пока ты не начал пиздеть, целую, пока!       Сбор полным составом означает несколько вещей: хорошую компанию близких, тонну смеха и самое волнительное — присутствие Шастуна. Его смех каждый раз отзывается лёгким ударом тока внутри, пулей навылет, поездкой на американских горках, потому что слишком часто слышался над самым ухом, пока лежали хоть в сугробе, хоть на скрипучей кровати, чтобы так просто забыть.       Купить бы на весь мир — только для них — самых горьких сигарет да выкурить этот бессовестный смех Шастуна. И впихнуть ему куртку теплей наконец, опять ведь припрётся едва ли не в чём мать родила. Вообще, почему Попов думает сейчас об этом, а не о цвете футболки? Какое ему дело до того, в чём ходит взрослый человек? Сам ведь в прошлом всё оставил.       Глупо всё очень, на самом деле, вышло. Арсений так часто твердил о своём пути в небеса, не таком далёком Оскаре, лестнице, что приведёт их на вершины, что за всеми этими мечтами ему стало слишком тесно в лёгких Антона. Только сейчас Арс начал понимать, что в шутках о его карьере была никакая не язвительность, а простая просьба вернуться назад, спуститься на землю, где его ждут. Да только поздно — упустил момент, не заметил, что лестница в небо оказалась старой расшатанной стремянкой из бабушкиного сарая.       И вот ведь несправедливость — оставил Шастуна позади, но тот всё равно продолжает упрямо сниться через ночь, отчего лучше не становилось совсем. Арсений жалеет о том, что позволил своим мечтам поглотить реальность, оказавшуюся куда важнее. Чаще, чем следовало. Если быть полностью откровенным — каждый раз, находясь с Антоном в одной комнате. Только смелости исправить всё, вернуть обратно не находил. Ну, писал по пьяни дважды, да удалял сообщения оба раза с мыслью, что «чего это он стелиться будет».       Оставил всё, испугавшись этой серой действительности, в которой выпускники универа оказались; того, что свои большие возможности упустит; но слишком поздно понял, что главное было всегда рядом. И что теперь? Тухнет в богом забытом театре с разбитым сердцем. Великий, бля, актёр, ничего не скажешь.       А «но» больше и больше с каждой встречей.       Арсений отмирает из своего транса, только когда натягивает парадный чёрный пиджак в коридоре. И что, что собираются дома? Всегда нужно быть готовым ко всему — вот главное правило. Даже пальто надел! До Кати ему добираться всего-ничего, времени вагон.       Антону повезло меньше: он понимает, что до Кати переться так долго, что выходить нужно максимум через минуты две, поэтому подлетает с кровати, надевая всё ту же одежду — а кто там его оценивать будет? не модный приговор ведь — и грустно слушая завывания своего урчащего живота, надевает всё ту же ветровку и те же кеды. Не идиот ли?       Пока бежит, звеня барсеткой и коллекцией браслетов, думает, что если всю еду к моменту его приезда успеют растаскать, то напьётся он примерно с пары глотков — весь день ни черта не ел, не успел попросту.       Он и правда самую малость опаздывает, но приходит одним из первых, тепло обнимаясь со всеми хорошо знакомыми лицами. Катя гостеприимно хватает его и ведёт к столу с закусками, поэтому Антон успевает урвать пару бутербродов и всяких овощей. Тут же, как закоренелый вписочник, намешал себе сначала какой-то редкостной херни, а потом, спустя несколько дурацких хитов и пропущенных рюмок схватился за предложенный Катей «Амстел», потому что в планах надраться так, чтобы искры перед глазами, чтобы на утро было глубоко наплевать, а не стыдно.       В самый разгар вечеринки, когда сам Антон изрядно пьян, в комнату вдруг заходит Арсений, с иголочки одетый — ну каков пижон, Шастун вот в розовой толстовке стоит, и ничего! — и моментально заменяющий своей улыбкой все люстры и гирлянды в квартире. Правда, приехал он последним.       Поздоровавшись с каждым, кроме Шастуна, Арс понимает суть происходящего. Бир-понг, еб твою мать. Страшная штука, честно говоря. Кто-то уже подплывает, а Серый кидает в стаканчик шарик. Попал.       — Сеня, пришёл, родной! — он тут же забывает об игре, всучивая Арсению два красных стаканчика с пивом. — Давай, пока выпей, расслабься, и присоединишься.       Попов и пиво? Звучит интересно, поэтому Шастун как раз для того большие уши в сторону стола направляет, протаскивая сопротивляющегося Диму туда же.       Арсений фыркает себе под нос, усаживаясь на свободный диван, что само по себе уже роскошь. А когда ему предлагают идти следующему после двух раундов, лишь улыбается. После двух стаканчиков светлого ноги держат не так крепко, но не это ли зовётся азартом? К тому же, он хорошо идёт — оба раза была правда, повезло выкрутиться и откреститься от вопросов «с кем ты целовался последний раз?» уклончивым «с парнем», а от «влюблён ли ты?» точно таким же размытым «может быть». Арсений, хоть убей, в упор не поймёт, почему всех так интересует чужая личная (!) жизнь.       Окрылённый собственной уверенностью, он бросает шарик почти не глядя. Как назло, тот улетает куда-то за комод. Катя, виновница этого торжества, пьяно улыбается с хитрым прищуром. Подходит ближе, хлопает ладошкой по плечу актёра и громогласно озвучивает своё задание. Для неё — обычное действие, которое даже похвально, потому что навыки важны. Для них — конец света в любом своём проявлении.       — Ну, Арсюш, давай. Бери Шастуна и отыгрывайте сцену, которую вам задали на послезавтра, — девушка довольно вздыхает и присаживается на ближайшую табуретку, приготовившись к долгожданному концерту. Почему долгожданному? Да каждый из их группы неустанно думал, что происходит между ними, но ни одна живая душа не знала точного ответа. Даже Серёжа от Арсения узнал только после расставания. — Ну, влюблённых голубков.       Шастуна просьба Добрачевой к полу гвоздями прибивает. Всезнающий Дима пытается что-то предпринять, машет руками, но Арс как цунами сносит, и Антон как под гипнозом вперёд выходит, понимающий, что ни слова сейчас не выдаст из сценария.       Скрепя сердце, Арсений подходит к Антону вплотную, кладёт обе руки на плечи и вдыхает поглубже. Ждёт пару секунд, прежде чем начать зачитывать текст — совсем не тот, который они учили для выступления, — готовится. Ему хочется верить, что золотое правило «что было на квартире, остаётся на квартире» сработает.       — Повторю в канун разлуки, под конец любви, что любил я эти руки. Властные твои, — с запалом, как никогда чёткой расстановкой, начинает Арсений, толком не давая себе отчёта в том, какого чёрта творит подобную импровизацию. Ему отчаянно нравится ловить на себе удивленные взгляды собравшихся, тактичный ахуй Матвиенко, что уж говорить об округлённых глазах самого Шастуна, которому бы после стольких стаканов подышать только, но стоит ли оно того? — И глаза, кого-кого-то взглядом не дарят, требующие отчёта за случайный взгляд. Всего тебя с твоей треклятой страстью — видит Бог! — требующего расплаты за случайный вздох. И ещё скажу устало, слушать не спеши, что твоя душа мне встала поперёк души. И ещё скажу тебе я — всё равно канун — этот рот, до поцелуя твоего, был юн. Взгляд до взгляда — смел и светел, сердце лет пяти… Счастлив, кто тебя не встретил на своём пути.       Антон-то и правда напился, а от обстоятельств вдвойне становится не по себе. Отчего-то даже мутить начинает — то ли от перехода на градус, то ли от нервов — и если бы не властные руки визави, однозначно бы грохнулся прямо здесь и сейчас. Но пока он фокусирует взгляд на хорошо знакомом анфасе и собирает ноги в кучу. Ещё пару секунд плохо понимает, что вещает партнёр, и только по рифмованным строчкам догадывается — не то.       Арсений что-то от себя читает, что-то, что Шаст впервые слышит вообще, только вот не имеет права будто перевести взгляд куда-то мимо пробивающей голубизны, обрамлённой длинными ресницами. Тот читает так вдохновлённо, делает паузу лишь для того, чтобы дыхание взять, говоря что-то про руки. Серьёзно, руки? Антона током в одночасье пробивает от звенящего в ушах голоса, что восхваляет его «аристократичные пальцы». Только это всё у Шастуна в голове, всё больная память о прошлом.       Здесь вообще есть какой-то смысл или Арсу просто в голову взбрело учудить очередной перформанс? И Антон всё ещё молча стоит, не смея даже вида подать, что что-то не так, но сам совсем не понимает, к чему это всё.       Для чего ты такой? Что за издёвка, терпевшая практически год?       Замолкает Арсений так же резко, как начал, и смотрит в полыхающую зелень напротив с тенью смущения и надежды. Понял ли он, что это не очередная выходка от балды, не понял ли? На остальных плевать совсем, пусть он подаст знак.       Кто-то начинает хлопать, это подхватывает один, второй, и вот, уже все присутствующие сыплют аплодисментами. Напрасно — это ведь отнюдь не для них всё было.       Каждое выступление — это для него.       Антон стискивает челюсть настолько, насколько состояние позволяет, почти не дыша дослушивая чужое стихотворение. Повисает пауза, которую спустя пару мгновений сотрясает шквал дружеских аплодисментов. А Шастун, как поломанный, зависает. Ну серьёзно, зачем ему весь этот цирк? Он же пьяный до кучи, сейчас погрязнет в своих ублюдских мыслях с концами. Помнит же ещё, как судорожно свои шмотки стирал, чтобы те Арсением не пахли, в надежде, что вместе с излишне родным запахом пропадут и чувства, что грузом на плечах висят. И казалось, что это сработало, потому Антон провожал только остатки той же надежды.       — А чего ж ты, Шастун-болтун, замолчал так, а? — Арс откровенно юлит, старается отвести всеобщее внимание. Проще говоря, попросту надеется, что сам Антон не заметил того усердия, с каким он всё это вещал. Лишнее. — Я ему вон что, а ты глазами хлопаешь! Включился бы, дурачина.       Арсений всё с той же излюбленной манерой шута-любимца публики произносит какую-то пустословную дразнилку собственного сочинения, а Шастун наконец выдыхает успокоенно — блефует. Арс безбожно блефует, заводя и без того взбудораженных друзей до предела, а потом вдруг снова добивает своими блядскими нюансами. Поднимается на носочках, голос понижает, чтобы поводов не давать, и шепчет тихо:       — Поговорим? Подойди на кухню, пожалуйста, — звучит вовсе не по-настоящему хрупко.       Не просто предлагает пойти за ним, а просит. Просит, представляете?       Только уходит быстро, сбегает от своего же концерта словно, но свет пунцовые щёки приметить успевает. Шастун видит хмурого Диму, что одними губами произносит «не вздумай», немного задерживаясь — наверняка в своей внутренней энциклопедии мат по ситуации подбирал, но Антон есть Антон.       Он пьяно улыбается Позову, демонстрируя свой как бы нейтралитет к ситуации, и разворачивается быстрее, чем товарищ со стаканом в руке норовит подбежать и отговорить. Поз прекрасно знает и видит, как расставание по ним обоим проехалось, поэтому допустить повторения не хочет. Но кто бы его слушал?       Арсений выбегает в кухню, чувствуя, как сердце выбивает рёбра, а пульс превышает вторую сотню. Пока он стоял к Шастуну так непозволительно близко, пока ощущал тепло его плеч ладонями, страшно не было.       А теперь натурально страшно, хотя что, въебет, что ли? Бля. Антон ведь может. Не ему, но может ведь. Страшно увидеть в плескающейся пьяной зелени насмешку, нежелание слушать, что угодно. Сейчас здесь, среди воркующей парочки, что уже слилась с основной тусовки, не хватает Серёжи, который стукнет кулаком в плечо, скажет забить хуй и подольёт противного тёплого пива. Но, увы, из этого всего имеется только остаток пива и аритмия.       По виску скатывается капелька пота, которую он сразу стирает рукавом. На плечах булыжники настолько тяжёлые, что ключицы вот-вот сломаются. Если это блядская проверка от Вселенной — Арс однозначно её не прошёл.       Секунды, а может, минуты ожидания тянутся бесконечно, так, что рой мыслей перекрывает доступ к кислороду. Перед глазами дымкой проносится всё — их первое, максимально дебильное свидание, первый поцелуй, когда они стукнулись зубами и ржали с этого до болей в животе, первое предложение переспать — неудивительно, от Арсения, — когда они лежали на старой квартире Антона, и всё вытекающее. С тех моментов прошло уже лет пять. Неужели, блять?       Да, но воспоминания не потускнели от слова совсем. Слишком голая душа. Сейчас Арсения не смущают ни люди рядом, ни стук собственных пальцев по столу, ни вошедший Антон… Антон. Он всё-таки пришёл? Пришёл. Не отказал, не открестился, как сделал это сам Арс год назад.       — Мои хорошие, сольётесь по-братски? — развязно тянет Шастун со своей фирменной котячьей улыбочкой. — Мы перетрём, а потом делайте чё хотите.       Саша и, кажется, Арина понимающе оглядывают красные лица, спеша. Все всё понимают, а главные клоуны до последнего прикидываются конченными идиотами. Добро пожаловать в театр абсурда!       Хлипкая дверь со стеклянной вставкой закрывается, а это значит, что пути назад нет. Хотя кого тут обманывать? Его не было, ещё когда Арс безбожно врал себе, пока говорил Антону о том, что им следует притормозить.       Иронично, что заходит Шаст под «На тебе как на войне». Антон подмечает также и то, что Арс нервно стакан с чем-то в руке сжимает — аристократ хуев, все пиво прямо с горла стеклянной бутылки хлещут, — и то, что он нервно поправляет лацканы без того порядочно выглядящего пиджака.       Пока Шастун медлительно, будто назло, усаживает свою задницу на столешницу — господи, точно специально, совсем недавно же целовались так на какой-то из тусовок — Арсений с паникой в широких зрачках сминает до хруста полупустой стаканчик, а затем вовсе избавляется от пиджака, потому что невыносимо жарко, и почти облегчённо вздыхает после первой фразы вслух.       — Пиздец ты чудовище эпатажное, — беззлобно бросает Антон с крайне натянутой улыбкой, справедливо позволяя слегка не поддающемуся от количества выпитого языку заплетаться. Он ёрзает беспокойно на импровизированном сидении, хлопая себя по карманам джинсов в поисках спасительной пачки сигарет. Хочется занять себе рот немедленно, и нет, это не повод для похабной шутки. — Ну так?       Арсений отчего-то заглядывает в его слегка покрасневшее от градуса лицо побитым щенком, поэтому Шастун в остротах своих теряется. Даже через мутную пелену видит взгляд, в котором какого-то хера читается «я хотел, но я не могу молчать». И Антон, в случае своей правоты, даст ему возможность выговориться, не чужие же люди всё-таки.       «Чудовище» от него звучит роднее, чем собственное имя, отчего под сердцем что-то щемит, а отсутствие негативных ноток в кое-как чётком голосе помогает. Уже легче.       Арсений мнётся напротив него несколько секунд, позволяет себе влезть рядом, сразу чтобы колени соприкасались, и выуживает из кармана джинсов мятую пачку сигарет. Антоновых — неизменный горький Винстон. Сам их не переносил на дух, но продолжал носить по карманам, чтобы… На всякий случай. По типу такого.       Арсений достаёт одну сигарету, невозмутимо вставляет её меж приоткрытых губ и тянется за чьей-то зажигалкой, тоже самостоятельно поджигая. Как минимум, так спокойнее. Как максимум, ему это было необходимо, как воздух, уже приличное количество времени. Почему? Да потому что Шастун — его крылья, которые он сам вырвал под корень и теперь разбивал лоб об кафель у алтаря в бесшумных молитвах всё вернуть.       Антону бы сейчас пошутить, поддеть, но сказать ничего не может — онемел разом, пока смотрел, как Арсений ему же сигарету поджигает. Бросить курить хочется прямо сейчас. И самому куда-нибудь броситься хочется нещадно.       Арсению, наоборот, вроде легче становится, но глянешь на такое же нервное лицо напротив — и никак не легче. Только сложнее. Так каждый раз было. Арс столько раз забывал, что хотел сказать, сталкиваясь с ним. Потому что тонул в глазах бесстыжих, ко дну шёл, но был совсем не против. Даже наоборот, молил не спасать. Как итог — служба спасения подвела Арсения, а в дуэли взглядов он проиграл.       — Хуй гну. Ты похудел как-то, — дрожащим голосом выдаёт первое, что пришло на затуманенный ум. Но и его понять можно, так что не велите казнить, лучше обнимите. Он рассматривает отошедшие обои в углу, пожелтевший цветок на подоконнике, паркет. В общем, что угодно, но не Антона. — Извини, я… Того я. Слушай, мне для начала интересно, ты воспринял меня там как?.. Как актёра или как меня самого? Знаешь, ещё ни разу я не вкладывал столько смысла в стихи, аж смешно.       Сейчас Арсений смысла в своих словах не видит абсолютно, но продолжает лепетать себе под нос. До дрожи в пальцах хочется рассказать просто всё, что он надумал за год, хочется просто по-человечески обнять и почувствовать, как родные пальцы проходятся по позвоночнику, хочется услышать, о чём думает Антон. И чтобы эту дрожь унять, Арс тянется за второй сигаретой, уже для себя. Честное слово, он далеко не фанат курения, только если для фотосессии, но сейчас — конечная для нервной системы. Шаст невесомым касанием ладони его остановить хочет, но руку одёргивает — какое ему дело до чьих-то пагубных привычек?       Как же у них всё по-взрослому.       Выслушав истеричный монолог, Антон кивком соглашается — и правда похудел. Сидит сейчас как лицо рекламы потерянной молодости наверняка — в поросячье-розовом худи, с растрёпанными кудрями, кое-где ко лбу прилипшими, с неровной щетиной и большими преданными, им обоим известно кому — или кем? — глазами.       Не без лёгкой нотки злорадства замечает, что у Арса тоже явно не всё в полном порядке: скулы пуще прежнего острые, нос чуть красный — неужто захмелел или где-то здесь уже замёрзнуть успел? — и глаза блестят чем-то новым, пугающим, как будто он сейчас нечто невероятное учудит.       — Как обоих, — невесело усмехается, опуская глаза в пол, намекая, что всё он правильно понял. Он же пьяный, а не тупой. Но Антон лукавит люто — уверен был, что всё это лишь игра на публику и попытка привлечь больше внимания к своей персоне. Только вот парадокс — единственное, что Арс сыграл, так это дружбу с парнем, как оказалось. — Вы же неделимые со своим образом, Арс. Дурак ты.       От почти нежного «дурака» рушится ещё одна стена где-то внутри.       — Я тогда, наверное, повёл себя, как пидор последний, да? — неловкая усмешка сама слетает с губ, и Арс решает — сейчас или уже правда никогда. Кладёт потную ладонь на острое колено, несильно сжимая пальцы — будто так Шастун никуда не денется. — Шаст, ты прости меня, конечно, но я до сих пор думаю о тебе. Каждый, сука, день. Осознал, что ты мне важнее, чем какие-то сценарии, но поздняк метаться уже, а? Боже, Антон, ты не представляешь, сколько раз я писал тебе, пока сидел пьяным у Серого. Да ладно, даже сейчас, если бы не это мерзкое пиво, ничего бы не было, не решился б. Наверное, потому что вижу, что тебе легче становится, хотя, может, и в глаза долблюсь. Но, пока решаюсь, признаюсь, что каждое моё «люблю» было и остаётся правдой. Еблан, да, но люблю же. Можешь идти и накидаться, я всё.       Антон умирает без права на воскрешение, когда слышит, что ему говорят чужие губы. Мир сужается до размеров пылинки, остаётся только «замолчизамолчизамолчи», набатом бьющееся в пульсирующих висках, а сердце, и без того из осколков собранное наспех, в крупицы стирается. Слышать это больно — больно, как будто Арсений ударил увесистым кулаком куда-то в солнечное сплетение.       Да, Антон пьян до неприличия, но трезво уверен, что если Арс своими тонкими губами сейчас коснётся его губ, то не оттолкнёт его. Не сможет попросту, и к чертям гордость полетит. Он наверняка покраснеет, начнёт часто-часто моргать, щекоча длинными ресницами, но не оттолкнёт — ответит после заминки, как бы показывая свою обиду, ответит привычно неуверенно, зажато, словно борясь внутри себя с происходящим.       Он даже сейчас кривить душой не будет — без Арсения было тяжело, правда очень тяжело. Он сам не понимает и объяснить не может, откуда эта незримая власть над ним взялась, но Антона в секунды кроет сильнее, чем от всего того пойла, что он в себя залил.       Арс просто вот так все карты выкладывает перед старым добрым коллегой — он его любит. Антон уверен, что и не любит одновременно. Как, ну как можно бросить, когда любишь? А что же та самая «лестница»? Привела далеко не в небеса?       Он Арса не останавливает, даже когда тот медлит у выхода. Шастун его как облупленного знает, изучил детально — хочет, чтобы его задержали. Но он ничего не предпринимает, позволяя шумному Серёже вывести его отсюда. Ему теперь на подумать время нужно.       Как же так, блять? Антон же месяцами от фантомных касаний до боли знакомых пальцев отвыкал. Убеждён был — он его выкричал из себя, вымыл из самых сокрытых мыслей, выплыл из того болота, в котором тонули они оба. Это только кажется, что сложно — он справился. По крайней мере, ему так казалось ровно до арсеньевского признания.       Нельзя, нельзя, Антон, нельзя. Он тушит сигарету прямо о деревянную дверцу ящика — с вызовом всем и себе самому. Стыдно всё-таки будет, но расцарапанное сердце саднит сильнее намного. Сползает со столешницы на пол наконец, за щёки хватается, принимаясь их растирать. Должно же хоть что-то его в чувства привести, Господи. На кухню вваливается всё та же компашка, но Антон лиц не различает, всё слилось в одно бурое пятно, и он щурится, тяжело дыша.       Горчит, отвратительно горчит, да только не ясно, от пива это или от отголосков арсовой души на губах и внутри.       Сказать, что Арсений, сидя в гостиной среди ребят, чувствует себя лучше — соврать откровенно. Новая — вроде уже третья за месяц — девушка Макара уговорила сыграть на гитаре что-то лирическое. Лирики будто им не хватает. Делать нечего — подчиняется публике.       Стоит взять в руки инструмент, ком в горле исчезает, а перед глазами начинают сверкать невидимые другим вспышки. Ему плохорошо, у него кружит голову от эйфории, он в центре внимания — петь, на деле, не особо умеющий, но делающий это получше присутствующих — и сейчас ему должно быть по барабану на какие-то чувства.       Должно, но нет, потому что Антон в сердце ему выжег свои инициалы теми же противными сигаретами, не спросив разрешения. В лабиринты этого сердца ушёл, не спросив, есть ли выход.       — День проёбанный, ты теряешься, ну когда ты там нагуляешься? — с пьяной хрипотцой заводит Арсений под редкие хлопки ладоней в ритм. Шоумен — можете подумать вы, клоун — ответит он сам, вторя Шастуну. Сука, даже здесь всё сводится к нему. Действительно, Шаст, когда ты там нагуляешься? Год прошёл. — Задыхается скейт в багажнике, покатаемся в другой раз уже… В другой раз уже. Но кто ещё поймёт все твои шутки? Даже если слишком жёстко. Мы втрескались, как кожаные куртки, сшитые примерно в девяностом.       — Тош, ты как? Всё норм? — говорит чей-то женский голос, кажется, Оксанкин, а на предплечье ложится маленькая наманикюренная ладошка. Антон, смотрящий за всей клоунадой из прохода, кивает быстро, о чём тут же жалеет — тошнит ещё даже больше, чем когда Арсений скандировал ему в физиономию стихотворение. Только теперь не от волнения, по-настоящему тошнит, дорвался до алкоголя, называется. Его перехватывает внимательный Димка и крепко держит за локоть.       — Говно, Арсений. Какое же ты всё-таки говно! — чересчур громко заявляет он в лицо, правда не Попову, а Позову, сквозь очки прожигающего лучшего друга глазами. Его даже не смущает то, что рядом с Димой стоит не менее обеспокоенная Добрачева, мечущая взгляды то на перебирающего струны, но явно услышавшего ругательства в свою сторону Арса, то на Антона, что на глазах зеленеет. — Нахуя я вообще… ой, бля.       Арсений делает паузу на вдох, но допеть уже не судьба: крик Антона, который несомненно весь про него, прерывает нелепый импровизированный концерт. Он ошарашенно смотрит на стоящих рядом Диму с Катериной, самого Шастуна, надеясь, что ему просто алкоголь по мозгам дал.       Но Антон, обрывая наверняка очень важный монолог, тут же к туалету сквозь кучки людей пробирается — откуда у Кати столько места в доме? — и закрывает за собой, даже товарища не пуская. Пусть тот занимается своей девушкой, а он здесь один побудет. Даже если его сейчас позорно не вырвет — кто знает, возможно, он просто играл? — хочется всё обдумать в какой-никакой тишине, разбавленной слегка дрожащими от музыки стенами. Он опускается на пол, обхватывает ватные ноги руками и утыкается лбом в колени. Глупо.       Арсу, удерживающему себя в гостиной честным словом, остаётся только растерянно хлопать длинными ресницами. Это теперь у них 1:1? Или просто следующий раунд циркового представления? Нет, так дело не пойдёт точно.       Недолго думая, он отпихивает гитару в серёжины руки, плечом отодвигает уже злого Позова и сам пробирается до ванной через толпу. Почти уверенный, что никто ему не откроет, но удачу попытать стоит. Упирается плечом в дверной косяк, оглядывается — глупо было надеяться, что их оставят одних — и машет рукой на всех стоящих рядом. Арс уже мысленно выстилает у ног Шастуна белый флаг. Потому что сам устал без него.       Хочет с ним. Нуждается в том, чтобы с ним.       — Антон, пусти, — настойчиво стучит костяшками по двери, сам себе пообещав, что ещё немного, и начнёт вещать о чувствах через закрытую дверь, чтоб все слышали. — Шастун, построй обиженку позже, открой ебучую дверь. Вдруг я блевануть хочу, а ты мешаешь? Пожалей катюхин пол!       С той стороны в ответ только обиженная тишина, поэтому выбор невелик — нет, не уйти — открыть самому, подцепив замок ногтем; вот это уже по-нашему. Старая, неизменно рабочая схема.       Арсений вламывается внутрь, тут же закрывая за собой дверь, не обращает внимания на тихий бубнёж — наверняка трёхэтажный мат — Антона и усаживается рядом, протерев голыми коленями кафель. Смотрит с клокочущей нежностью на кудрявое гнездо, но поправить себя отговаривает. Рано. Зато другое вполне себе позволяет.       — Это за весь год отсутствия возможности так сделать, — он хватает розовый капюшон да тянет на себя так резко, что у самого голова начинает кружиться, и мажет своими губами по другим, боязливо, мимолётно, бабочкой поцелуй оставляет на губах, вовсе не задумываясь о том, что с лёгкостью может схлопотать леща. Арсений, такой хитровыебанный и всё всегда знающий Арсений, не позволяет и слова сказать — несильно бьёт в грудь, а Антона от этого ещё сильнее кроет, словно он только что виски не с колой смешал, а с косяком отменным. — А это тебе за дебильное выступление при всех. Ты меня так бесишь, Антох, как никто никогда не бесил. Но и люблю тебя так же. Слышишь? Люблю. И твои конченные шутки, и эту ужасную родинку на носу, и улыбку твою, и словечки левобережные. Всё люблю, придурок.       А сам с глупой улыбкой вытягивается на полу с подогревом, упирается затылком в бортик ванной и с непонятным вызовом смотрит на кучерявого. Сейчас он может позволить себе сделать абсолютно всё — хоть ударить, хоть ещё раз поцеловать, Арсений против не будет, потому что виноват. А если честно — ждёт действия от него. Так ни одну роль не ждал, как его.       Шастун в ответ только смеётся, сначала тихо хихикая и держась за место удара, а потом распаляется, всё больше и больше в истерический хохот уходит. Какой же цирк они здесь устроили; несчастная Катя, что позвала.       Пока Арсений в своих «люблю» рассыпается, сложно сказать, о чём Антон вообще думает и думает ли вообще — кажется, что сейчас существует только человек напротив. Такой расслабленный и всё же немного пьяный Арс, по которому заметно, что он уже перестаёт контролировать себя. Арсу плевать, что сейчас о нём думает Антон. Плевать абсолютно на всё, он пялится в потолок чужой ванной комнаты, и его почти не грузит. Грузят соприкасающиеся ноги, дыхание в унисон, такая громкая тишина.       Особенно молчащий Шастун, лучше бы матом трёхэтажным крыл, но не молчал. А остальное совсем нет.       Вспоминается, как они частенько лежали так в антоновой ванной комнате, потому что пол тоже тёплый был. Могли лениво целоваться, нашёптывать нежности, обниматься, а могли просто молча лежать, сцепившись руками. И это было правильно, да. Было правильным — любить его до беспамятства, нести эту любовь через учебные годы, недопонимания и проблемы. Не быть влюблённым, а именно любить. Таким оно и остаётся.       Они сидят так близко, что импульсы от одного другому через лёгкое соприкосновение ног передаётся, потому что Шаст своими длинными конечностями задевает его. Но это кажется таким правильным, что Антон перестаёт обращать на это внимание, наоборот, совсем не против такого.       Ему хочется большего. Ему хочется, чтобы Арс внаглую пятнал его тело своими касаниями, да так, чтобы следы чужой влюблённости гордо вместо татуировок на теле носить.       Антон заминается в попытке выровнять дыхание, потому что чувствует — это пиздец.       — Тебя бросили, тряпка ты бесхребетная, на год оставили одного, а ты по первому же слову ползёшь целоваться? — злостно беснуется совесть.       «Да», — отвечает своим же мыслям, бессовестно свои губы с трещинками облизывая.       Он не сдерживается, заранее разрешает им обоим списать всё на алкоголь и тянет Арсения на себя, чтобы тот оседлал худые бёдра, уничтожая теплом подогрева и себя же. Ничего не объясняя, касается кончиком носа чужой родной щеки, и этого становится достаточно, чтобы окончательно потерять голову.       Плевать, что Антон будет жалеть об этом, что будет только хуже и больнее. Сейчас ему хорошо. Сейчас, когда Арс нагло подаётся своими бёдрами ближе, ему хорошо. И сдержать его никто не сможет, сам в своих «крестиках-ноликах» и проиграл.       — Сам ты придурок, — не даёт ничего сказать больше, тянется к иссохшим губам и целует. Жадно сминает то нижнюю, то верхнюю, осознавая со страхом, как же он всё-таки болен Арсением. Он ему как боль зубная, как внезапный инфаркт, как дыхательная недостаточность. Подключите уже Антона к ИВЛ, не видите, что ли, задыхается человек! — И шутки у тебя не менее дебильные, понятно тебе?       Жарко шепчет Арсу в ухо, зная, как легко от такого действия он становится мягким и податливым. Он снова целует, чувствуется привкус алкоголя и немного сигарет — закурил всё же, сука — но от этого хорошо становится, потому что это вкус самого Арсения. Этого хотелось давно, так давно, что теперь, когда он дорвался, просто не может насытиться сполна. Свободной рукой лезет ему под футболку, тёплую, почти горячую кожу трогает, пытаясь запомнить этот момент надолго — понимает, что завтра наоборот будет пытаться забыть, но лезет.       Несчастную ткань задирает всё выше и выше, ощущая себя наркоманом — не может оторваться, никак. Разглядывает его совсем близко, кончиками пальцев ведёт по груди, чуть сжимает потом бока. Как котёнок, тычется губами в подбородок, в щёку целует и уголок губ. Арсений его сейчас пьянит сильнее любого спиртного.       Самого Арсения ведёт не меньше. Очень сильно ведёт, до свиста в голове, до вспышек перед глазами. Он отчаянно отвечает на град жадных поцелуев, моментально забывая, как вообще на практике целоваться — разучился за год. На новую волну касаний отвечает уже смелее, вспомнив старые добрые, с силой сжимает вьющиеся волосы на затылке, будто так может выместить весь ураган эмоций, что сейчас внутри друг друга перекрикивают, топят, взрываются. Оттягивает кудри, ведёт рукой ниже, царапает шею, после её сжимая, цепляется за каждую частичку Шастуна, словно он — спасательный круг. И нет, его не нужно спасать от своих детских травм, от своих грустных мыслей под вечер, это всё лишнее, он мальчик большой. Его всего-то нужно спасти от отсутствия любимого и любящего.       От контраста холодной руки с горячей кожей начинает потряхивать, как в самой сильной лихорадке. Под таким внимательным цепким взглядом хочется уменьшиться до размеров муравья, не существовать, но Арсений существует, берёт от этого всё. Впитывает в себя, пускает по венам каждое прикосновение к щекам, плечам, губам. Запоминает, чтобы не бояться.       — Я соскучился, Шаст, я так соскучился по тебе, — молвит в самую кожу. — Как мы будем об этом вообще говорить?       Шастун упрямо игнорирует, лишь передаёт в каждом новом поцелуе: «Останови, останови, пожалуйста, я от тебя зависим». Но его мольбу не слышат, а может, не хотят услышать. И если эти самые губы прикажут ему утопиться — Антон утопится сиюминутно. У него же ни совести, ни порядочности — он их продал демону с нежно-васильковыми глазами, за возможность ему самому принадлежать всецело. Знал ведь, что так и будет, что, если они останутся наедине, они не справятся. Это было лишь вопросом времени.       — Поговорить? — снова посмеивается хрипло в чужое ухо, опаляя его горячим дыханием. И поговорить, если честно, хочется, потому что он так же сильно скучал. Но не сейчас, потом, обязательно потом. — Ты со мной поговорить прямо сейчас собираешься?       Чем сильнее его бока сминаются под чужим напором, тем сильнее Антон осознаёт, как безумно скучал по этим бездонным глазам, этой наглой улыбке, сильным рукам, по живописно ровным чертам лица, по дикому характеру, по неясному поведению — да просто целиком по всему этому человеку.       Очень сильно скучал. Как бы Антон ни старался заставить себя всё забыть, его до сих пор так же от одного взгляда ломает. Как раньше, ничуть не меньше, всё ещё так сильно ломает от этого придурка. С этим уже ничего даже не поделать. Он как будто врос, пустив свои корни по венам в самое сердце, оставшись там же рубцом, периодически ноющим.       — А я думал, что мы будем… — подаётся вперёд, смачно прикусывает тонкую кожу на выпирающей ключице и кристально-невинными глазами смотрит исподлобья, часто моргая и продолжая чуть более томно, добавляя голосу напускной удивлённости. Кто кого быстрее выведет, а, Арсений? — трахаться?       За такое ему вот-вот прилетит штрафной, но Шастуну наплевать. Антон с Арсением играет, не зная толком, чего хочет больше — Арса распалить или самому сгореть в этом пламени. В одном он уверен точно — сегодня он у руля, что бы брюнет себе там ни надумывал. Будут ли они жалеть? Арс, по мнению кучерявого, вряд ли. А вот Антон себя почти презирает за то, что не получается себя контролировать, что вот так легко сдаётся, что противоречит сам себе, но по-другому не может — слишком хочет. Совесть его целиком сожрёт, но это потом, а сейчас он лишь более вызывающе, с неприкрытым намёком сжимает член сквозь грубую джинсу.       И только сейчас, будучи полностью охваченным горячим дыханием, несвязными словами, руками в побрякушках, Арсений понимает: во-первых, нет, говорить он не хочет ни о чём вообще. Его максимум сейчас, наверное, жалобно выдыхать с тихим мычанием, и всё. А во-вторых, ему без этого, в принципе, было выносимо, но что-то всё равно постепенно увядало. Выходит, невыносимо. Он вообще, если честно, упустил тот момент, когда они перешли с переглядываний из разных концов комнаты на такое блядство.       Арс вдыхает смешанный аромат одеколона с перегаром и, клянётся, чувствует, что вот она, его смерть. В образе нелепого парня с нещадным солнцем в кудрях. И как он вообще прожил без этого образа? Как прожил с потерянным домом три сотни дней? Не знает, да даже не хочет. Зато хочет вернуться в этот дом, чтобы больше никогда не покидать.       Арсений цепляется пальцами за толстую ткань худака, шепча несвязную чушь на репите, и откидывает голову назад, позволяет кусать, целовать, трогать. Позволяет жить в своей голове.       Да вот лирика сейчас совсем некстати, пока те же левобережные словечки заставляют поджать губы, а юркие пальцы забираются всё дальше. Антон — его главная, худшая ошибка, благодаря которой он научился любить, не внося никаких правок.       Он даже почти готов простить ему весь лексикон.       — Выйди и зайди нормально, Шастун! Трахаться ты будешь где-то с кем-то другим, милый мой, хотя я бы не советовал, — задыхается, захлёбывается эмоциями, отчего получается лишь сбито прошептать. — А у нас — любовь. Обещаю, ещё раз это повторишь, и я тебя выставлю за дверь прямо вот так.       Конечно, Попов блефует. Куда он его выставит? За год родная правая, уже и левая, изрядно надоели. Да и не в этом дело, далеко не в этом. Этим вечером они определённо сожгут друг друга дотла, до малейшей щепки, но вряд ли кто-то будет жалеть. По крайней мере, до того, как разъедутся по разным квартирам.       У Арсения перед глазами всё плывёт от такого раскрепощённого, открытого, ведущего Антона, который столь нагло намекает в лоб на продолжение банкета. Это непривычно, потому что почти всегда получалось отправить пьяного дурачину проспаться, если он лез пьяным, ведь Арс любил искренность с плавностью, любил уделять внимание каждой прелюдии, но сейчас всё идёт не так — у них всегда всё не так. Сейчас не хочется тянуть, ждать. Хочется получить всё и сразу.       Арсений шумно выдыхает, наконец избавляется от дурацкого розового мешка, в упоении царапает худую спину, пока Шастун в изнеможении впивается губами в шею, плечи, грудь — что эти губы только не творили. А пальцы, так уверенно скользящие по пряжке ремня, а после сразу по резинке белья, сбивают с толку. Он, вроде как, ещё совсем недавно крыл матом при всех? Арс уже ничего не понимает, запутался в антоновских чувствах, вздохах, шепоте. Потерялся, но находиться не собирается.       — Антон, погоди, — неубедительно даже для себя мямлит, так же неубедительно перехватывая запястье. Он готов вслух умолять, лишь бы тот не смел останавливаться, но остатки совести твердят: вы всё ещё на чужой квартире. — Нет, не надо, не прекращай, но надо же сделать что-то, мы у Кати дома, Шаст! Отмажешь нас, доедем до меня? Ты ж, небось, за три пизды живёшь теперь.       Катя помогла бы, если б только знала, почему два её друга сидят в ванной. Но им обоим уже ничего не поможет. Если будут порознь — ничего.       — Да, ты прав, — он убирает руку нехотя и ласково целует кончик носа, тут же забавно наморщившийся, и кольца медленно возвращает на свои законные места, даже не побеспокоившись о том, что он только что этой рукой вытворял. — Ты как всегда прав. Так нельзя.       Он глазами выискивает, куда там Арсений зашвырнул худи, тут же его загребая обратно, и на худощавое тело напяливает, ещё сильнее белёсые кудри спутывая. Арсову тёмную футболку тоже собственнически хватает, пригодится ещё.       Антон одевается, чтобы выйти.       Таковы правила, и Арс всей душой их сейчас ненавидит. Там, за пределами этого душного мирка, холодно и отнюдь не гостеприимно. Там пламенные девочки ломают голову: что же крутится вокруг этих двоих; там в чьих-то глазах осуждение, а в чьих-то плещется слепая зависть. Там холодно, потому что нет Антона, и без разницы, какое время года.       — Хорошо, я сейчас, подождёшь меня тут? — и, оставив ещё один невесомый поцелуй на истерзанных губах, поднимается на ноги, кидая лежащему в лицо его же футболку. — Не выходи пока, окей? Тебе же лишние разговоры не нужны.       Подмигивает, последней своей фразой намекая сразу на всё: на их расставание, на порой излишнюю скрытность Арса, на отношение к пересудам о них двоих в целом. И целует. Сказать бы, на прощание, да боязно.       — Подожду, Шаст, как всегда, — отвечает тихо, а за те же губы цепляется почти с мольбой, даже не обращая внимания на то, как всё вышло небрежно, и на брошенную футболку. Некрасиво звучит. Бросить можно курить, человека. А вот вещь — кинуть. Кажется, Арс теперь посмертно запятнан этим словом, избегать его будет. Виноват он перед Шастом, причём сильно. Дверь закрывается, оставляя одного, и Арсений выдыхает. Сложно всё. — Да, не нужны…       И не нужны эти разговоры ему только с кем-то другим. Да, он в жизни не скажет кому-то, за сколько отхватил эти симпатичные джинсы, но вот Антону расскажет даже о том, как утром споткнулся, потому что Антону важно. С ним тоже важно. Говорить, молчать, думать, смеяться и целоваться. Это потом точно будет, а пока правда глаза колет. Та, в которой Шаст показал, каково оно — остаться наедине с невысказанной любовью. Хоть душу дьяволу продавай, да вот не нужна она ему.       Неудивительно, но около двери собрались если не все, то подавляющее большинство, и Антон сейчас думает, что стоило хотя бы воду включить — все их копошения как через картонные стены слышно было.       — Там Арсу хуёво, блюет дальше, чем видит, не заходите пока, — с искренне обеспокоенным лицом уверяет всех интересующихся, и они, как ни странно, правда ведутся, моментально расходясь кто куда. А Шастун всегда думал, что актёр из него никакой. Хозяйка квартиры, под руку с допытывающе смотрящим прямо в наглые зелёные глаза Димой, остаётся на месте, перепуганно глядя на дверь. — Кать, Кать, не ссы, он в унитаз блюет, всё чисто!       Добрачева, кажется, верит, но не до конца. Дима отодвигает от уха девушки прямой локон и что-то шепчет ей, после чего мимические морщинки на молодом лице разглаживаются враз. Она кивает обоим, оставляя их вдвоём. Антон ещё раз взглядом обводит уже совсем хмельную компанию друзей, что между собой активно разговаривают, танцуют, поют и докучают соседям, нежно этой картине улыбаясь — сколько же всего вместе было пройдено, сколько слёз, сколько совместных переживаний и радостей познал он с этими людьми.       Он оставляет Диму, уверенно двигаясь по направлению к коридору, потому что возвращаться в ванную больше не намерен. Вообще оставаться у Кати больше не намерен — всё, напился, выяснил для себя всё, пора и честь знать. Что, Попов, неприятно, когда вот так оставляют, наедине с чувствами?       — Не смей, сучара ты такая, даже заикнуться сейчас о том, что вы вместе, — догнавший друга Позов резко бьёт Шаста по плечу, пригвоздив того к белой стене. — И что вы сейчас трахались прямо у Кати в ванной, хуйлан. Я же по глазам твоим бессовестным вижу, что трахались!       — Оба варианта мимо, дружище, — Антон смеётся заливисто, всё ещё надеясь, что из-за толстой ткани не видно следов ещё плохо сошедшего наваждения. — Я тебе потом всё расскажу, ладно? Я домой погнал, перебрал малех. Катьку от меня целуй в щёчку! Ну, или не целуй, если ревнуешь.       — Такси тебе вызову и пойдёшь. А то я тебя знаю, малахольного, найдёшь себе даже здесь приключения на задницу, — Поз достаёт из кармана узких брюк мобильник, с минуту где-то в нём копаясь, а потом демонстрирует Антону экран со временем ожидания, маркой автомобиля, цветом и номером. — Завтра поговорим про ваши кошки-мышки.       Расчувствовавшийся от такой заботы Шастун едва носом не хлюпает, крепко обнимая абсолютно трезвого — он тут один такой, кажется, — Диму, обещая, что обязательно всё вернёт до копейки. Позов, правда, никогда денег не требует обратно, не берёт — дружба на то и есть дружба, чтобы в таких вот ситуациях рядом быть.       Только сидя на заднем сидении такси, Шастун наконец осознаёт всё, что натворил, в полном объёме. Они почти занялись сексом прямо там, на квартире с толпой знакомых. По инициативе Антона.       У антоновых остатков гордости сегодня похороны. Он не хочет снова быть зависимым. Он от этих качелей устал. Не осознаёт уже, любовь ли это до сих пор или уже какая-то привязанность побочная.       А его самого-то любят? Или всё-таки не любят ни капли? Он же просто хотел вышибить клин клином, но самостоятельно плотнее вбил такого податливого брюнета в его израненное сердце. Сил страдать и переживать за себя больше нет. У него душа болит так, как после их нелепого расхода не болела, из-за этой вселенской любви к одному лишь Арсению и одновременно из-за его желания как можно скорее от этой любви избавиться.       Едет молча, даже на «до свидания» для таксиста скупится, весь в своих мыслях теряется. И, только переступив через порог всё такой же холодной квартиры, позволяет себе рвано выдохнуть — действия пьяные, а чувства-то трезвые совершенно. Как же он облажался.       Арсений отсчитывает ровно восемь минут, прежде чем выйти из ванной. В надеждах, да вот о чём? Если не наглеть — на нормальный разговор двух взрослых людей, а если совсем гнуть — на возвращение к тем руинами, что они оставили после себя, с целью возвести там всё заново, уже прочное, стабильное.       Думать о стабильности в одном ключе с Шастуном, конечно, нехило.       Он выскальзывает из ванной, заставая хлопающую входную.       Упустил?       Упустил.       Не успел попросту. Да и чёрт с ним. Что, один раз накосячил и бегать всё время должен будет? Нет уж.       — Попов, ебать тебя в рот! — едва ли не злое, громкое и неожиданное заставляет вздрогнуть и обернуться в сторону кухни. Серёжа, как-то совсем скоро протрезвевший, стоит в проходе со скрещенными руками. Неужто догадался, услышал? — Думал, съебешься так легко, а? Хуй тебе! Сюда иди.       Как сказать, в рот его только пока и не ебали. И ничего не остаётся, кроме как подойти побитым воробушком. Арсений искренне надеется на невнимательность друга, из-за которой он так часто валил себя же на занятиях, но никогда не пропускал её в их отношения. Может, исключение случится? По прищуру карих глаз становится понятно: не случится.       Матвиенко кивком, не принимающим возражений, подзывает к себе, пихает в руки стакан холодной воды и смотрит выжидательно; щадить, времени давать не собирается.       — Пироженка, не смотри так, умоляю тебя, — Арсений звучит жалобно, усаживается на стул и шумно отхлебывает. Дело дрянь. — Если хочешь, чтоб я объяснился, не дождёшься. Не знаю я, что было. Ну, поцеловал его. Потом он меня… Но, во-первых, ничего такого не было! А во-вторых, сам видел, как он сбежал. Не будет кина больше, повезёт, если просто поговорим. А я, Серёж, понимаешь, хочу к нему, обратно всё хочу.       — Мало хотеть, Арсюх, надо было не ебланить со своей звёздной болезнью, — фыркает в ответ Матвиенко, скептически оглядывая внешний вид горе-любовника. — Ты же знаешь, что сам проебался, вот теперь расхлёбывай. Позвони ему, но сначала проспись. Вызвать тебе тачку?       — Не надо, Серёж, не надо… Да, а вот проспаться надо. А если я ему?..       — Не если, Попов, блять, только попробуй. Езжай с глаз долой и не смей ему звонить!       Попов невесело усмехается, скомканно прощается с Катериной, Позом, что уже готов был испепелить взглядом, и остальными, выбегая навстречу растущему морозу, и ловит первое попавшееся такси, совсем не запоминая, как доезжает.       Разочарованно вздохнув, Арсений снова отдаётся пустоте квартиры. Снова пустоте. Есть ли вообще хоть какой-то шанс на то, что это поправимо и эту тишину будет перебивать звонкий смех Шастуна, который снова стукнулся головой об дверной проём по невнимательности? Пожалуйста, пусть будет.       Увы, к несчастью Серого, сегодня сердце разум побеждает. Запихивая джинсы в стиральную машинку, Арс ищет выученный наизусть контакт и набирает, пока не успевает передумать. Серёжу, выходит, подводит. Как и всех. Его совесть замучает, честно, но чуть-чуть попозже.       — Шаст? Давай поговорим сейчас, пока никто не надумал открещиваться от всего. Пожалуйста. Ты мне… нужен. Не молчи только.

я стал спокоен от давнего слова

когда вдруг решил ты

крылатым стать снова

убери руки с моего пульса

я уже слишком живой