театр наших теней

скоро планета раздавит свой спутник, осколки и пыль по орбите запустит

ты видишь, как я горю

чувствуешь, как тепло?

слышишь, как я пою? здравствуй, любовь моя

***

      Антон чувствует, что с Арсением ещё сложнее становится, потому-то и возвращается домой так скоро, туда, где будет меньше соблазна и больше возможности успокоиться, переварить адекватно всё произошедшее.       Даже в своей любимой и почти родной квартире он не может найти себе места: наконец-то шоковое состояние спало и вся ситуация прояснилась, до почти полностью трезвой головушки наконец-то дошли все масштабы катастрофы.       Наверное, он бы попробовал забить на весь спектакль, но когда стягивает с себя испачканный алкоголем худак, в очередной раз начинает вспоминать всё.       Как Арсений жарко целовал, точно в последний раз. Как отпускать из треклятой ванной не хотел, чувствовал ведь, что его пытаются обмануть. Как снял эту вещь, точь-в-точь как сам Антон сейчас.       Он, не удосужившись даже надеть хоть что-то, носится по всей квартире в одних боксерах, раскидывая вещи по своим местам, даже успевает зайти на балкон и открыть там окна — дышать практически нечем, а свежесть сейчас практически необходима. Немного жаль, что этот воздух не может полностью проветрить голову, но довольствоваться надо тем, что есть.       Закончив с экспресс-уборкой, падает безвольным телом на так и не застеленную от утренней лени кровать, прикладываясь красной щекой к холодной подушке. Телефон летит на привычное место, приземляясь на белоснежную наволочку рядом.       Шастун смену парадигмы на себе ярко ощущает, задумываясь о том, что виноват не меньше Арсения. Ну ведь можно было просто попробовать поговорить, почему нет? Спокойно всё наконец-то решить, но Антон же умнее всех! Антон ведь решил, что и без этого ему отлично. А самого жалость к Попову душит, на которого свалилось столько всего, и ведь он фактически просто оставил его со всем этим в одиночку, а это неправильно. Стал не меньшим злодеем в этой сказке.       Мучительную рефлексию вдруг перебивает незатейливый рингтон, что стоит только на одного человека в списке контактов. Шаст налево голову поворачивает, всматриваясь в экран с паутинкой, ползущей от левого угла.       Опасения подтверждаются, и у Антона дёргается глаз. Попов что, правда решил позвонить? И даже не разозлился на инцидент в ванной?       Ставил же на то, что гордость арсова не простит такого унижения и тот отвалит моментально. Что ж, Шастун явно не оценил чужих намерений.       Отвечает не сразу, но с первых же услышанных слов начинает нервно губу жевать. «Ты мне нужен», — въедается в подкорку, отдавая звенящим эхом в ушах.       Нужен. Уже?       Антон не перебивает, молчит, невзирая на просьбу Попова. А потом истерически вздыхает и кладёт трубку.       Нет, хватит, с этим нужно завязывать им обоим. Ну что, нет больше таких же неувязков помимо Шастуна? Наверняка найдётся, и не один даже. Он нервно ходит по кухне, дрожащими руками разводя себе «Полисорб», ибо тошнит всё ещё сильно. Это тоже выходит хреново — то порошок просыпет, то воду мимо стакана нальёт. Нервничает, пиздец как нервничает, но не понимает, как поступить правильнее.       Арсений на том конце — разочарован, но не удивлён — хмыкает в сброшенную трубку. Ожидать чего-то другого было правда глупо. Для начала, это Антон. Антон, не умеющий поступать по-другому. А на конец сойдёт тот факт, что Арс действительно конченный в их ситуации, даже признаёт это.       Но Шастун правда ему нужен. Всё ещё.       Он не смеет даже шелохнуться, так и сидит, застыв с новым смартфоном в руке. Не только Антон может похвастаться тем, что изучил его, это в обе стороны работает. Поэтому знает, что несколько минут — и позвонит сам. Может, матом покроет, зато молчать точно не будет. Может, ещё что, не знает пока. Арс сейчас вообще мало что знает, но пара вещей ясны как день.       Первое — у него начинает болеть голова от противного пива. Второе — он хочет любить Антона так, будто в этом заключается весь смысл. Так, вообще-то, и делает.       С первым глотком Антон и вправду перезванивает сам. Арсений всё равно вздрагивает от тихого припева дурацкой сопливой песни Мильковского, что стоит на контакте лет пять — вот именно, лет пять, а он все ещё слишком влюблён!       Берёт трубку трясущимися руками, будто только в чувствах признался и теперь ответа ждёт, как школьница, а не звонит на бухую голову.       — Блять, да ты бы хоть раз подумал о ком-то, кроме себя любимого. Ты хотя бы представляешь, каково всё это время было мне, еб твою мать? Оказался недостойным будущего обладателя «Оскара», ушёл в отставку. Удалили ненужную обузу, блять! — срывается на полукрик, тут же себя мысленно ругая за эту выходку. — Какого хуя, Арсений? Я год, год целый учился без тебя жить заново, чтобы ты решил, что я вдруг снова тебе нужен, а планы твои, вот так удивительно, хуйней оказались? Я тебе что, игрушка, блять, какая-то?       С хриплым надрывом, с пропитанным насквозь отчаянием голосом завершает, но телефон к уху держит так близко, что слышит каждый потусторонний вздох. Он активно жестикулирует, наплевав на то, что говорят они по аудиосвязи и Попов его взмахов ладонями не видит. Задевает своей граблей чашку с водой, отчего та с громким звоном ударяется о ламинат и моментально бьётся на крупные осколки, заставляя тут же зажмуриться — Антону кажется это символичным. Он кладёт телефон вниз, на стул, громкую связь устанавливает, а сам со стола соскакивает, на коленках собирая в широкую ладонь осколки чёрной посуды.       У Шастуна уже бьётся посуда, а у Арсения на второй линии виснет Серёжа. Убийственный дуэт — первый готов разбить лицо прямо сейчас, а второй чуть позже, когда узнает, из-за кого ему не отвечают.       Арсению не обидно ровно до того момента, как Антон затрагивает тему его планов. Знает ведь, какая болезненная, но ему, наверное, простительно сейчас. Он смиренно дослушивает всю тираду, не перебивает, чтоб не подлить масла в огонь, и морщится от громких звуков из динамика.       — Посуду-то хули бьёшь, она тебе что сделала? Уж лучше приезжай, мне врежь, только будь добр костяшки перед этим поцеловать, — выдаёт после минутного молчания. Ёрничает, зная, что это или выведет Антона ещё больше, или приземлит. Русская рулетка. Больно на деле слышать всё это, а про себя твердить, как сильно тот ошибается. Ведь без него ни один Оскар к чёртовой матери не сдался. — Не стал ты мне нужен, придурок. Слышишь? Всё это время ты был, блять, самым нужным в мире. Думаешь, мне так легко было? Нихуя не было. Давай, покрой меня хуями, как можешь, хорошо, если так будет легче. Только, главное, трубку не кидай.       — А жопу тебе не поцеловать потом, придурочный? — ворчит тихонько больше для вида, на деле охлаждая пыл немного. Он встает с коленок и бережно крупные осколки в ладонях несёт в мусорное ведро под раковиной. Надо же было одну из самых любимых чашек разбить, а? Хочет уже отпустить колкость по поводу того, что Попов заткнулся, потому что выдумать больше ничего не может, но Арсений говорит.       Говорит то, что слышать так хотелось ещё тогда, в злополучный вторник годом ранее, и Антон каждому слову хочет верить. Находится в шаге от того, чтобы перечеркнуть всё из-за одного-единственного человека.       И сам Арс теряется не меньше, улыбается, как идиот, хоть причин нет, и дёргает ниточки у дырки штанины. Идея откровенно дурацкая — разве бывает по-другому? — но гулять так гулять.       — А помнишь, как мы на Новый Год, когда встречали в Омске, пошли салюты запускать, у Дона спизженные, а они не вылетели? Как ты тогда полез носом в эту коробку дурацкую и куранты считал весь в саже, или как там это называется, помнишь, Шаст? Или как мы с экскурсией универовской потерялись в лесу каком-то и сидели так, целовались, пока нас не нашли? — Арсений растягивается на кровати звёздочкой, насупленно сопя, а улыбка так и блещет. Тот Новый Год не переплюнет ничего, честное слово. — Мы ж с тобой столько всего прошли, мальчик мой, прям дохера. Неужели мы сможем это отпустить? Я не прошу тебя ни о чём, только, пожалуйста, подумай о том, чтобы попытаться меня простить, а потом, если получится, согласиться помочь мне всё исправить. Дашь мне? Ой, бля, нет, я про шанс. Извини, язык заплетается.       Попов глупо хихикает, трёт глаза, вслушиваясь в столь многозначительную тишину. Если бы Антону это было не нужно, он бы не стал всё выслушивать? Ведь так? Конечно, не стал бы, баран упёртый. Это и тешит надежду.       Арсений чуть ли не стоит на голове. Хочется смеяться, как последнему безумцу, танцевать под «Грибы», бегать по кругу от непонятного счастья, взрывающегося внутри. Ни черта не хорошо, но, вроде, не плохо.       Антон, гипнотизирующий остатки осколков на полу, улыбается. Конечно, он всё прекрасно помнит.       Помнит, как хохотал в припадке минут двадцать, когда Арс рассказал, что в списке его контактов такого человека, как «Папа», не найти, зато если написать «Дон», то сразу же можно связаться с Поповым-старшим. Шастун тогда с неделю целовал чужую кисть и называл своего парня преемником омской мафии, а тот сначала поддерживал прикол, но на третий же день выдохся и начал Шаста пинать, мол, всё, шутка своё отжила, завязывай.       Помнит, как в новогоднюю ночь Арсений смеялся до колик с его перепачканной грустной морды и как потом помогал всю эту гадость отмывать, а потом целовал до исступления в гладкие розовые щёки.       И лес тоже помнит, даже усмехается тихо, забывая о том, с кем он там на линии висит, — целоваться тогда полез Антон, подперев крепкой арсовой спиной то ли ёлку, то ли сосну, а сам Арсений тогда весь изнылся от того, как ему кора всё сквозь хлопчатобумажные штаны царапает неприятно, а потом раза три ещё переспросил, не осталось ли смоляных пятен на заднице. Антон улыбается счастливо, потому именно что эти воспоминания делают его живым. Настоящим, будто именно они его тело сшивают из частей.       А тихое, робкое до жути «мальчик мой», такое забытое и в то же время ни на секунду не забываемое, заставляет от вновь накативших чувств задыхаться, зарывшись ладонью в спутанные кудри. Незыблемое обращение, навсегда зафиксированное, словно по Библии. И ведь ни капли лжи здесь нет — как бы там ни было, оба знают, что Антон перманентно его. И в этом вся проблема.       Атмосфера рушится, как карточный домик, когда хмельной язык Попова фразу неоднозначную выдаёт, и Антон, спустя пару секунд осознания, прыскает — пускай тот подумает, что он в оговорку поверил.       — Ты осколки нормально собрал, не порезался? — уже куда серьёзнее. — Пропылесось, чтоб не наступить на какой-то мелкий, опять же ходить потом еле-еле будешь, дурачина мой.       Мой, мой, мой.       Арс настолько уверен, что Антон даст ему и шанс, и просто, или настолько сломан? Одно дозволение, одно «да», чтобы вернуть всё являвшееся смыслом жизни больше четырёх лет, ради того, чтобы… что?       Вернуть эти глаза, что смотрели так только на него, мягкие руки, безупречное тело, чтобы губы снова исследовали, как с чистого листа.       Антон разбирается с остатками посудной катастрофы, тщательно промывая руки пару раз, а тряпку отправляет всё туда же, в мусорное ведро. Бережно берёт в руку телефон, словно держит арсову ладонь, а не простой гаджет, и переключает с громкой связи обратно, возвращаясь к кровати.       — Ты такой конч, я с тебя не могу, — «и любить тебя ещё сильнее не могу тоже, некуда уже, ты везде», — остаётся исключительно в мыслях. Дурацкую улыбку сдержать не удаётся, и Антон смотрит на руки с кольцами, многие из которых подарены тем же дьяволом, что сейчас и сам хихикает со своей глупости. — Что б я без твоих советов делал, мам. Пылесос сломался, я так собрал, нормас всё.       Арс глупо хихикает в трубку в полной уверенности, что сейчас Шастун сидит или на полу, или на какой-то поверхности — ещё с общаги эта привычка у него — и крутит кольца. Он успел разглядеть, какие сегодня удостоились облачать тонкие пальцы — четыре из них подарены им же. Там и со дня рождения, и с годовщины их, и со дня, когда Антон умудрился закрыть сессию без проблем, что редкость, поэтому гордился им тогда страшно.       Знает он, догадывается, какой конч, его же молитвами. Наигранно-недовольное ворчание возвращает в ту же общагу, когда Арсений неустанно надоедал Шастуну своими просьбами не забыть забежать в магазин после пар, чтобы успел поесть, надеть куртку, собрать конспекты заранее. Он искренне любил отдавать всю заботу только ему, натягивая на оттопыренные красные уши шапку, любил встречать вечером в их комнатушке, потому что сам умудрялся ускользнуть пораньше, и мять худые плечи, пока Антон жаловался на то, как его заставляли идти на растяжку. Все эти воспоминания пропитаны бесконечным теплом, которое и позволяло двигаться дальше.       — Арс, послушай. Это всё, конечно, очень лестно, но если я уже чей-то, а? Что тогда делать будем? — Антон садится на край кровати, нервно сминая простынь левой рукой. — Чисто теоретически. Или что, если мы сейчас… попытаемся, а тебе предложат что-нибудь масштабное? Я не хочу потом собирать себя снова, Арс. Это больно. Я не смогу.       Ему почему-то хочется, чтобы Арсений в ту же секунду что-то наперекор сделал. Накричал на него, своим бархатистым тембром прорычав его имя, пиздострадательную речь толкнул какую-нибудь, да хоть что-нибудь — душа требует драмы, как будто её и так мало. Хочет слышать, что ни при каком раскладе от него не отступятся, наоборот, украдут у любого идиота, поступятся всеми лаврами, лишь бы Антон рядом был. Хотя прекрасно осознает, что проигрывает тому же «Оскару», да даже «Нике» проигрывает, чёрт возьми. Он же просто Антон Шастун — ни больше, ни меньше.       Понимает это, но усердно ждёт вердикта, нервно трубку в ладони сжимая, да так, что телефон скоро разлетится, как кружка пару минут назад.       Арсений переворачивается на живот, проводит пальцами по родинкам на левом плече, которые раньше частенько были соединены фломастером, и почти уверен, что чувствует тепло Шаста через телефон.       Антон сбивает с толку своими словами, заставляя озадаченно прикусить губу — точно, он настолько сильно пустил под кожу неоспоримую мысль о том, как сильно Шаст с ним, что совсем упустил это возможное «если». Конечно, он всё равно понимает, что Шастун-болтун — не заткнуть, но а вдруг?       От одного слова становится противно до скрежета зубов. Антон чей-то. Уже не его. Даже представлять такое безобразие не хочется, сам-то Арс чуть ли не пояс верности нацепил, прикасаться к кому-то лишний раз брезговал. Просто потому что позволить иначе не мог.       — И меня ещё пиздуном называл, а? Хорошо, давай по-твоему, — вздыхает, прогибается чуть до хруста позвоночника да улыбается. Правила все принимает бесспорно. — Если ты уже чей-то, мы с тобой будем продолжать то, о чём я говорю сейчас. Ты — считать меня конченным, а я буду пытаться. Ну какой же ты чей-то, хороший мой? Вот именно, что мой. Я ж тебя из сердца не выпущу, так и продолжим топтаться, что ли?       Слышать от Шастуна о том, что ему больно — больнее в десять раз. Они такими другими стали, им уже не должно быть страшно остаться порознь друг с другом, не должно быть больно. Но отчего-то продолжает быть. Арсений сейчас как никогда принимает себя мудаком, признавая то, чего не хотел. Он Антону больно сделал, хоть клялся всегда об обратном.       — А если мне предложат что-то масштабное, я не сдвинусь с места без тебя. Понимаешь, что ты мне важнее любого Оскара? Он без тебя ничего не значит, если тебя не будет рядом на церемонии вручения, — Арс вздыхает шумно, приподнимается на локтях и поправляет надоедливую чёлку. Кажется, соседи уже сценарии к драме с его участием пишут. — Я либо с тобой, либо никак, проёбов хватит. Можешь не верить, думать, что плету красиво, сомневаться — заслуженно.       Арсений замолкает с замирающим сердцем. Сейчас всё зависит только от Шаста, и любое его слово будет верным.       Если сейчас они дадут слабину, позволят сердцам своим снова примагнититься намертво, а губы окажутся на губах ещё хоть раз — утонут, не поднимутся вовсе. Хотя будто кто-то против.       У них обоих небо своего мирка на руках, в которых вся ситуация и хранится. Могут обмануть — тогда больше не обнимутся в уверенности, что так проще будет, но совсем не так это.       И отчего-то Попов уверен на все сто, что сейчас кое-что будет самым правильным решением.       Он прижимает мобильник к уху сильнее, а рукой ведёт с плеча до груди, царапая кожу там, где ещё остался след от зубов, как это любил делать Антон, заигрываясь. Прикрывает глаза и, облизнув губы, томно выдыхает специально. Сейчас весь мир в пределах этой квартиры состоит из внимающего на том конце Шастуна. В принципе, Арс высказал всё, что хотел, они поговорили — совесть чиста.       — Ты сегодня так меня зацеловал, что губы до сих пор покалывают. А знаешь, мне ещё хочется, — он вообще не ведает больше, что творит, просто пускает все мысли со словами на самотёк. Арсений снова ложится головой на подушку, ведя пальцами по родинкам на животе с невероятно чёткой картиной перед глазами — напрягшийся Антон со сдвинутыми бровями, судорожно пытающийся понять, что происходит. — Хочу ещё раз почувствовать, как твои пальцы лезут куда вздумается, посмотреть в этот момент в глаза. Уверен, сейчас они круглые, как у совы, а зрачки уже плывут, а? Ты ведь так легко заводишься, когда на эмоциях. Мне продолжить?       Сейчас он покорный, буквально у шастовых ног сидит, ожидающий приказа — любить нельзя оставить. «Выбирай, Антон, где запятая будет, я приму любое твоё решение», — звучит в каждой фразе, в каждой паузе, в которые Арс слова подбирает. И чёрт возьми, как же это ценно.       Как же Шастун этого ждал, снаружи показывая всему миру, насколько же ему на коллегу наплевать. Но Арсений бьёт метко, целясь в чужое сердце, как в мишень. Потому что он прекрасно его знает. Он его, кажется, действительно всё ещё любит.       Антон только вдыхает поглубже для ответа, как его пробивает холодный пот, сменяющийся жарким наваждением. Он волей-неволей вспоминает раскрепощённость Арсения и собственное нежелание лишний раз потеть в постели.       А потом они уехали из общежития, и понеслась — Шастун, даже будучи тяжело болеющим какой-нибудь сезонной заразой, ходил хвостиком за суженым-ряженым да зачитывал статьи из интернета о пользе секса в таких ситуациях — мол, ну а как ещё, он же способствует выработке антител, которые укрепляют иммунитет. Поэтому «ну Арсюша, ну помоги выздороветь, бля» тогда звучало в их двушке чаще, чем прокуренно-простывший кашель.       И последнюю их совместную ночь помнит, прекрасно помнит. Что-либо, связанное с Арсением, вообще трудно забыть, знаете ли.       Они тогда пришли после очередной изнуряющей репетиции, Шастун был на взводе из-за своей неработающей головы, а Арсений только смеялся тихонько, смотря на него своими грустными океанами, и тепло ловил чужие губы. Он в тот вечер казался чересчур чувственным, Антон тогда ещё шутил — даже в постель перенёс свои драматические образы, актёр хренов.       И только сейчас понимает, что Арс ни капли не играл — Арс прощался.       Хотя с самого начала игр не было — встречаться начали в декабре, точно, двадцатого числа, а поцеловаться нормально получилось лишь на четырнадцатое февраля, чтоб совпадало, и то Шаст «для смелости» навернул бутылку старого доброго Гаража. Они тогда к Арсу пришли — светлоголовому нашему, видите ли, захотелось отпраздновать, валентинки повырезать при свечах. Слово за слово, а там гляди — губы за чужие уже цепляются.       А то лето, ох уж это головокружительное лето. Первое, которое они провели неотрывно вместе. То тарзанку нашли на речке, то в Питер уехали на последние деньги, то пикник на крыше чужой машины устроили. Это было первое лето, которое открыло Арсу Антона.       И ни единого фальшивого слова там не было.       Да только это всё в прошлом. А сейчас, в их внезапном настоящем, Арсений дерзко поддевает на волнах телефонной связи, заставляя подавить просящийся наружу гортанный вздох. Каждым упивается.       Откровенно упивается тем, что знает без нужды в картинке, как Шастун сейчас облизывает губы секундным движением на грани паники; как нервно ищет что-то, за что взглядом зацепиться, лишь бы не представлять ничего; как одеяло сжимает. Всё это он знает. Что, не смущал его нарочно пошлыми словечками раньше, что ли?       — Что ты делаешь? — глаза закрыть хоть и хочется, но правда страшно — там, под прикрытыми веками, притаилась его смерть. Голубоглазая, с рельефным телом и блядским голосом, вздыхающим микрофон, кажется, раз восьмой. Они вдвоём давно сошли с конечной станции ума, не иначе. — Пиздец, ты так дышишь, как будто мы в каком-то порне.       — А ты? — он знает, что Антон не ответит, не подцепит, но остановиться не может. Арс невольно вскидывает бровями на шастуновскую фразочку и треснуть его хочет больше остального. Надо же додуматься так момент испортить! Ну и ладно, сам виноват, приговор свой тоже сам подписывает раз за разом. — Порне, бля? Ой баран, в порно, Антон. И вообще, как будто ты против… не знаю, как тебе больше нравится, оказаться в нём или вспомнить былое? Хотя чего это я, ты ведь всё и без того чудесно помнишь. Разве не так? Как ты любил просить, чтобы я смотрел только тебе в глаза, как я не упускал возможности попросить ещё, чтобы потом прятать следы за толстовками. Лично я всё помню, Шаст.       Арсений с ним совершенно честно играет. Ну, играет, может, не совсем честно, но зато не юлит от самого факта. Ему отчаянно хочется довести до предела — пускай, и так по лезвию ножа ходят, — до непозволительно низкого голоса, до шипящего мата и сорвавшегося Шастуна по выученному адресу.       Антон для Арсения — взрыв мозга, никак иначе. Он свет и тьма, добро и зло, любовь и ненависть. Он — жизнь. Возвышенный, как мессия. И Арс уже не боится ничего, перед глазами только одно — Шастун рядом не условно, а в каждом из смыслов.       — Ну, Антох, чего молчишь-то? После сегодняшнего ещё повернётся язык сказать, что тебе нравится только один гей и Рональдо красивый? По-моему, так ты Позу говорил, — смеётся звонко, сам губу закусывает, а в волшебном мире черепной коробки шестерёнки крутятся. В голос закрадываются нотки необоснованной ревности. Ну вот такой он, что поделать. — Был бы ты сейчас рядом, я б, наверное, смог заставить тебя передумать. М, может, укусами или сразу чем похлеще? Ты же всегда такой нетерпеливый, только бы синяков на шее лишних осталось. За это тоже люблю я тебя. Или за год изменилось что? Попробовал что-то новенькое, чей-то ты наш?       Арсений не злопамятный. Он просто иногда злой, и память у него хорошая, но так или иначе — припоминать всё Шастуну будет бесконечно долго. Если именно сейчас, то исключительно без права на смену правил игры.       По байкам Антона он — та ещё сука. Вернее, кобель. Вернее, ну просто непозволительно быть таким. И вранья здесь нет.       От тона, заполненного истомой до предела, становится ещё более жарко, и Антон благодарен своей лени за то, что сидит в одном лишь нижнем белье. Сорваться к Арсению до дрожи в коленках хочется, но какой, чёрт возьми, во всём этом смысл?       Он не перестаёт хрипло смеяться, запрокинув голову, ещё с фразы про Роналду — нашёл к кому ревновать, дурачок. Антон ехидно уверен на все сто — голубые глаза сейчас помутнели в острой смеси ревности и желания. Неприятно, когда тебя не замечают, правда, Арс?       Но настроение переменяется быстро, и он уже расплывается в совершенно глупой и бесконечно влюблённой улыбке. Разумеется, Арсений нравился ему куда больше, чем какой-то португалец с экранов: Попов же чёртово произведение искусства, которое так хочется опорочить.       — А ты, Арсюша? — так нежно и так грязно чужое имя произносит, раскатистую «р» произнося чуть дольше приличного. Вот так просто вопросом на вопрос отвечает, как в своей манере любил делать Арсений. Ему-то тоже любопытно жутчайше, чем он там свою вечно шумную, прокуренную любовь выжигал. Кем, если быть точнее. — Это ты так типа прощупываешь, не было ли у меня кого-то? Думаю, ты и так прекрасно знаешь ответ.       Съязвить хочется до зуда в ладонях, но Шастун сдерживается, зная, что один неверный шаг — и Арсений распалится, мозг ему выест, наговорит гадостей, а потом они вновь будут пытаться что-то выяснить, потому что слишком уж долгий был срок у «молчанки», затеянной им же.       Да и что тут отвечать? У Антона на лбу ведь высечено красным маркером — «собственность Арсения», хотя, по правде говоря, претенденты на роль то партнёра, то партнерши то и дело появлялись в его жизни. И каждый из них был довольно неплохим человеком, с кем-то он находил много общих интересов, но у всех имелась общая проблема, с которой парень смириться не смог — они не Арс.       А тот, кто был нужен, мотался по кастингам, тщательно сверяя жанры и вчитываясь в подобие сценариев — не в рекламе средств от заложенности носа же сниматься, ей-богу?       Арсению нужна была слава, а Антону нужен был его Арс — парадокс.       — А что я, Антох? Твоими молитвами. Ну, и фотографиями, если быть честным, — он совершенно точно издевается. Тянет, мучает, играет, подводя к обрыву, но свою правду утаивает. Ту, в которой у самого ноги дрожат от одного голоса Шастуна. Арсу вообще смешно с того, что тот думает, будто он действительно позволял себе хотя бы поцеловать кого-то, если на деле через день антоновы губы снились. Бред. — А вдруг не знаю, Шаст?       — Ну и не знай дальше, — хмыкает язвительно. Какой же ты, Попов, собственник. Удавится ведь, если узнает, что кто-то посмел позариться на того, кто от родинки к родинке витиеватые узоры выцеловывал буднично. Оба знают прекрасно, что Арсений — однолюб невозможный, а Антону настолько невмоготу кому-то снова открываться, что он скорее всю жизнь с бутылками из-под алкоголя проведёт, чем с новым человеком. Они же друг друга прочитали, но, видимо, так торопились, что сюжета до конца и не поняли, — а продолжение только с обоими смысл имеет, порознь никак, совсем никак. — Не могу поверить, что ты позвонил мне спустя год, чтобы поговорить, а теперь вот так просто пытаешься меня тра… заняться со мной сексом по телефону. Тебе не хватало меня или моего тела?       Шастун себе смертный приговор подписывает вольностями, что лезут из уст быстрее, чем тот успевает подумать об их целесообразности и о совести в принципе. А ещё Антон это не просто произносит. Антон последнее предложение гортанно выдыхает, потому что Арсений знает, какой он нетерпеливый и легко воспламеняемый — Арс только намекнул неприкрыто, а Антон уже горит, потому что сквозь расстояние чувствует чужие ласковые пальцы на своих боках, потому что царапины на спине кожу прожигают насквозь, потому что губы всё ещё ощущают на себе вкус самых знакомых губ в мире.       Шастун признаёт поражение, потому что глаза закрывает, позволяя себе представить чужое тело в своих руках, а сам ею ведёт по впалому животу вниз, оглаживая мелко трясущимися пальцами кожу. Он уже готов молить о большем, Арсению стоит только дать команду.       Но сейчас Арсения нет. Есть только жаждущая близости, правды, действий тень.       — Ну извини, не я полез к тебе в штаны у Кати. По-моему, ты сказал всё, что хотел, разве нет? Матом покрыл, высказался. Я же знаю, что ты тоже любишь меня, — а ещё Арсений знает, как Шастуна от таких прямых слов уводит каждый раз, поэтому пользуется возможностью с уже проступающими рожками и самым невинным тоном. — А насчёт секса по телефону… Мы вполне могли бы перейти с дистанционного режима, но ты ведь не решишься.       Арс готов поклясться, никогда у него не было такого. Ещё считанные минуты — и телефон взорвётся от трещащего напряжения между абонентами. У них напрочь оголены души друг перед другом, но бегать отчего-то они продолжают.       Он садится, уперевшись головой в изголовье кровати, и царапает внутреннюю сторону бедра, пока губы уже действительно в кровь — отхватит от гримера, но разве это должно волновать сейчас? — а голова начинает медленно, но верно идти кругом. Всё это ужасно, кошмарно, неправильно. Да ладно, у них изначально не было и толики правильности. Хотя бы по меркам Российской Федерации.       — Нет, Антох, мне всего хватало, — уже тише протягивает Арсений, отдаваясь полностью картинкам в голове. Самым неприличным, чередующимися с нежнейшими. — А вот нуждался я в тебе. В твоём голосе, эмоциях, словах. В том, что я чувствовал, когда слышал твоё «люблю», в том, что мог делать для тебя. А уже потом в руках, стонах, губах. Мне всё это время нужен был ты, если ещё не понял.       Попов делает паузу, закусывая указательный палец. Сняться с ручника или нет, вот в чём вопрос. Здесь спасает золотое правило «Кровостока» — между нет и да выбор только да. Поэтому он верит в лучшее, выпаливая чуть ли не на одном дыхании:       — Ну так, Шаст? Какой план действий у тебя?       — Мне хотелось, чтобы ты, говно редкостное, перестал себя так вести. Вообще, я был готов тебе отсосать, если ты вдруг не заметил, но у тебя внезапно проснулась совесть. Год спала, а тут внезапно проснулась, — совершенно будничным тоном язвит Антон, на деле возбуждаясь лишь от одного воспоминания о сегодняшнем молящем взгляде арсовых глаз. От чужих слов про собственные чувства немного дёргается, потому что сам сказать бы такое не смог. У Антона со словом «люблю» никаких отношений нет — боится, не умеет, не научили. Наверное, поэтому Попов так жадно внимал это слово, так и норовя на диктофон записать да прослушивать каждый раз, когда светлого рядом нет. — Ты такой самоуверенный, бесит прям.       А Арсению мало. Арсению хочется слышать, как Шастун в желании задыхается, убедиться в том, что тот и правда навеки его. Антону очень хочется выдать что-нибудь более остроумное, чтобы утереть блудному коту нос, но его мозг, кажется, уже расплавился от бархатного тембра в телефонной трубке.       Попов его дразнит безбожно, да только это уже бессмысленно — Антон так извёлся, что готов скулить прямо в микрофон. Хочется кричать, чтобы тот прижал, чтобы выполнил всё, о чём так вызывающе разглагольствует. А тот ещё и вопросы задаёт свои издевательские.       Ну какой, к чертям, план? Антон его хочет, какие ещё могут быть планы?       Шастун губу нерешительно кусает, пару секунд взвешивая все «за» и «против», а после сам себе кивает — даёт себе выдохнуть, после чего медленно, томно, с расстановкой диктует адрес своего нового места жительства. Вот так, без колкостей и поддевок ответных.       — А теперь мой план — открыть дверь и дать тебе не больше получаса. Потом я лягу спать, так пиздецки устал сегодня, веришь? — улыбается совсем бесстрашно, впервые так сильно радуясь тому, что снял квартиру с непозволительной близостью к дому Попова. Раньше он себя за это корил — ну неужели во всем Питере не нашлось квартиры посимпатичнее да подальше отсюда? — Молчишь? Ну, спокойной ночи, Арс.       Антон сбрасывает звонок, пока сердце бьётся в диком ритме, гулко от рёбер отплясывая. Если Арсений сейчас не приедет, ему будет так плохо наутро, как после расставания не было.       У Шастуна спокойной ночи, а «тушите свет» в голове бьётся у Арсения.       Молчит. Молчит, блять. Потому что теперь сказать вовсе нечего, грохот крови в ушах заставляет собственное имя забыть, а дрожащие руки кое-как телефон удерживают.       Антон его ждёт, хочет, чтобы приехал. Пускай под призмой сотни колкостей, саркастичных усмешек, но правду говорит, воздух из грудной клетки вышибая каждой буквой.       Он у Арсения по венам течёт, убивая каждым словом и тут же воскрешая собственным антидотом. Арсения будто нашпиговали камерами изнутри, назвав каждую этими блядскими порочными буквами, что похлеще любой татуировки под кожей запечатались.       А н т о н.       Даже вслух лишний раз говорить страшно, да и некогда было — про него в течение года он не говорил никогда и ни с кем. Эта тема была настолько запретной, табуированной, что сам Волан-де-Морт от зависти хныкал в углу. Шастун в целом под запретом, потому что любить его опасно, нельзя.       Опасный в это время подскакивает с кровати, как ошпаренный, и тут же начинает по квартире метаться — да, уже прибирался сегодня, но вдруг что-то проглядел, в хмельном-то угаре? — закрывает многострадальный балкон и идёт к полке, вытягивая оттуда свой парфюм, и душится им так, что сам уже не различает, чем пахнет его тело.       Подходит обратно к постели, на ходу стягивая с себя нижнее белье и беспардонно откидывая его за кровать — потом обязательно уберёт, если вспомнит, ну, или если Арс всё же не явится, во что верить не хотелось бы максимально.       Антон аккуратно укладывается животом на сатиновую простынь, губу в нетерпении закусывая. Что он творит вообще? Зачем принял условия, когда сердце замирает в страхе быть вновь в грязь втоптанным?       Ложится на живот, слегка вспотевшей ладонью листает ленту инстаграма, прислушиваясь к каждому шороху на лестничной клетке и взывает к небесам мысленно — пусть приедет, пусть сегодня побудет здесь, хотя бы сегодня. Даже если построить «их» заново не выйдет. Антон ещё не осознает, но наверняка готов будет себя по кусочкам собирать, потому что всё ещё в Арсения по уши, как в самом начале. Разве его вообще возможно не любить, такого?       И только скинув непонятное оцепенение, Арс улыбается по-лисьи — вот же жук, нашёл, где квартиру снимать. Будто знал на год вперёд, что будет ждать сорвавшегося Попова, и пожалуйста — такой подгон — квартира в десяти минутах пешком.       Не переставая улыбаться, Арсений торопливо ставит телефон на зарядку да убегает в ванную. Какие-нибудь патчи тоже не были бы лишними, но — какая неудача — полчаса. Спидран по кварталу, ей-богу. Шастуна хочется удивить ещё больше, хочется, чтобы он приоткрыл рот, как всегда делает, если чем-то увлечён, и потерял дар речи вместе с контролем. Это можно устроить.       У Арса над левым плечом на секунду дьяволёнок его показывается, и он со скоростью света исчезает в маленькой гардеробной, вытаскивая богом забытую коробку под толстым слоем пыли — пылилась больше года да дождалась внимания. Тонкая кожаная портупея, так и не успевшая блеснуть на весь мир. Покупал, чтобы «отпраздновать» первый с Антоном юбилей — пять лет, но не дотянули. Значит, сейчас самое время всё исправить. Наверное, во всех смыслах, если повезёт.       Он завороженно проводит пальцами по металлическому кольцу, залипает на пару секунд, после надевая её дрожащими, буквально ходящими ходуном руками. Страшно, натурально страшно, будто он едет лишаться девственности, а может, что похуже. Джинсы с тусовки заменяются другими, с ещё большими прорезями и ещё уже — ну да, на улице ведь май месяц.       Арсений — законченный придурок с дипломом и грамотой гимназии ебланов номер один, и это вполне себе признаёт. Отчего не признавать-то? Гордый, конечно, но не настолько. Он хватает телефон, целует в макушку спавшего и совсем не понимающего, что происходит, Сеню, быстрым шагом ретируясь в коридор. Дорогущее пальто на обнажённую кожу накидывает, пуговицы застегивает остывшими, будто у трупа, пальцами и осознаёт так ясно, как никогда ничего не понимал: Шастуна он отпускать не хочет больше никогда. И не отпустит, хоть под дулом пистолета.       Выбегает из подъезда, моментально поскальзываясь на замёрзшей луже, по картам смотрит, в какую сторону лучше выйти, и так же быстро топает по заснеженному тротуару — жаба душит такси заказать.       Он вообще не запоминает, как оказывается под обветшалым козырьком сталинского дома; не помнит, как удачливо проскальзывает внутрь с какой-то старушкой; вообще ничего не помнит ровно до того момента, как открывает дверь, за которой его ждал самый страшный кошмар и одновременно самый лучший сон.       В квартиру Арс вваливается вовсе неуклюже, спотыкается о кроссовки с тихим матом себе под нос, а, подняв голову, понимает, что Шастун снял студию, и от этого легче не становится от слова совсем. Потому что времени на банальную моральную подготовку не остаётся, а перед глазами сразу кучерявое наказание — оправдывает знак зодиака свой раз за разом.       «Блять», — такое смачное, красочное, со всем эмоциональным спектром.       И больше в голове не остаётся ничего — Антон буквально лежит голым, бессовестно покачивая ногой в воздухе. Ублюдок.       Арсений игнорирует не успевшие растаять снежинки на плечах пальто и его само, чтобы предоставить возможность бессовестному актёру избавиться от него самому, разувается, путаясь в ногах, и за пару шагов оказывается совсем близко, так, как сегодня ещё не был. Чуть ли не падает на край треклятой кровати, хватает Антона за горячие плечи и всматривается в мутные глаза. В них сейчас всё — от той любви, о которой он молчал почти всегда, до обычного желания.       — Таких пидоров, как ты, Шаст, свет не видывал, — уже цедит сквозь зубы, снимаясь с ручника. Безжалостно мечется губами по открытой шее, прикусывая кожу с неконтролируемой силой, чтобы каждый отныне знал, что он его, а руками бока сжимает в попытках согреть. — Сука, чтобы я ещё хоть на день тебя оставил.       Всё это уже больше смахивает на бред лихорадочного, но а кому сейчас легко? Точно не им. Арсений ведёт губами ниже, оставляя синяки, где только получается, и перехватывает худые запястья, чтобы положить себе на плечи в немой просьбе: давай, действуй, покажи, что всё это не зря, что я нужен тебе так же, как ты мне.       А, как выяснилось, Шастун ему нужен смертельно.       А сам Шастун погибает тотчас — Арс перед ним настоящий. Красивый, безупречный, родной. Ну невозможно ведь отвлекаться, никак. Попов, вон, даже на раздевание не отвлекается.       — А я точно знаю ещё одного такого, — кое-как проговаривает, потому что в собственных стонах утопает. Жаркие губы из него душу вытягивают, оставляя болезненные следы, но на них ему откровенно наплевать. Рёбра холодеют под совершенно окаменевшими пальцами, разгорячённую кожу прожигающими словно. — Ай, блять, Арс, ты ледяной. Хоть бы… хоть бы разделся, кошмарище!       Хмурится, но пальцев не убирает. Не смеет даже. Поднимается на острые колени и позволяет своими руками руководить — пускай кладёт, куда вздумается, Антон сейчас безотказный до неприличия. Да и о каком приличии речь?       Он рывком стягивает увесистое мокрое пальто с чужих плеч, параллельно роняя челюсть на пол. Хитровыдуманный Арсений даже сейчас его контролирует, правила антоновой игры под себя переделывая.       На нём сейчас такое безобразие красуется, что даже жгуче стыдно за то, что Антону, еб его мать, нравится. Шастун сейчас так жалеет, что нагой перед брюнетом стоит, потому что от видов ремешков чёрной портупеи возбуждение скрывать не получается — невооружённым глазом всё видно. Да где он её взял вообще? Откуда? В сердце вдруг колючая ревность закрадывается, потому что сам Шастун такой вещицы у бывшего-вновь-прибывшего не наблюдал. Ну и с кем это он её использовал, а?       — Арсений, это пиздец полный… — только и может пролепетать, проводя пальцами по искусственной коже, потому что поражается тому, насколько же Попову идёт всё: и нагота эта половинчатая, и порнушная до ужаса конструкция портупеи, и даже следы от его собственных зубов на ключице. Они, к слову, нравятся Антону больше всего. Как же, сука, Арсений хорош. — Заболеешь — я тебе уебу. И коленкам твоим тоже пизда.       Антон накидывается на чужие губы, словно пёс голодный. Будто бы не он целовал их же пару часов назад, словно Арса у него отберут вот-вот. Мажет губами обессиленно по всему чужому лицу, куда только попадёт, как в бреду шепча его имя между каждым прикосновением, и столько этой болезненной любви в них обоих, что нет ни единого сомнения — даже если сегодня остановятся, завтра же приползут друг к другу снова. Инь и ян, блять.       Ему действительно нравится то, что делает Арс — и это хуже всего, потому что от этого его хочется и осыпать поцелуями с ног до головы, и замучить до смерти. Антон пока не уверен, какое желание сильнее.       — Не знаю, для кого ты её купил, но точно уверен, что пока не хочу снимать с тебя эту хуйню, — будто в наказание, хоть почти без преступления, сильно царапает напряжённый живот ногтями, а затем мокрыми пальцами поддевает карманы, изгибаясь и бесстыже толкаясь бёдрами ровно в чужие, в тесную ткань облачённые. — А джинсы сними уже нахер.       Не признаётся, но любит каждую пару рваных джинсов в гардеробе Попова, он их все наизусть знает и отличить сможет запросто.       От вида обтянутых в узкую джинсу икр в совокупности с кожаным украшением в животе разом оживают все бабочки.       Шастун готов рыдать от любви и ненависти к тому, кто его довёл до изнеможения. Он же здесь изначально для этого — быть жертвой. Говорить нежности вслух сейчас — не то, не про них. Антон в пропасти, в голове фейерверк из чувств, пока Арс, зацелованный и полуголый, на него этими своими глазами смотрит. И Шастун в шаге от катастрофы.       Уже полураздетому Арсению льстит сейчас каждое несказанное слово и вдох — от широко распахнутых глаз до такого откровенно неприкрытого возбуждения — и последнее будто изнутри согревает. Шаст перестал стесняться, позволяет себя, такого редкостно честного, смелого, утопающего в чувствах, разглядывать по миллиметру.       И, признаться, Арс готов скакать, будто ребёнок, от такой яркой реакции — ему всегда они были важны от Антона, будь это безобидная выходка для новой истории или же что-то новое в постели — и он знает, что проигрывает. Уже проиграл. Он проиграл всё до гроша, отдавшись в руки выдуманному хозяину, знающему его слишком хорошо. Отдал и руку, и сердце, и душу, и тело. Всего себя, ни о чём не жалея. И знает, что не зря, раз с пухлых губ аж полное имя слетело.       Арсений в бесконечных поцелуях теряется — знает все его предпочтения во всём, и обычно на долгие нежности Шаст никак не разменивается, он бежит вперёд паровоза, торопится ухватить максимум, просит спуститься ниже.       Сейчас и тут всё изменилось. Сейчас он губами обветренными — стоило не видеться, снова про гигиеничку забыл — по лицу растекается, заменяя слова о любви этим. Да даже здесь они не похожи: Арсений же романтик ужасный, ему лишь бы поэмы о чувствах сочинять, он о своей любви открыто твердить готов каждый день. А Антон это сказал-то от силы раз десять за всё время, но его не винит никто — Арс знает, что он любит совершенно по-другому, но любит же, а большего ему не надо было никогда.       — Угомонись, родной, от ревности лопнешь ведь. Твой я, слышишь? И хуйня эта, как ты выразился, для тебя, и весь я, — игриво, самым порнушным тоном протягивает слова, не осмеливаясь глаз оторвать от пальцев, завороженно проходящихся по животу. Его ведёт сильнее нужного, поэтому приходится всё-таки за плечи держаться. — Между прочим, обижаешь. Я это прикупил нам на пятилетие, хотел тебе ночь интересную устроить, а ты!       Даже приближённо этот тон обиженным назвать трудно, но Арсений точно пытался. Он отлипает от вы(м)ученных плеч, стягивает скинни безо всякой грации и больше не берёт в кредит ни секунды, иначе с ума сойдёт окончательно. Антон здесь, сейчас, не по телефонному проводу в ухо дышит. И это убивает — то, что он так запросто позволяет заледеневшие ладони о свою душу греть. То, как сильно светится рядом. Как с готовностью потерпел крах всех успевших выстроиться стен.       А Шастуну только и остаётся беспомощно цепляться за смятую простынь. Словно это его хоть как-то в здравом сознании оставит. Арсений абсолютно целенаправленно с ума сводит искренностью в обычном «твой я», будто сакрально просится обратно в пристанище, умоляет разрешить ему снова попасть туда, глубоко под рёбра слева, и не пустить его — незаконно совсем, и потому всё, что может выдать Антон сейчас — простонать ещё несколько надломленных «мой». Он — антоново божество, Шаст ему своё сердце продал, и от непревзойдённости слепнет.       Арсений толкает его лопатками в матрас, вынуждая лечь и совершенно не принимая никаких возражений, а сам нависает над ним, с секунду издевательски в зеркалах души копается. В зелёных сейчас — покорное желание, затапливающая любовь да искры. В голубых — демоны пляшут у костра, и утопить никак не выйдет: они плавать умеют.       Он, прогнувшись в пояснице с завидной пластичностью, в одно движение спускается ниже, располагаясь на длинных ногах. Улыбочки дурацкой не сдерживает, опухшие губы облизывает с приглашением да бесцеремонно скользит ладошкой по изнывающей без внимания головке Шастуна. Тепло согретой ладони к теплу — липко, приятно. Арсений вообще сейчас самый чувствительный в мире. Конечно, год самому справляться. Он не торопится никуда, ведёт плавно вверх-вниз, не переставая в глаза с вызовом смотреть — отвернётся или нет? — надавливает большим пальцем на впадинку уретры, а после резким движением скользит ниже, нарочито сильно сжимает основание, даже сейчас не избавляясь от своей вредности, цепляет ногтем выступающую венку с безупречно отыгранным взглядом а-ля «не рассчитал». Актёр хренов.       Отдача от Шаста ложится ватой на уши, и теперь очередь другого осознания — как же он скучал не только по нему самому, но и по близости с ним. Партнёров до Антона было достаточно, но Арс ни разу не сомневался в том, что секс с ним — самый лучший, как и разговоры.       — Только у меня нет с собой ничего вообще, Антох. Вдруг Ваша Светлость побрезгует, небось, напридумывал себе всякого? — ну сука же. Арсений самая настоящая стервозная сука, каких больше нет, не переплюнет его никто. Он прекрасно осознаёт, что доиграется когда-то, но в этом вся прелесть. — В таком случае, могу предложить вам услуги самого лучшего рта Санкт-Петербурга. Для вас акция — нахуй не пошлёт даже, весьма наоборот. Чего ты хочешь сегодня, мальчик мой?       Интересно, а по чьим меркам этот рот стал лучшим в Петербурге? Волной накатившая ревность заставляет краснеть уже не только от смеси стыда и возбуждения, и Антон с трудом подавляет в себе желание задать вопрос обладателю самых неприличных губ. Зато с намерением проучить порнушника даже не собирается бороться — наглец должен быть наказан.       — Чё, серьёзно ничего не взял? Просто… просто у меня было, извини, — округляет глаза и со всей найденной в себе серьёзностью говорит, виновато-испуганно смотря на Арсения, что замирает, словно от пощёчины вздрагивая, когда это слышит. Антон от этой картины не выдерживает и шумно прыскает в ладонь. — Расслабь булки, звёздный, я пошутил. Бля, Арс, да хули ты виснешь! Юмор понимать перестал?       Он вызывающе закидывает ноги на чужие ягодицы, скрещивая их для удобства, и не заботится совсем о том, как тот нагружен теперь. Пускай терпит, он заслужил, учитывая, как слабовольно сейчас Антон под его цепкими лапами извивается, отдаётся полностью, кое-как забивая и забывая о стыде, но уж наверняка позабыв про то, как ему этот город со всеми улицами и районами казался одиноким.       Шастун сейчас под чужой нежностью рвётся, как рвутся все его принципы и запреты, по швам. А может быть, находиться вдвоём в его кровати-полуторке и есть их единственный выход?       Арсений ещё с минуту всматривается в самое бесстыжее лицо на планете — только Бог знает, как дыру не прожигает, — и уже потом со всей душой впивается в чужое бедро ногтями. Шутник хуев, поглядите на него.       — Шастун, да пошёл ты нахуй, блять! — обиженно прикрикивает, от возмущения едва ли не давясь. Ох задело самолюбие, ох задело, хоть и виноват сам. — Было, сука, у него, вы посмотрите! Сам и дрочи теперь, вон, пускай дают те, с кем было. Шутит он. Пидорас.       Метровые ноги с себя Арсений сначала скинуть пытается, всем видом показывая, как его утончённую творческую натуру задели, но быстро успокаивается — ну, как успокаивается, лишь откладывает эту затею на далекое потом — и резким рывком подтягивает его ближе, чтобы снова сверху нависнуть да в губы эти самые ужасные впиться. До пошлого рвано, шумно — Арсений Сергеевич, где же весь ваш трепет растерялся? А он знает где. В словах тех самых — Шастун душу продаст за что-то, что хочется, но вслух не говорится.       Казалось, у него кинк на злого Арсения, честное слово, иначе объяснить его вредность невозможно. И все эти невысказанные желания Арс понимает и принимает без лишних слов. Нелепо раздевается до конца, уперевшись лбом в худое плечо, и ложится на спину рядом.       — Мне не хватало таких видов. Ты всё-таки такой красивый, mon cher, — и за этим искусным французским сейчас кружит толстый словарь матерных слов, которые застряли в горле. Арсений любит смущать Антона откровенными высказываниями так же, как он его бесить. Баланс что надо, обзавидуешься. — Трахать-то меня собираешься?       И плевать уже на свои принципы — они же вдвоём им сожгли дотла, закрывшись в ванной.       Антон заглядывает в арсовы глаза, пытаясь понять — не шутит ли? — ведь какой из быдловатого Шастуна с несимметричным лицом и той самой родинкой, окрещённой Поповым «ужасной», в жопу, «мон шер»?       Тот лишь пуще прежнего багровеет, осознавая к тому же, что Арсений его сейчас словно раскрытую книгу читает, румянец видит да гордится собой наверняка. Несмотря на сковавшее всё тело стеснение, предвкушения в нём больше — голова кругом идёт от мысли, что сейчас, спустя год перерыва, у него будет секс.       Секс с бывшим. С Арсением.       С чувством полного превосходства Антон тянется до тумбочки, которую не открывал, кажется, всё это время, потому что сгрузил туда их прошлое — от распечатанных фотокарточек до вонючей вишневой смазки — и льёт сразу между ягодиц, устроившись внизу. Раздразнивает, усмехается, готовый вот-вот свести с ума. Шастун дразнится, а у самого уже звёзды — и нет, не Голливуда, — перед глазами мешаются с почти болезненным желанием. Разрешения он спрашивать после всего не намерен точно — ему можно всё, поэтому лишь закусывает губу, по-хозяйски укладывая левую руку на покрасневшее бедро. Два пальца скользят внутрь сразу до конца, без лишних формальностей, и он победоносно улыбается, не отрывая глаз от опухших губ.       Антон старается растягивать неторопливо, хоть внутри всё кипит, то и дело ножницами раздвигает пальцы, а демоны так и пляшут — это заразно. Арсений всегда был отзывчивым донельзя, это крышу сносило без шансов.       Первым толчком он выказывает своё «выбесил» — сразу грубо, сжимает бёдра до будущих синяков, точно подначивая коснуться пальцами огня. И уже хорошо. Такой Арс вымощен исключительно его руками, ведь ни в чьих других он не был, поэтому голова начинает кружиться ещё сильнее.       Шастун оплетает пальцами тонкие щиколотки, закидывает ноги себе на плечи, смазано целуя, до упора толкается под шумный выдох — надо же, не забыл то, что изучал с такой страстью, — и сам стонет в унисон от того, как Арсений услужливо сжимает его легкой пульсацией. Сейчас новые соседи наверняка узнают о тихом и воспитанном Антоне много нового, всё больше и больше с каждым звонким шлепком. Тихий и воспитанный убирает мокрые ладони с бёдер на запястья, ведёт немного выше, чтобы сплести пальцы, и вдавливает кисти в скрипящий, выгибающийся — непонятно только, сильнее ли, чем спина заведённого до предела Арсения — матрас.       И крепче, крепче, крепче пальцы сжимает, потому что от Попова сейчас зависит, как диабетик от инсулина — умрёт, если того не будет рядом.       Антон издевательски замедляется, когда изнемогающие стоны становятся на тональность выше и громче, затем совсем замирая, и оставляет около кадыка яркий след от зубов с мысленной ухмылкой. Интересно, как будет оправдываться перед Серёжей и всеми остальными.       Арсений приторно-сладкий, с дерзкими нотками жжёной карамели, марципана и табака, осевшего от поцелуев, им надышаться нереально попросту, нереально не любить сильнее, чем секунду до. Эта сумасшедшая любовь только растёт в геометрической прогрессии сквозь года.       В руках Шастуна сейчас всё — выученное наизусть тело, контроль, опьяняющая власть, являющаяся самым главным стимулом продолжать остервенело двигать бёдрами, прикусывать мочку уха, сжимать рукой шею, пока уши закладывает от бурлящего адреналина вперемешку с вскриками.       По его идее, такая грубость должна была оказать эффект «наказания», но этого не происходит — Арс по непонятной причине возбуждается только сильнее, активнее подаваясь навстречу.       Всегда до одури нежный ромашковый мальчик с такой неистовой грубостью его придушивает и со скрипучим матрасом ровняет, что у Антона самого перед глазами не только его звёздный, но и звёзды рассыпались по своим космическим местам. Он во весь голос стонет, смотрит перед собой и не может сконцентрироваться ни на чём: потерянными изумрудами плавает от мутно-синих, почти чёрных глаз к лебединой шее, по любимым родинкам на плечах, по бледной груди в чёртовой портупее, упругому животу с заметным рельефом пресса. Неужели он и правда вообще обратил внимание на провинциального Шастуна?       Антон двигается всё резче и быстрее, пока это не переходит в откровенные пытки — в таком темпе долго продержаться невозможно, в глазах темнеет от удовольствия, так что Арсений вырывает свою руку из оков, чтобы, кое-как подстроившись под их темп, начать водить по собственному члену.       Арса во время секса Антон считал отдельным произведением искусства, как и сейчас: к мокрому от пота лбу липнет идеально прилизанная гелем чёлка, пальцы блуждают туда-сюда, а губы до пошлого раскрасневшиеся. Антон давится собственным стоном от мыслей о том, что это всё перманентно его, и, не удосужившись даже выйти, кончает одновременно с уже разморённым Арсением.       Шаст вдруг ловит себя на совершенно дурацкой мысли о том, что кровати наверняка досталось, а он ведь только сегодня постельное поменял.       — Я люблю тебя, Шаст, очень сильно люблю, — бормочет, перекатываясь на живот, в губы тихо, но по ощущениям — кричит на всё пространство квартиры. Столько жить без возможности это в лицо сказать, с ума сойти можно. — Больше всего на свете, наверное даже. Нет, без наверное, я ничего так не полюблю, как тебя, мудака.       — А я тебя ненавижу, пиздец как ненавижу, — тяжело выдыхает, убирая с себя мокрые пальцы. «Я тебя ненавижу, но никуда, блять, не хочу отпускать, не бросай меня». Как же правильно и совершенно неправильно одновременно. — Не зарекайся, Арс.       От уверенных и твёрдых «люблю» прямо в губы становится только хуже — Антон, наконец, осознаёт, сколько всего только что натворил. Хочется скинуть чужое тело со своего липкого, завернуться в одеяло и уйти дымить на балкон, обдумывая всё произошедшее.       Но нельзя. Нужно о чём-то сказать? Предложить остаться на ночь? Или Арс и сам хочет остаться? Почему он вообще чувствует себя так, словно Арсений до этого вечера был ему не знаком? И он, вроде как, готов к худшему — к тому, что брюнет сейчас сходит в душ и уйдёт, к тому, что они не спишутся и не поговорят об этом, не созвонятся, к праведному гневу Позова готов. Ладно, к последнему он не готов нихера.       А Арсений, не услышав того ответа, который так хотелось, в котором он так нуждался, усмехается только — забыл совсем, как больно любить Шастуна-молчуна. Правильно, но больно до краёв, потому что его не научили ни сам он, ни Арсений, ни сцена. Он любит по-своему, и о большем просить не стоит, но это не отменяет того факта, что больно. Хотя, может, Арсений просто одержим неостывающей идеей заставить всё вокруг сиять не меньше?       Ему говорят не зарекаться, надо же. Только вот говорят, не особо задумываясь о том, что он уже так зарёкся, что до конца жизни хватит. И любит всё так же сильно до невозможности, несмотря на все колкие слова, неурядицы да ссоры.       Они влипли. По уши вляпались друг в друга без инструкций к дальнейшим действиям.       Арс ещё раз пробегается глазами по побледневшему лицу, после чего ложится на спину рядом, скрестив на груди руки.       В нём сейчас только надежда на то, что Шастун его не выпроводит с дурацкой благодарностью за вечер, а позволит остаться, ведь если Арс вернётся домой — хотя какой там дом без звона побрякушек на квартиру, — сейчас, то одиночество его с головой на дно утащит. Нельзя, не сможет, не вывезет больше. Только не сейчас. Может, через часа полтора.       — Я в душ, наверное, — от нервов Антон сглатывает вязкую слюну, уводя глаза куда-то вбок. Куда-то, где нет этого изучающего и обеспокоенного до жути чужого взгляда.       От тона, граничащего с вопросительным и вырывающего из раздумий, тянет истерически засмеяться в голос — Шаст сбежать хочет от него сейчас, да и абсолютно точно сделал бы это, не будь они в его же квартире. Он кивает медленно, с прищуром наблюдая за сменой антонова настроения, и не шевелится совсем, кажется, не дышит даже до тех пор, пока Антон в ванной не закрывается.       Антону-то просто страшно, что сейчас Арс начнёт давать заднюю, и он мысленно считает до десяти, чтобы усмирить волнение. Потому что любовь — а это точно она, сомнений нет, не справился и не смог от неё избавиться — к звёздному сильнее, чем желание жить дальше в одиночку, не прощая. Потому что это не любовь живет в Антоне, а Антон в ней.       Актёр исключительно погорелого театра лежит так ещё пару минут, стягивает с себя кое-как свою же выдумку, откидывая её куда-то на пол, пока из ванной не начинает доноситься шум воды, и лениво сползает с кровати, которая сегодня впервые жила настолько бурной жизнью. Столько непоняток между ними не было ни разу за все годы — теперь непонятно вообще ничего, от того, где ночевать, до того, кем же они друг другу приходятся. Он шаркает босыми ногами по паркету и без стука входит в душную, как и вся обстановка сейчас, комнату.       — Ну так, а дальше что? Переночевать хоть позволишь остаться? — хмыкает Арс, закрывая за собой дверь ванной. Антон за стеклом душевой напоминает попугая с колокольчиком, такой же взъерошенный и потерянный. — Я бы не просился, но, кроме телефона с ключами, не взял нихера, на такси нет, а пешком холодно.       Он знает, что в любом случае Антон бы его не прогнал, даже если бы кровными врагами в народе считали. Поэтому спрашивает скорее для личного успокоения. Ну или чтоб поиздеваться лишний раз — пока не решил.       Арсений терпеливо выжидает тянущееся молчание, опирается поясницей об холодную раковину да смотрит безднами своими.       Смотрит, смотрит, смотрит. Поглощает.       Оглядывает всё, засматривается на каждую мелочь: силуэт за тысячами капелек на стекле, на одну зубную щётку в стаканчике, на бедолажный коврик, на висящие вещи. Во всём этом — он. Неряшливый Шастун, так сильно зацепивший собой на первом курсе, что до сих пор в сердце занозой.       Он молчит, но в этой тишине Антон слышит больше, чем нужно. Ну что за детский сад? Потрахались — помолчали. Воздух, казалось, накаляется ещё больше, и Шасту дышать становится труднее. Но потом Арсений берётся за свои нюансы, срывая с губ недоумённый вздох.       — Шаст, а это мы чему начало-то положили? Ты не подумай, что я переспать приехал, чтоб допрашивать, не, но тебе ведь тоже ответы нужны, так озвучь их нам обоим, — громко, слишком чётко, чтобы перебить всю волнительную дрожь в голосе. Арсений отмалчиваться не умеет и не собирается — леща схлопочет, злобные крики выслушает, но до правды доберётся, дотошный он ужасно. — Что завтра будет, а, любимый мой? Мы созвонимся, чтобы назначить свидание или друг друга заблокируем снова? Что будет-то, Антош? И да, давай быстрее, я тоже в душ хочу.       — Я не настолько сука, Попов, — закатывает глаза, жалея, что этого сейчас не видно. Разве он умеет отказывать? Нет, не так. Разве он может отказать Арсению? Спать без объятий, вечных закидываний ног на бедро и утренних бесед о том, как же кошмарно Антон болтает во сне — невыносимо. И он так по этому всему скучал, если честно. — Оставайся конечно.       От наверняка пристального взгляда спасает замыленная дверь душевой кабинки. От вопросов о будущем, выбивающих землю из-под ног, не спасает абсолютно ничего. А искреннее «любимый мой» заставляет о годе разлуки забыть. Между самой жуткой казнью и именем того, чьи следы гордо, подобно орденам, носит антоновская шея, стоит знак «равно».       — Я не знаю, Арс, — Антон выключает воду, ещё пару секунд наблюдая, как последние капли разбиваются о кафель. Он впервые настолько растерянным себя под властным взглядом ощущает, потому что правду говорит — не знает. Антон и правда всепрощающий идиот. Почему бы не попытаться вернуть всё обратно, капроновой нитью к себе Арсения пришив? — Хочешь свидание — веди на свидание, я не против. Только за твой счёт, если куда-то в люди хочешь сгонять, я пиздец зашиваюсь. И не командуй, это все ещё моя квартира.       Арсений себя идиотом законченным чувствует оттого, что улыбаться никак перестать не может. Ни когда Антон, конечно же, лишь для вида, небрежно отмахивается от свидания, ни когда он ёжится под цепким взглядом, скорее хватая полотенце, ни когда разглядывать начинает, будто не успел насмотреться.       Шаст ответов не даёт, он их не знает, но винить его нельзя — сам-то Арс не лучше. Два сапога — пара, а каждой твари по паре необходимо, значит, всё стабильно сходится. И больше всего в их ситуации смешит то, что другие им не подойдут, они как пазлы, только друг для друга. Честное слово, хоть парные подвески на магнитиках покупай да с ними в ЗАГС иди.       Арсений заставляет себя не зависать на опухших губах, поэтому почти неловко отворачивается к душевой, держась за дверцу, лишь бы не поскользнуться — сломанной головы в театре ему никто не простит.       Каждое событие связано друг с другом. Даже если нам так не кажется, всё переплетено между собой гораздо крепче, чем ожидается. Любые события — незначительные, о которых мы забываем через пару минут, и меняющие судьбы — они связаны, одно влечёт другое, а другое порождает собой третье, и так по бесконечному кругу. Об этом Попов забыл напрочь, добровольно подписав соглашение на попадание в невидимую паутину, которую отныне и навсегда не распутать больше.       Залатать дыры, продолжить всё по-другому — да, но распутать уже не выйдет. Эту крошечную деталь он упустил.       Антон поднимает глаза, сталкиваясь всё с тем же взволнованным взглядом, но через стекло, и спускается ниже. На груди Арсения всё ещё красные полосы от портупеи горят, чем вызывают совершенно дурацкую улыбку и желание прикоснуться к чужим губам ещё раз — чувственно, нежно. Он кивает кому-то и с набатом бьющим «скажи ему» в ушах собирается выйти отсюда быстрее. Уже за дверную ручку держится, когда всё же решает обернуться.       — И да, Арс. Я все ещё тебя… — всегда приторное слово на языке внезапно горчит, брыкается непокорно, заставляя стиснуть зубы и сделать небольшую паузу. Что-что, а признаваться в чувствах он никогда не умел: ни маме, что ждала каждого «люблю», словно праздника, ни друзьям, ни, тем более, бесоватому ангелу, что застыл в дверцах старенькой душевой кабинки. — Люблю, уебок. Ты же это хотел от меня слышать? За этим приехал? Но это вообще ничего не значит, не обольщайся, понял? Ща полотенце тебе занесу.       Ничего сказать не даёт — нужно будет, ответит позже — и наконец выходит из жаркой комнаты за обещанным полотенцем.       И своим скомканным «люблю» оглушает похлеще самого мощного раската грома, словно удар головой о неприступный мрамор. Арс теряется от такого порыва, поэтому сжимает челюсть да в пол пялится — на Антона сейчас смотреть трудно физически. Новая волна подавленного истерического хохота накатывает, как приступ тошноты.       Вообще ничего не значит.       И тут он уже действительно не понимает, прячет ли Антон за этими словечками своё неумение говорить о чувствах или на серьёзных щах кидается своей правдой в лицо. Арсений слушает всё это, наверняка направленное на то, чтобы сделать неприятно, как удар током, с вымученной улыбкой и желанием ответить, но слова застревают в горле ровно в тот момент, когда Шаст закрывает за собой дверь.       Вошедший с полотенцем Антон заставляет испуганно вздрогнуть, и Арсений чуть ли не выскакивает из душевой прямо в руки. Может, так даже лучше. Он забирает полотенце одной рукой, другой не отпуская запястья Шастуна, наспех промакивает лишнюю воду, чтобы в следующую секунду притянуть того ближе, скрестив руки на шее. Будто бы так никуда не денется. В принципе, в данный момент так и есть.       Антон автоматически бережно берёт одной рукой Попова за талию, позволяет держать себя за запястье, а затем и втянуть в объятия, пока уголок губ вверх предательски ползёт, — Арс что, боится, что он сбежит? Ещё и говорить начинает ровно с того момента, на котором Антон закончил, значит, продумывал речь тщательно, готовился, как к выступлению. Так в духе Попова, если честно. Мёртвое море в чужих глазах не оставляет шанса даже ему, хорошо плавающему с детства, и он на дно идёт. Если ещё не там.       — Отчасти да, я за этим шёл. Не чтобы самолюбие потешить, Шаст, а потому что я от слов своих никогда не отказывался и не откажусь. Я тебя очень сильно люблю, — с паузами после каждого слова вторит самому себе, соприкасаясь с антоновым носом. Всё, вроде бы, уже так хорошо, но на душе скребут кошки. Стоять вот так с Шастуном — правильно. Не знать, чем всё кончится, — неправильно совсем. Он чешет кучерявый затылок, точно коту, и не сдерживает улыбки. — Завтра, значит, жди свидания, бедолажный.       «Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю», — с перезарядкой, прямо в окаменевшее сердце летят пять пуль. Шастун каждый раз забывает, как дышать. Это как с сигаретами — с непривычки голову дурманит пуще обычного.       «Я прошу — залечи мои раны», — вторит эхом пять ответных от собственного разума.       Он всё ещё не простил — едкое «у меня планы» всё ещё саднит, как свежий порез, периодически в голове всплывая, но Антон неизбежно вернётся, так или иначе. Примет, обязательно в каждое «прости» поверит. Сам того не ведая, пару лет назад очутился у живого фонарика глубоко в груди, там, рядом с пылающим сердцем, в клетке рёбер свой дом отыскав.       Как же глупо было весь этот год в безразличие прятаться, словно в кокон, наивно полагая, что это пройдёт само. Ничего не отвечает больше, молчит, но ответы выдумывать больше и не нужно — Арсений сам объятия разрывает, тут же упорхнув вглубь комнаты. Тяжело вздохнув и пытаясь привести мысли в какой-никакой, но порядок, тоже выходит, слегка ёжась от контраста температур. Из окон сквозит нещадно.       Арсений по пути к кровати поднимает пальто — почку чуть не продал не для того, чтобы вот так валялось, — вешает его на дверь, выуживая телефон, и по-хозяйски заваливается на правую сторону кровати. Вот так хорошо — лежать у него дома со знанием того, что худо-бедно, но тебя любят. Он должен же был быть счастлив, ведь любит и любим, тогда почему сейчас на плечи так давит чёрная грозовая туча?       Морщится от слепящего экрана, понижает яркость и заходит в самый пугающий сейчас диалог.

4:27

Серёженька, я позвонил Шасту… И не только позвонил… Мы переспали, бля

      Пальцы холодеют от переживаний и сжимают корпус телефона до побеления. Матвиенко не осудит, но отчего-то становится не по себе. Интуиция, предчувствие — зовите как хотите.

4:30

Сергуля:

Я убью тебя, Попов, еб твою мать

      Уголки губ нервно дергаются, и Арсений убирает телефон на тумбочку, оглядывая Шастуна в дверях.       Тот не сдерживает усмешку, когда видит, куда Арс переместился. Улёгся на половину кровати так вальяжно, словно у себя дома. И совсем не важно, что у любого из них «дом» там находится, где второй обитает, и никак иначе. Ещё и в телефоне зависает, нашёл же время, а? Антон головой качает, но ничего не говорит — по сути, прав не имеет на это, они ведь всё ещё пока друг другу никто.       Достаёт из новенького шкафа затасканную когда-то Арсением же футболку с символикой Марвела и безразмерные на вид пижамные штаны. Складывает в маленькую стопку их на комод в прихожей, а после поворачивает замки на входной двери. Попов, видимо, был так впечатлён обнажённым Антоном, что даже закрыть за собой не додумался.       — Арс, а мне как с этими пейнтбольными пятнами во всю шею ходить, а? Вампир, блять. Я тебе там на комоде футболку домашнюю и штаны положил. И то, и то чистое, если что, ты ж брезгливый, — сам себе улыбаясь, выключает свет и неуклюже заваливается на скрипучую кровать, оставляя горящим лишь светильник у металлического изголовья с чужой стороны. Лечь хочется неимоверно, слишком много всего за день навалилось, даже идти на балкон и с умным видом курить там лень. А ещё, он надеется искренне, что Арсению в голову не взбредёт туда выходить, потому что пепельницей уже третий день служит стакан с давно холодным чаем. Свою он навернул случайно. — А то дома прохладно, на улице тем более, а на тебе из одежды только пальто твоё и блядушные джинсы. Тебя убьют, если ты заболеешь.       Говорит вроде как про театр — Арсений ведь звезда непревзойдённая, но в этой обезличенной фразе больше личного «я беспокоюсь за тебя», чем могло быть. И пусть.       От одного вида такого домашнего Арса мурашки по коже. Тот тянется, чтобы по-хозяйски длинное тело сгрести в объятия. Антон, больше для вида, глаза закатывает, в душе ликуя — они всё ещё друг для друга так много значат, что от простых касаний горят. Он вглядывается в чужое лицо и никак не поймёт: это арсовы зрачки так любовью всепоглощающей светятся или бра так хорошо всё освещает?       Арсений молчит какое-то время, лишь прижимаясь ближе к двухметровому коту, и прокручивает все услышанное в замедленном повторе. Шастун такой актёр, вы поглядите, совсем натурально возмущается из-за оставленных следов, хоть в глазах переливаются всеми цветами радуги гордость с трепетом. А ещё он самый заботливый.       Многие на подобного рода высказывание покрутят пальцем у виска, ведь в частой брани, закатывании глаз, оставленных футболках и резких движениях трудно разглядеть нежность, но для Арса это в буквальном смысле любовь. Это то, как нужно к нему относиться, но только одному Антону.       Он вообще не представляет, как позволил ухаживать за собой такими способами, но жалеет ровно ни о чём. Знает, что любят, и этого более чем достаточно. С Антоном невероятно спокойно, даже когда хочется посуду бить от злости, потому что оба знают, что скоро будут мириться самыми разными вариантами; с ним чувствуется самая крепкая опора. С Антоном хорошо до покалывания в пальцах, будь они в навороченном ресторане или в чужом подъезде с полупустыми бутылками. С ним дома.       — С гордостью ходить, Шаст, с гордостью. И вообще, как будто я забыл, что каждый раз ты меня без них не выпускал, — Арсений хитро посмеивается с забавным прищуром, крепче жмётся к ненаглядному своему, ведёт подушечками пальцев по выступающим позвонкам, полностью растворяясь в этом всем. Дышать легче становится. — Вырубай папочку, тебе эти блядушные джинсы нравятся больше, чем в Фифу рубиться. Но спасибо за заботу, милый мой.       И под этой заботой Попов столько всего в виду имеет, что трудно определиться. Знает ведь, что о театре Шастун думает далеко не в первую очередь, гадать даже не придётся: если перед преподавателями или кем-либо ещё Шастун врал так, что Станиславский кричал: «верю!» — то с Арсом никак не прокатывало, он его считывает всегда.       Арсений ёжится, с концами отгоняя накатившую тревогу, и чувствует, как мурашки бегут по коже от дыхания на плече. Без этого всего сердце кровоточило, ведь ему не хватало такой значимой детали. А сейчас есть всё. Тепло. Хорошо. Нужно.       «Любой мой выбор будет правильным, если он в твою сторону», — хочется выгравировать на своих невидимых крыльях, чтобы каждый раз, когда Шаст позволяет им расправляться, ему это показывать.       Он закидывает ногу на антоново бедро, накручивает непослушную русую прядку на палец и целует сначала в щёку, затем в нос и уголок губ.       «Если когда-то ты не сможешь прикоснуться ко мне, я совсем пропаду», — кричит каждый невесомый поцелуй.       — Куда соизволишь согласиться со мной пойти? Выбирай, ресторан, галерея — всё что угодно для тебя, — Арс шепчет, чтобы не спугнуть витающее в воздухе счастье — запуганное такое, затравленное, но счастье. — И проводишь меня тогда до дома, я тебе хоть пару косарей дам, раз зашиваешься. На карту закинуть не успел просто, и не спорь, пожалуйста, не хватало ещё, чтоб ты у меня голодающим ходил, как не актёр, а шут. Хотя… сходство определённо есть.       — Так ты реально прям завтра хочешь? Ну, на это… свидание типа. Просто завтра столько всего сделать надо… — Антон делает максимально задумчивое лицо, словно вспоминает свой забитый под завязку график, однако из дел на завтрашний выходной только сварить завалявшиеся в морозилке пельмени и поиграть наконец в старенькую колду под сопровождение новых рэп-альбомов.       Да кого он обманывает? В значимых планах только один имеет право на существование — попытаться дать шанс мальчику с родинками на щеке, всё остальное он выдумал. Арсений ведь ещё и с его мнением считается, переживает, как будто никогда свиданий у них не было раньше, как будто всё с самого начала.       Поход с Поповым в галерею кажется чем-то из ряда вон. Они как-то уже пытались — Арсению так хотелось приобщить своего левобережного к культуре, что он потащил его в единственный выходной до галереи, с бесконечно влюблённым видом вещая о той или иной картине, которую, между прочим, «не рисуют, Антон, а пишут!», но Шастун из всей многочасовой лекции запомнил только тембр глубокого голоса человека, как сильно преданного искусству, так им одержимого. Арсений сейчас на него смотрит, как никогда не смотрел. Выжидающе, словно боясь, что он сейчас передумает, скинет со своего тела чужие конечности, скажет, что не хочет, передумал, не доверяет.       И он в этой блядской покорной синеве сжигает свои «если» и «а вдруг» к чертовой матери. Им вместе от края до края, а он все ещё сомневается, боится, потому что чужая улыбка режет беспощадно, напоминая о тех днях, когда в кромешной темноте лежал, пытаясь её свет забыть.       Им бы не пьесы ставить да проделанной работой любоваться, а смотреть почаще на свою жизнь, как много всего они упустили, как много не говорили нужного. Шастун в принципе не понимает, как такого чувственного Арсения к нему пригвоздило намертво, он же молчит обо всём, что чувствует, что не чувствует. Хочет сказать: я люблю, не уходи, поцелуй ещё. И всё. И дальше не заходит.       — Короче, Шаст, днём ты переносишь свои великие дела, и мы идём ужинать. У меня душа поэта за год по романтике истосковалась, мне серо в мире без любви! — Арсений драматично прикладывает внешнюю сторону ладони ко лбу, пряча в этом жесте улыбку, и крепче жмётся к тёплой груди. — Только, пожалуйста, две просьбы. Во-первых, оденься прилично сам, чтобы потом мне не пришлось тебя раздевать и одевать заново. А во-вторых…       Арсений, не теряя грации, выпутывается из плена длинных конечностей и в одно движение седлает бёдра — теперь абсолютно точно без задних мыслей — ведь уверен, что только так Антон никуда не денется. Разглядывает детально каждую подрагивающую ресничку, робко, боясь не получить ответного, невесомо сцеловывает немой вопрос, затем снова возвращая внимание на плескающуюся зелень.       Глаза — зеркало души, и сейчас Арс надеется, что это правда, что они отзеркалят ту же любовь. Ладно, не ту же, хоть какую пускай, одной арсовой на двоих до конца дней хватит. На большее, в принципе, не стоит; успел понять, что словами через рот они не умеют, максимум по принципу — оральный секс, куда орать.       Попов снова прижимается к губам и тихо выдыхает туда же, даже не удосужившись толком отстраниться.       — Во-вторых, свети, пожалуйста, дальше, как светишь сейчас. Мне без тебя совсем темно, мальчик мой, — любовь из Арса сочится в открытую, причём даже оттуда, откуда не должна. Хоть в кредит давать, накопленной за год всё равно хватит. — Темно, холодно и пусто. Между прочим, даже не Питер описываю. Ты сильно устал, ляжем спать уже? Или хватит сил со мной пофантазировать о великом будущем? О нашем, Шаст.       Антон слышит эту чудаковатую просьбу, впрочем, под стать своему обладателю, и тут же улыбается, широко разводя уголки губ, так, что обе ямочки проваливаются моментально. Антон в принципе и ему одному, и ради него одного светит. Во всех смыслах. Кажется, даже противный дождь успокаивает свой пыл, подавляемый его улыбкой.       О будущем. О нашем.       Сердце Антона сразу же сбивается с привычного ритма, зачастив так, что где-то в лопатках становится больно. О будущем? Совместном? Боже, наверняка о совместном. Они же друг для друга скроены, это просто, как дважды два, а Антон всё ещё «четыре» получить не может.       Он вдруг часто заморгал, пытаясь сбить со своего лица это выражение вселенской обескураженности — почему ему так страшно? — и сделать вид, что он ничуть не удивлён арсовой решительности. Они вообще часто разговаривали о разном: Антона, начинающего с будничного и заканчивающего всеми существующими тайнами мироздания порой было не заткнуть, не зря ведь Арс навечно заклеймил того «болтуном».       Антон машинально поправляет вьющиеся на лбу кудри и смотрит ему в глаза, выискивая подобие ответа, но ничего, кроме безумного влечения и пьянящей любви там не видит.       Интересно, а сам он любит Арсения или те самые звезды, что в его васильковых двух умещаются?       Невозможный, непрошенный, но его. Бесконечно его.       — Ну давай попробуем, фантазёр, — пытается вернуть свою фирменную улыбку на место, дабы не заставлять Арсения беспокоиться. Не нужно ему это, хочется если не закрыть, то хотя бы на время забыть о том, что случилось год назад. Поговорили ведь уже, вроде. — Успеем выспаться. Только это… Ты в таком положении останешься? Я не то чтобы против стулом побыть, просто спокойнее сиди тогда.       Шаст усмехается коварно, подушечками пальцев оглаживая широкую резинку слегка приспущенного белья, и резко оттягивает её сзади с расчётом на то, что она хлопнет Арсения прямиком по ягодичной мышце. Так и происходит. Антон не без удовольствия подмечает весь спектр эмоций на лице партнёра, не сдерживая тихого смеха.       Смешной у них дуэт конечно, пускай бракованный — ну явно не друг для друга их всевышние силы ковали. Антон засыпает сам себя градом вопросов, везде ищет подвох с противными «если», «почему», «зачем», а Арсений отдаётся каждому из своих порывов, не задумывается, кажется, ни о чём, просто живет. Распускает свои крылья, даже если они кому-то доступ к кислороду перекрывают. И лишь одного не понимает, сам для себя выковырял одно немое «почему».       Почему Шастун остаётся с ним вопреки, почему остаётся, когда самому дышать нечем становится? Вот единственный вопрос, который он сам себе по ночам задаёт, но вслух — никогда. Это не нужно никому, так зачем?       Но, если уж совсем честно, теперь к этому «почему» присоединилось ещё кое-что. Перманентное чувство вины, навязчивая мысль о том, что теперь как раньше уже не будет, теперь Антон почти наверняка будет сжимать его холодные пальцы с мыслью, что другого раза не будет. Да Боже, даже сейчас у него в глазах прошлое стоит. Тревожное явно, беспокойное и жуткое — знать точно Арс не может, а с расспросами лезть не собирается, хоть и хочется. «Эй, Антох, а что ты чувствовал и как провёл год после того, как я тебя бросил, но не переставал перед глазами каждый день маячить?» На ум напрашивается только одно слово — ебланизм.       — Шастун, еб твою мать! Ну сколько можно, я тебя триллион раз просил, ну не делай так, ну оставь мою жопу в покое Бога ради! Ты зачем свои клешни тянешь? Вредность деть некуда? Ну так уж лучше лапай, я тебе не запрещаю! — он негодующе раздувает ноздри, легонько ударяя по предплечью. Что-что, а вот эти приёмы с резинками — ну кошмарище! Он даже помнит, как Оксана жаловалась на Лёху за такие фокусы с её лифчиками, а он понимающе кивал — для неё выделано, а для себя, как называется, до слёз. — Ты самое настоящее чудовище.       Остыв, хотя тут уже лучше будет сказать, выковав план мести, Арсений — ну как же иначе — крайнее предложение воспринимает как вызов. Возможно, это всё спермотоксикоз, а может, привычная вредность в голову ударила, но факт остаётся фактом. Он слабо кивает себе же, вкладывая в этот кивок сто и одно оправдание своему отсутствию совести, и рьяно сцеловывает смешки, пока руки по-хозяйски укладывают другие на бёдра. Выловив в потерянном взгляде всю молчаливую покорность, Арсений улыбается — Шастун ведь правда готов принять каждую, даже самую конченную идею, если она от него. Он как можно усерднее ёрзает, так и оставаясь глаза в глаза. Голубые стеклянные омуты, в которых наверняка бесы совокупляются, — в чистейшее, зелёное, зеркальное поле. И это правильно, да.       — Ты формулировку подбирай лучше, ненаблядный ты мой. Фантазировать с тобой я буду не в вопросах нашего будущего, а, не знаю, например, когда соберусь предложить отсосать тебе в театре, — Арс звучит, как и выглядит, максимально невозмутимо. Теперь гадай, годы актёрства это или просто сучность наружу лезет. — А вот обсуждать мы будем именно будущее. Будущее, которое только наше, Шаст. То, в котором есть я и ты, но не по разным концам Питера, а вместе. В том будущем, где есть одно сходство с настоящим — я бесконечно люблю тебя. Но учти, никакая любовь не убережёт меня от греха тебя придушить.       Он прогибается в позвоночнике, чтобы внаглую упереться ягодицами Шастуну в пах, а у самого крыша тихо шифером шуршит. Не подумайте, от собственной вредности. Вот оно, самое удобное положение для романтических разговоров молодёжи двадцать первого века.       Антон активно подставляет губы под пытки, пока всё это представление терпит покорно — «один-один», заслужил. Даже когда тот, Господь не простит их обоих, упоминает о возможных планах на минет в театре — откуда в нём, интеллигентном, эта невозможная порочность? Он же обычную водолазку «бадлоном» обзывает! — терпит, пускай дыхание и сбилось от одной только мысли об экстремальной выходке. Как подростки в пубертатном периоде ведут себя, ей-богу, стоило год порознь провести.       — Фантазируя о ближайшем будущем, я бы очень хотел поехать с тобой в Москву, чтобы наконец-то погулять на украшенной Красной Площади. Потаскать тебя по выставкам, Третьяковке, по Пушкинскому музею. Кто знает, может, даже заняться любовью у панорамных окон, — Арсений снова начинает ёрзать, протягивая каждую букву, точно мёд. Настоящий ли? Липовый. А сам задумывается, что это всё ведь очень даже выполнимо, найти только повод для поездки, разбить запрятанную копилку, и вуаля — пара роскошных, королевских дней в столице гарантированы. — А если брать ближе к тридцатому, то отметить Новый год в Воронеже, с твоими. Наверное, это странно — прямо сейчас разговор затевать об этом, но познакомиться с твоей семьей, как твой кто-то, а не просто сосед по общаге, было бы лучшим подарком. Со своими не получится, ты ж понимаешь, а вот Майя… Думаю, она хотя бы не утопит меня в Неве. Ладно, это я уже размечтался, не бери в голову. Лучше расскажи своё видение нас, давай.       На очередное ёрзанье Шаст не сдерживается, проигрывает, кусает губу и инстинктивно подаётся вперёд. Даже сейчас Арсений совершенен, в каждом жесте любовь читается, словно они оба на сцене. У Антона не только тело, но и душа пылает, искалеченная и залатанная одной и той же персоной.       — Я, конечно, не экстрасекс, но предвижу, что в ближайшем будущем, если ты прямо сейчас свою задницу не угомонишь, мы опять сексом займёмся, Арсень, — тихо и хрипло произносит, взгляда с чужих глаз не сводя. — Хотя, наверное, для тебя это не угроза нихуя. Ну, или я позорно спущу в трусы, но учти, я тебе этого не прощу и выгоню ночевать в падик, а там все углы обоссаны и ебнутые подростки-наркоманы тусуются иногда. Почитаешь им свою Цветаеву.       Он затуманенно смотрит на аккуратный анфас и отрывает руку от арсового бедра, попутно хватая того, непонимающего, за тонкое запястье и несильно прикусывает кожу на кисти, оттягивая её зубами.       — Так и скажи, что хочешь, чтобы мы переспали во всех публичных местах, — смеётся, а сам во всех красках представляет, как красиво они вдвоём смотрелись бы у того самого панорамного окна. Совершенно испорченные. Он ласково целует место укуса, проходясь по кисти большим пальцем. — Звучит классно, конечно, но у меня пока на твои столицы денег нет. Я даже не знаю, куда всё потратил.       На самом деле, он автостопом готов в Москву отправиться, лишь бы вместе, лишь бы с ним. Слушать Арсения, такого вдохновлённого собственными идеями, можно бесконечно долго, даже сердце сладко щемит. Он выше любого искусства, Антон ничего больше не признаёт.       А вообще, Шастун, на самом деле, был бы не против смотаться домой, соскучился по своим жутко, да только перспектива быть развёрнутым ещё на самом пороге не особо радостно маячит.       — Мамой её ещё назови, жених, бля, — Антон хихикает, а в мыслях прокручивает все возможные варианты такого знакомства. «Знакомься, мам, это Арсений — да-да, ты его помнишь, сосед по старой комнате в общаге, только теперь он ещё и тот, кто разрушил твои планы о внуках и пышной свадьбе, новости о которой твои подруги-сплетницы разносили бы по всему городу ещё месяца три». Женщина гомофобкой никогда не была, но одно дело — говорить о каком-нибудь актёре, внезапно совершившем каминг-аут, а если этот самый актёр — твой сын, то уже совершенно другое. — Или тёщей. Мой кто-то. Так тебя и представлю, Арс.       Голову назад опрокидывает с вызовом и ждёт. Ждёт реакции, хоть какой-нибудь, и на жениха, и на «кто-то». А сам видит в мутной синеве «не молчи, прошу», по слогам на оба глаза раскиданное. Он уже и забыл, каким Попов может быть эмоциональным, заставляя придумывать различные поводы его задеть.       Антон далеко не поэтичен, но любит сравнивать такого Арсения с огнём — изумительным, цепляющим, жарким. А сам он, словно мотылёк, притягивается раз за разом, хочет ещё и ещё, не боясь не то что крылья опалить — сгореть заживо.       — Я не знаю, Арс, я правда не знаю. У меня никогда не было какого-то определённого плана, что вот мы знакомим наших родителей, потом оба работаем в крутых проектах как два дохуя классных актёра, а потом расписываемся в каком-нибудь ебучем Париже, или куда ты там хотел?       Антон нервничает так, что материться начинает в три раза чаще, и возбуждение потихоньку спадает, оставляя после себя лишь терпкое, вяжущее послевкусие. Самому себе рот хочется заткнуть — то ли сигаретой животворящей, то ли все же теми же спасительными губами, что мгновениями ранее, — и не продолжать свой бессмысленный монолог, наверняка их обоих закапывающий в яму сильнее.       Лжёт, что плана никогда не было, лжёт откровенно, потому и опускает веки, потому что врать в самые любимые не имеет сил. Просто не может так быстро привыкнуть к тому, что тонкая рука вновь его опутывает, не отпуская к другим. Боится, что снова отпустит.       — Никуда я не хотел, Шаст. Слушай, пока мы не переругались, я домой пойду. Уже вон, сколько? Пять утра, да и Сеню кормить надо, — Арсений слушает себя с полным непониманием, что вообще творит. Испугался? Немного. Отвык? Много. — Нам обоим это надо.       Он поднимается с кровати под невесёлую усмешку — Антон прекрасно помнит его умение решать за двоих. Одевается молниеносно, бонусом забирает из шкафа розовую толстовку, потому что действительно холодно — ещё никто не звал повод вернуться холодом — и оборачивается.       Знание того, что Шастун уговаривать остаться не будет, цепляет какой-то из клапанов. Потому что да, он правда молча лежит и наблюдает с немым упрёком в глазах. И осознать это труднее, чем возвращаться сюда.       Хотя возвращался ли? Или просто вторгся без разрешения в чужой мир, чтобы точно так же уйти?       Арсений думает, что ему тяжелее всех. Антон уверен, что сейчас ему невыносимо куда больше.       — Ну, до завтра? — глухое подобие оправдания уже из коридора.       — Закрой дверь плотнее, Арс.       Арсений выходит из подъезда в гробовой тишине — казалось, что даже улицы замерли в томном неведении. Снег не хрустит под ногами, машины не проезжают мимо, одинокие люди не проходят с пустыми взглядами. Остался только он и замёрзшие руки. Наверное, заслужил. Наверное, не стоило вообще возвращаться.       Но тишину нарушает одно единственное уведомление.

5:23

Мой:

Арсень, я решил

хочу с тобой

      И два билета в Воронеж тридцатого декабря без обратной даты, высланных следом на почту, тому подтверждение. Хочет. И будет. Будет пытаться.

горький кофе к утру

сносились глаза, как подковы

не замечаю, как вру

себе самому про кого-то другого