Трое в башне

      Его с детства считали ненормальным.       Воспитатели обычно использовали слово «странный», остальные ребята — «психованный», а позже — грубое и неоригинальное «ебанутый». В целом, Сережа мог согласиться с ними всеми.       К четырнадцати годам он вовсю понимал, что видеть черные тени за своей спиной и в отражении зеркала, общаться с человеком, которого никто, кроме тебя, не видит, забывать отдельные моменты из жизни и слышать непонятные голоса — не просто ненормально, это симптомы серьезного заболевания.       Какого именно, сказать может только доктор, но, естественно, к такому доктору детдомовского парня не поведут. Куда проще отмахнуться — «странный, необщительный, вечно себе на уме». А если вдруг что произойдет, посадить на ночь под замок в пустой класс или лишить пары ужинов. И всё, проблема решена.       Сережа стал достаточно умен, чтобы понимать, что еще немного, и помочь ему будет нельзя. А это значило, что он должен сделать всё, что считает нужным, как можно раньше.       Поэтому он начинает готовиться к поступлению в вуз сразу, как понимает, что иного пути для него нет. А параллельно он придумывает программу, которая могла бы дать людям чуть больше свободы, чем есть сейчас.       Единственный, кто поддерживает его во всём, помогает не сдаться, не опустить руки, не реветь беспомощно в туалете, а просто продолжать работу — это Птица. Вернее, имени у него нет, но ничего более оригинального Сережа придумать не сумел. Да и похож ведь. Тоже с крыльями.       — Пока ты тут пускаешь слюни, — безжалостно кричит Птица, вынуждая Сережу сильнее сжиматься над раковиной, — кто-нибудь делает похожий проект! И сделает намного быстрее тебя, раз ты вообще не торопишься!       — Он и-и-итак сд-сд-сделает, — заикаясь от слез возражает Сережа, тщетно пытаясь успокоиться. Вроде не маленький уже, но на него опять накатила такая беспомощность, такое отчаяние, что выносить их — выше его сил. — Мне вс-всего четырнадцать, я н-н-не успею…       — Успеешь, если возьмешь себя в руки!       — Н-нет…       — Сережа, — снова зовет Птица неожиданно твердо, непривычно спокойно, резко становясь серьезным. От этого тона Сережу выключает, как по щелчку; он поднимает глаза и смотрит через зеркало себе за спину — туда, где стоит не-человек, отдаленно похожий на него самого. — Ты. Всё. Сможешь. Понял?       И все возражения смываются прочь вместе с водой, утекают, не оставляя после себя никакого осадка, потому что, когда хоть кто-то — пусть и воображаемый — так в тебя верит, не остается ни единого шанса проиграть. Тем более, проиграть без боя, сдаваясь, непонятно зачем.       Тем же вечером Сережа не спит — читает учебник под одеялом, подсвечивая страницы простеньким фонариком. Лампочки почти перегорели, свет совсем слабый, но Сережа не жалеет глаза — да и слишком уж интересно, не оторваться.       — Тебе бы поспать, — шепчет Птица.       — Нет. Надо дочитать эту главу сегодня, иначе потом собью весь график.       А график подготовки у него расписан на полгода вперед чуть ли не по часам.       — А если не ляжешь, собьешь режим, — ворчит Птица и шуршит перьями; Сережа замирает от невольного испуга. — Пять минут, и я закрою тебе фонарик крылом, понял?       Сережа расплывается в улыбке и продолжает читать так быстро, как умеет. Фонарик он выключает сам, ровно через четыре минуты и сорок пять секунд.       А за завтраком ему в затылок прилетает едкое:       — Эй, ебанутый, опять полночи болтал со своим выдуманным парнем?       Раздается громкий смех, и Сереже большого труда стоит не ответить им. В какой момент к шуткам над его проблемами с головой добавились шутки про ориентацию, он не уловил. Так или иначе, мальчишки не правы — его в принципе не привлекает никто. Не сейчас, не когда он слишком занят организацией своего будущего.       К тому же, у него есть Птица. Что еще может быть нужно?       В очередной теплый день Сережа сидит с учебником и тетрадью в клетку на скамейке во дворе. Почти все сейчас торчат либо в комнатах, либо на футбольном поле, но ему не отдыха и не до развлечений, нужно разобраться с особенно сложной системой шифрования.       — Ты еще не все учебники выучил? — насмешливо бросает Птица.       Сережа не поднимает головы, только привычно хмыкает:       — Нет предела совершенству.       — Думаю, в твоем случае он есть и давно достигнут. — Он опускается рядом. — Серьезно, что делаешь?       — Разбираюсь всё с той же системой.       Сережа не особо хотел тратить время, но всё равно ведь уже отвлекся; он принимается рассуждать, не отрываясь от вычислений, которые то и дело перечеркивает, а Птица молча сидит рядом и слушает. Или делает вид.       — Ой, подожди… — Сережа замирает, хмурится. — Точно же! Ну точно, я понял, где была ошибка! Правду говорят, хочешь разобраться — объясни другому… Спасибо, Птиц!       В ответ раздается растерянно-довольный смешок, и Птица привычно исчезает, а может, Сережа, увлеченный открывшимся решением, просто не замечает, как он уходит.       Постепенно Птица появляется всё реже, причем почти всегда — на улице. Понравилось, должно быть, греть перышки, и удивительно только, что он давненько не грозил ему крыльями. Зато он всё больше расспрашивает его о планах, о текущей учебе и, как ни странно, о других интересах тоже.       — Какие интересы, Птиц, — рассеянно бормочет Сережа в какой-то момент. — Ты же сам знаешь, у меня нет свободного времени.       — Нет, не знаю, — тянет Птица в еще большем замешательстве.       «Ну вот, — думает Сережа, — теперь с ума сходит человек из моей же головы. Это уже безумие в квадрате!»       В этой теории он убеждается, когда во время очередного диалога внезапно слышит искренне заинтересованное:       — Почему ты зовешь меня Птицей?       Сережа улыбается и смотрит на него. На секунду кажется, что в его лице что-то сильно изменилось, но что — непонятно.       — Уже лет… сколько, десять? Лет десять, как зову, а ты только сейчас решил спросить? Да и понятно же — крылья.       Птица хмурится.       — Какие десять лет, Сереж? Мы же только недели две, как познакомились.       Сережа фыркает. Не первый раз Птица подшучивает над его забывчивостью, но это уже совсем ни в какие ворота!       — Не знаю, что за шутку ты опять придумал, но она не смешная. Пойду к себе. Не иди за мной, — строго добавляет он и уходит, гордо подняв нос.       Сережа уверен, что ему мерещится тихое:       — Так меня бы всё равно не пустили…       Потом начинаются дожди, и почти целую неделю никто из воспитанников не высовывается наружу без необходимости. Сережа и рад бы посидеть где-нибудь в беседке, позаниматься на свежем воздухе, но беседок во дворе нет — только скамейки.       Что странно, Птица за всё это время не появляется ни разу. Обиделся, что ли?       В долгожданный солнечный день Сережа с нетерпением ждет перерыва, чтобы наконец-то выйти на улицу и посидеть на любимой скамейке, но, выйдя под теплое солнце, видит издалека, что его место кто-то занял. Хмуро подходит ближе, больше из любопытства, чем из желания ругаться, и — узнает Птицу.       Тот, заметив его, тут же подскакивает на ноги, подбегает навстречу, но замирает в шаге от Сережи и смотрит так пристально, что все слова застревают в горле.       — Привет, Сереж! — выпаливает Птица, нервно облизывает губы и вдруг принимается тараторить: — Я соскучился, я… приходил пару раз, но понял, что ты под дождь не выйдешь, а внутрь меня, естественно не пустили. Да и сюда вроде не хотят больше пускать, но слушай, я тут подумал…       — Стой, подожди, — перебивает Сережа, не понимая. — В смысле «не пустили»?.. Куда?       — Сюда, — честно отвечает Птица и улыбается. А потом — совсем неожиданно — протягивает ему ладонь и говорит: — Я, кстати, Паша. Давно надо было представиться, но мне так понравилось прозвище, что как-то не хотелось.       Сережа всё ещё ничего не понимает.       А потом мимо них проходят одноклассники и — господи-боже... — косо смотрят на Птицу. Вернее… Пашу. Самый отбитый из компашки, Денис, бросает насмешливое:       — Че, рыжий, нашел замену своему вымышленному бойфренду?       Паша меняется в лице и быстро находит говорящего острым взглядом. Тут только до Сережи доходит: глаза. Его глаза не янтарные, а голубые, почти такие же, как у него самого.       В какой момент это произошло?.. Паша сказал, что две недели, теперь уже три… А где тогда Птица? Почему вдруг исчез? Или… Или как…       Сережа отстраненно думает обо всём этом, сначала наблюдая за дракой, а потом отчаянно пытаясь разнять Пашу с Денисом. Всё заканчивается в медпункте, где Сережа продолжает думать, а Паша, несмотря на подбитый нос, выглядит безумно счастливым.       — Наконец-то узнаю, как тут что изнутри! — выдает он с таким восторгом, как будто попал по меньшей мере в Эрмитаж.       — Тут не на что смотреть, — буркает Сережа, понемногу приходя в себя и осознавая, что довольно долгое время болтал обо всём самом сокровенном со вполне живым парнем. Который — и это самое удивительное — ни разу над ним не посмеялся.       И, словно чувствуя на секунду закравшиеся подозрения, Паша разворачивается к нему, широко улыбается, подмигивает и выдает единственную фразу, которая все эти подозрения развеивает, как по мановению волшебной палочки. Или, скорее, как по велению правильно написанного кода.       — Вот станешь богатым и вложишь сюда столько денег, что будет не детский дом, а второй Эрмитаж!       Еще и мысли будто прочитал.       Вдруг Паша тушуется и продолжает, уже и вполовину не так уверенно:       — Так вот, я там начал говорить, пока эти еб… долбанутые не перебили. Я подумал… ну, я один у родителей, а они еще пару лет назад говорили, что было бы здорово, ну… знаешь… взять второго ребенка. Они, наверное, подразумевали мелкого, но я с ними уже поговорил, и они вроде как не против… Так вот, как ты смотришь на то…       Сережа слушает его и боится поверить, что это правда. Но тут прямо перед его лицом появляется Птица — теперь-то внешние отличия от Паши заметны, взять хотя бы крылья.       Впервые в жизни он и правда выглядит ненастоящим: мерцает весь, не отбрасывает тени от ярких ламп, сверкает нечеловечески золотыми глазами.       Улыбается едва заметно и, пристально глядя прямо на Сережу, твердо кивает. Потом едва заметно указывает подбородком на Пашу; Сережа машинально переводит взгляд, а когда снова смотрит на Птицу, того уже нет.       И отчего-то кажется, что больше не будет.       — …Что думаешь? — договаривает Паша и неуверенно прикусывает губу. — Я за себя скажу, что был бы рад. Очень. Даже счастлив, наверное!.. Вот.       Впервые за очень долгое время Сережа по-настоящему улыбается.