Графитовое солнце

чернобыльская зона отчуждения, май 1996 года. солнце тает в неспешно подсыхающих лужах — яркое, больное, вывернутое наизнанку. ветер качает прогнивший металл калитки, пестреют на заборах предупреждающие знаки. они не глупые, в отличие от упавшего сине-красного, травой заросшего. он к этой земле привязан, корнями прогнившими стянут — она его не отпустит. вереница деревенских домов тянется вдоль лесополосы, влечёт красным кирпичом труб и пустыми проёмами окон. разбитое стекло, шторка тюлевая колышется, подтёки почерневшие по крыльцу. на доске объявлений, — покосившейся и не крашенной с десяток лет, — почти что выцветшая листовка о пропавшем без вести мальчике. Витя её нагло срывает, пальцем портрет пожелтевший трёт. думается безразлично, что раз висит — значит, так и не нашли. да и не найдут уже, потому что нет больше ни деревни, ни жителей, ни пункта милицейского. одна лишь бесконечная, убитая выбросами зона, картинно поманившая пальцем. и ведутся ведь от безысходности, от дурости природной, хоть и страшно до впившихся в лёгкие рёбер. Вите тоже страшно — он гадает на сигаретах, мнёт бумагу заражённую, видит во всём параллели. вот и сейчас — сыпется в руках клочок истории от движения неловкого, стирает память и лицо замыленное. будто насмехается шорохом патруля позади, одиноким выстрелом и мыслью закравшейся. Витя оборачивается, ловит испуганным взглядом полосу периметра и понимает — назад ему не вернуться. сам не знает, почему вдруг так подумалось, пинает камешек мыском кроссовка. наверное, просто чувствует на подсознательном уровне гудящую по венам кровь, которую так не хочется расплескать по свеже-зелёной траве. вдыхает въевшийся так быстро под кожу запах — он непонятен, но зона им насквозь пропитана, до самого сердца горящего. ожидания, по правде, пока что разнятся с реальностью, а вместо атомной электростанции впереди лишь бескрайняя глушь. Витя задирает рукав объёмной олимпийки защитного цвета, сверяется в который раз с часами и как-то безрадостно отмечает, что стрелки показывают всего лишь семь утра. проводник, протащив его по всевозможным кустам, дал в руки видавшую жизнь карту да так и отчалил, чуть не позабыв про пистолет. как оказалось — то, что он в руках оружие первый раз держит, волновало ровным счётом никого. Вите новая игрушка нравится, он её трогает осторожно, пока в глазах черти пляшут. дёргает магазин, роняет пульки — самые настоящие — прямо в пыль, после собирает бегло. пистолет суёт в карман олимпийки, чтоб не выглядел так чересчур глупо, грозясь выпасть из-за пояса клетчатых штанов. идёт он налегке, как и советовал мутный тип из московского клуба, так красиво вливающий в уши слухи о больших деньгах, пока в рот лился алкоголь. Витя тогда выходит на свежий воздух — закуривает, думает, ищет боль сдавливающую внутри. и соглашается, так просто и необдуманно, жмёт чужую ладонь с увесистым перстнем. знает, что родители не одобрят, что двери запрут и забудут о давно исполнившихся восемнадцати. знает, что осуждают, что ждут хоть проблески перспектив в его жизни, плавно съехавшей в полное непотребство. Витя обещает завязать, а после пропадает по ночам под неоновыми вывесками, потому что не хочет так, потому что рвёт изнутри. и уезжает — клянётся, что к другу в деревню, скрещивая два пальца за спиной. раздрай в душе утихает в вагоне без дверей и перегородок, вырубает на долгие часы на верхней полке. поезд идёт тихо, покачивает успокаивающе, а после выплёвывает в попутки и круговорот пересадок. меняются люди, машины, бегут километры — и затихают. поглощаются вакуумным пузырём зоны, что вертит на пальцах ключи от входной двери, прячет замок под стержни энергоблока. Витя пока что не понимает — его не завораживает, только чудятся силуэты с потёкшей кожей в дверных проёмах. по сторонам смотрит, дышит через раз, вновь сверяется с картой, уводящей маршрут вглубь леса синими чернилами. деревья смыкаются тяжёлыми ветвями над головой, и приходится сбавить скорость, переступая через поваленные стволы и то и дело ломающиеся под ногами ветки, заставляющие останавливаться и вслушиваться настороженно. Витя поправляет кепку, достаёт с кармана замотанный скотчем датчик радиации. цифры колеблются на приемлемом уровне и чуть вверх скачут, стоит к земле приблизить. смотрит опасливо на подошву кроссовок, но та по-прежнему грязно-белая и не спешит плавиться в кашу. и наверное, не должна от такого крыша потечь, но впереди совершенно точно виднеется почерневший крест. Витя смотрит недоверчиво, мнётся с пару секунд — и он навряд ли суеверен, но это уже даже на примету не тянет, лишь на закон о шестом чувстве и пятой точке. деревенское кладбище – вещь, пожалуй, обыденная, но не когда оно вокруг дороги тянется оградками покосившимися. тишина по-прежнему путается в листьях с дырками зияющими, в ушах чуть звенит отсутствием жизни. птицы петь не собираются, и стоит лишь смутно догадываться, что их здесь и вовсе нет. цветы на могилах уже давно сгнили и осыпались в труху, посерели лавочки и потекли лица с икон от бесконечных дождей и треснувших стёкол. Витя невольно вздрагивает, когда боковым зрением улавливает чьё-то чёрно-белое лицо, молодое слишком. интерес тянет его чуть ближе, через бордюрчик поросший, чтоб пожалеть о недолгих годах своего ровесника. умирать так рано совсем не хочется — хоть бы ещё лет шесть, а там уж как звёзды сойдутся. собственные пессимистичные мысли, что крутятся нескончаемо от тотального одиночества, немного пугают. Витя зрачками правее соскальзывает, задумчиво закусив губу, и неожиданно — до крови. «Пчёлкин В.» не желает смаргиваться и растворяться на деревянной табличке, выженный намертво чем-то похожим на паяльник. внизу скол, и не разглядеть ничего, кроме первых двух цифр текущего столетия. делает шаг вперёд, сглатывает нервно — датчик радиации ненавязчиво сигналит пару раз, ведь по всем законам иронии ему суждено так и остаться без ответов. /// кладбища — самые грязные, пропитанные железом на губах места, ведь ликвидаторы спасали живых. кресты когда-то навсегда уйдут в фонящую землю, забудутся и сотрутся вместе с дачами, что годятся лишь под снос. Витя в пару таких все же заглядывает по пути, что встречают пустотой и эхом чьих-то историй. на подоконнике детские игрушки — герои олимпиады с кольцами на шее, в сервантах битые сервизы, и снят ковёр со стены. неподъёмный на вид альбом красуется следом от ботинка на слое пыли, а значит, здесь кто-то был совсем недавно. это нагло, бесцеремонно и даже обидно немного за чужие воспоминания, разбросанные по полу деревянному. Витя знает, что напиздели, что не успеет уже засветло — и либо он тащился слишком медленно, либо врала карта и предательский круг солнца, скатывающийся за горизонт. дверь ненадёжная, её с одного удара тяжёлой подошвы выбить можно. но хочется от всего сердца верить, что ему не страшно, и что не узнает никто о позорно подвинутой в качестве баррикады тумбочке. на неё приходится практически лечь, навалившись всем весом, а после пыль смахивать с олимпийки. Витя придирчиво хлопает ладонью по матрасу, выискивая живность нелицеприятную. но фортуна хоть немного дёргает губами в улыбке и даже не воняет, в труху не сыпется. май жаркий, палящий, качающий сквозняком кружево задёрнутой занавески. в осколках тлеет оранжевый апельсин, руку чуть жжёт искрой зажигалки. сигареты приходится экономить, и потому они желаннее и ценнее раза в три кажутся, идут дымом через нос. Витя садится на кровать, скрестив ноги и положив на колени альбом. свет из окна падает на лица, блестит на замыленных полароидах вспышками света и глазами зажмуренными. портреты, куртки стёганные на фоне холодильника, кто-то кепку поправляет — лезет на трактор. похож на того пацана чёрно-белого, что заставляет вглядываться в улыбку кривую. на обороте красуется: «1984», отдаёт беспечностью и верой в светлое будущее. дальше всё идёт однотипное, стандартное для каждой семьи и имеющее вес лишь для неё. в глаза бросается чья-то свадьба — с размахом, столами накрытыми, костюмом с кладовки и фатой, смахивающей на тюль. Витя усмехается, глядя на гордо показанный в камеру средний палец, стряхивает осевшую в пепел сигарету прямо на пол. затягивается вновь, обжигает пальцы чуть болезненно, переворачивает групповой снимок с потёкшей на обратной стороне ручкой. в списке значится тот самый Пчёлкин — свидетель, наверное, раз почти что первым идёт. — женюсь так же, — заявляет Витя, щёлкает ногтём по снимку — знает, что неправда это всё. понимает на интуитивном, что такое не лечится, что не просто так на обороте юбилейный «1986». потирает переносицу, альбом захлопывает, потому что больно уже глазам вглядываться в потемневшие лица. ставит его в сервант, рядом со стопкой мутной, которой разве что чёрного хлеба поверх не хватает. спать на кровати не решается — слишком открыто для всеобщего обозрения, и взгляд цепляется за печку. разжигать муторно, да и нет смысла, когда на улице температура под двадцать пять весь день стояла. приходится подставить табурет шатающийся и головой об потолок приложиться, подтянувшись. Витя ойкает, трёт макушку ушибленную, материт отломанную ножку злосчастной мебели. чувствует себя идиотом и совсем немного крестьянином с древней руси, только без перины и с погнутой ложкой. он её выкидывает вникуда, зажигалкой подсвечивая и проверяя на наличие чужих останков и подозрительных предметов. но кроме подушки — к счастью, пахнувшей ничем, — обнаруживается лишь паутина в дальнем углу. Витя прячет зажигалку в карман, заменяя её на пистолет, да так и ложится, не снимая кепки. потому что заразы всякой по-прежнему немного опасается, будто тонкая ткань его защитить сможет. заснуть пытается с час — переворачивается с бока на спину, ногу в колене сгибает, кутается сильнее в олимпийку, слушая гул зоны. он словно из-под земли идёт, из-под пола деревянного, а после тихими постукиваниями ногтём по стеклу. списывает на «показалось», на усталось и галлюцинации, пока не режет по ушам дыханием частым. двигаться становится страшно до риска словить инсульт, до кома в горле, сдавливающего болезненно. сознание рисует страшные картинки из зарубежных фильмов ужасов — обязательно с длинными смольными волосами и в простыне белой. Витя когда-то её так наматывал на манер римлян, неизвестно кому читая сказку про македонян. сейчас же — распахивает глаза, сжав пальцами пистолет и пялясь в тёмный потолок. сглатывает, косит взгляд влево, в чёрные прямоугольники, да так и замирает, пялясь в белые пятна зрачков, поглотивших радужку. тот скребётся тихо по стеклу, просится вкрадчиво внутрь, за дверь забаррикадированную. Витя не знает, что это — и пожалуй, не хочет. /// июнь, 1996 года. — гонишь, — Сава качает головой, ухмылку давит — не верит ни на грош, отхлёбывая светлое нефильтрованное. — на кой хрен мне гнать? — Витя ведёт плечами непринуждённо, но всё равно в голосе обида сквозит. ему, наверное, и не должны верить знакомые с неделю, что как-то слишком резво позвали в свою «шайку» — рука не поднималась назвать группировкой. — ну вот чё ты к пацану пристал? сказано же, что кровососа видел. Фома ты, блять, неверующий, — второй закуривает провонявший всё подполье «беломор», тянет наспех заклеенную сигарету с теперь уже неизвестным содержимым. Сава смотрит зло исподлобья — Вите становится не по себе. новая компания ему, пожалуй, даже немного нравится, или же он попросту отчаянно пытается влиться в размеренное течение зоны. по крайней мере, косых взглядов в проходном дворе скадовска стало на порядок меньше, а некоторые лица и вовсе примелькались до приветственного кивка. тогда — в деревне на окраине, под первые лучи рассвета, он разве что не перекрестился, поцеловав на удачу дуло пистолета и сунув в карман украденную из альбома фотку. ту самую, свадебную, с Пчёлкиным в свидетелях. и сам до сих пор не знает, зачем ему это, но хранит бережно в порванной на рукаве олимпийки. на костюм нормальный денег не было, как и на полноценный обед. поэтому оставалось только глаза голубые поднять удивлённо на подсевшего напротив сталкера, щедро поделившегося пивом с консервами. как выяснилось после — звать его Артуром, и такие кадры им позарез как нужны. Витя решает не спрашивать, с какого фильма он кадр и кого надо резать. предложение было заманчивым, да и уламывали убедительно — зная наверняка, что другого выхода особо-то и нет. не лезть же на толпу бандитов с одним лишь пистолетом в руках, что Сава ласково окрестил «писькой». — Артур сказал, что сегодня ходка на топи, — Штырь стряхивает пепел на стол, кашляет в кулак — из-под рукава виднеется контур татуировки. разглядеть её никак не выходит, а спрашивать и вовсе не удобно. — а чё там? — Витя казаться идиотом не хочет, хоть и понимает, что незнание местности у него на лице крупными буквами написано. отхлёбывает пиво со стеклотары, вытирает рот рукавом, ловит взгляд косой из-под тёмных ресниц. — а там, Пчёл, нехорошие дяди с двустволками, — назидательно говорит Сава и в улыбке издевательской прикусывает губу до боли, получив толчок локтём. имена в зоне использовать не любят — но не вылезающий из комнаты Артур, видимо, исключение. — короче, с нами пойдешь, — заканчивает свой монолог тот, кого Витя тихо и про себя обозвал «зеком». но несмотря на такие ассоциации, найти общий язык в перспективе кажется более реальным, чем само существование кровососов. кто-то за соседним столом травит анекдот, мигает пару раз лампа под потолком, бармен засыпает над газетой. письменная продукция с большой земли доставлялась редко, а отправить письмо было практически невозможно. никто не желал брать на себя ответственность и в случае чего платиться жизнью — люди в зоне весьма нетерпеливы и раздражительны. Витя хотел хоть что черкануть родителям на пожелтевшем листке о том, что он всё ещё жив и прохлаждается на даче. но в телефоне с оторванным проводом тяжёлый гудок, по периметру солдаты, а чувство страха жрёт с каждым днём изнутри, лезет ледяными руками под одежду. он шутит, липнет приставучей жвачкой к Артуру, закидывая ноги на спинку кровати и рассказывая о дискотеках в дк. и приятно лишь с того, что кто-то слушает почти что внимательно, воруя сухарики из пачки. нехватка привычной жизни врезается под кожу слишком неожиданно и не ощущается лишь тогда, когда лежишь закрыв глаза и слышишь чьё-то тихое дыхание рядом. сегодня был выброс — багровое зарево, разрывающее воздух на части, шло с перерывами в неделю. на скадовске перешёптывались — Витя слышал, стоя у стены в бессонную ночь и закуривая вторую по счёту сигарету, что стрельнул у какого-то мужика со шрамом. свою пачку с «ц» на конце экономил бережно, десять раз скотчем заклеенную. местные аборигены между кружками пива пропускали слова о том, что раньше почаще апокалипсис случался — раз в три дня, а после юбилея второго может и вовсе на нет сойдёт, пока учёные всё клепают датчики, контролировать его пытаются. кто-то же наоборот усмехается чужой наивности и пророчит третий взрыв на рассвете нулевых. тогда Витя впервые слышит это абсурдное «зона-матушка», усмехаясь себе под нос и в дым сигаретный. в ночь же их ходки, пока дремлют на лежаках в ожидании неизвестно чего, до него доносится неодобрительное «сучка-зона». Сава стоит на стрёме — курит. Витя бы тоже закурил, но только жмурится сильнее, пихнув захрапевшего Артура под боком. видимо, выходит чересчур сильно, и тот ойкает забавно, вызывая смешок со стороны разбуженного Штыря. играть и притворяться больше не имеет смысла. — долго нам здесь торчать? — Витя подходит к окну разваленного наполовину дома, всматривается в темноту непроглядную. достаёт с кармана чей-то marlboro, просит прикурить. Сава пытается игнорировать — отворачивается так по-глупому, сверлит кирпич разлогающийся и разве что в вязком болоте не топится. но руку с сигаретой умело ловят, да так, что одёрнуть уже будет чересчур. Витя затягивается, поправляя растрепавшиеся под кепкой волосы. — пока очкарики не явятся, — Штырь проверяет патроны в магазине, щёлкает затвором пистолета. он, пожалуй, единственный, кто таскается без приличной пушки не из-за отсутствия средств. — нахрена они нам? — Витя косится на торчащую из-за пояса рукоять ножа — становится чуть неуютно. — а ты за артефактами сам в эту хуйню лезть собрался? — Сава вскидывает брови насмешливо — курят в унисон. впереди белеет туман, в котором тонут кораблями деревья и кустарники, пряча в себе самое страшное порождение зоны. аномалии пугают неизвестностью и завораживают янтарным блеском артефактов — глазам становится больно. Витя смотрит с секунду непонимающе. — значит, рэкет, — говорит обыденно, плечами ведёт только чуть нервно. в этом сверхнового ничего нет, как и в торгашах с рынка, и потасовках почти что дворовых, берущих начало с заката восьмидесятых. — нет, Пчёлка. рэкет — это красивое вымогательство, — Сава с важным видом поднимает палец вверх — свет с фонаря падает ему на лицо под дружескую усмешку Штыря. но тот лишь смотрит хмуро в ответ, так и не явив миру новых эмоций в своём исполнении. — а мы их тупо грабим и отдаём бедным. — грубый ты, Савка. у нас же тут к-о-л-л-е-к-т-и-в — коллектив, понял? а ты его разлаживаешь, — Артур хлопает по плечу товарища — и неизвестно, нужно ли говорить это в кавычках. ловко забирает из чужих пальцев без пяти минут окурок, делает затяжку последнюю и обжигается, выругавшись как-то глупо и не на матерном. кто-то фыркает себе под нос и в образовавшейся темноте источник звука найти невозможно. — чё вы ржёте, Робин Гуды недоделанные? — не ори, начальник. кажись, очкарики вылезли, — Штырь кивает в тонкую щель импровизированной бойницы, сплёвывает на землю. пистолет по-прежнему лежит в ладони, без напряжения — этот факт продолжает настораживать и нагонять на странного рода мысли. все затихают, включая Артуркину обиду за задетое эго — пялятся. Витя садится на корточки, еле удержавшись от порыва просунуть меж зубов травинку наподобии свистка. но это кажется слишком глупой смертью — ему полумер не надо, ему надо с размахом и под вой патрульных сирен с грохотом подпаленного неба. в белёсой дымке тумана вырисовываются силуеты в кислотно-жёлтых скафандрах. все приборами увешанные, на спине рюкзаки, на поясе колбы пустые болтаются. переговариваются о чём-то через рацию — голоса шипят и дребезжат, не разобрать. Витю кто-то толкает в спину, шикает на ухо, упирается мимолетно дулом ружья в предплечье. сквозят привычные уже издевательские нотки, доводят до критической точки, и не разобрать уже, зачем так браво щёлкать предохранителем пистолета. как и говорила наводка — ни сталкерского картёжа, ни ботальона вездесущих военных. заварушка начинается внезапно — с чьего-то выстрела, с пороха в воздухе, попытки достать оружие руками в перчатках защитных. кровь мажется по солнечному, такому же кислотному, как вывернутый кишками наружу мир. Витя, кажется, никуда не попадает, а после стоит, склонившись над телом. и становится страшно — впервые, по-настоящему, и так, что холодом бежит по затылку. потому что взгляд цепляется за что-то неизвестное, в банке выкатившееся из раскрытого рюкзака. в стекле трещина, и можно руку протянуть, дотронувшись наконец до янтарно-драгоценного. Витя знает, что это его пули — знает, но никогда не скажет. и пусть будут греметь фанфары свадебного марша, а над ним повесят чёрную похоронную — будет молчать, потому что ни одни серые омуты не посмотрят с одобрением. потому что тогда Сава одобрил своим непонятным: «бракованные отмычки выбираешь, Артурка». /// август, 1996 года. — ну чё, как делить будем? — Витя смотрит чуть с прищуром, стоит, на стол оперевшись. перед ними — стекляшки, энергией заряженные, да всякий бред медицинский, по типу шприцов и таблеток разноцветных. — твоя доля, — Сава вновь ухмылку давит, выцепляя из кучи награбленного жестяной кругляшок банки с красноречивой надписью. Штырь на это брови вскидывает под всеобщее молчание, потому что одному только чёрту известно — на кой хрен очкарикам вазелин. хотя, в случае почивших стоит говорить в прошедшем времени. — куда руки без начальства тянете? — Артур захлопывает за собой дверь, ругается на лампу мигающую и хлопает пару раз по выключателю. не видит — Витя с чужой открытой ладони «долю» хватает, быстро сунув в брюки. говорит что-то одними губами под взглядом застывшим, смеётся, зубы обнажив. янтарь по-прежнему теплом греет карман олимпийки, а добро делится не поровну и как-то чересчур нечестно. синеватый блеск артефакта Артур прячет воровато под предлогом того, что он главный, и наводка на лохов с воздуха не берётся. дальше тасуются шприцы, бинты и таблетки без упаковок, в которых Витя понимает ровным счетом ничего. но доверяется чужому решению, с подозрением глядя на оставленное ему ассорти, пока другие выбирают одни лишь белые продолговатые. возмущение проглатывает — после первой вылазки все стремительно покатилось под откос. Сава продолжал лыбиться издевательски, Штырь сгребать долю в карманы, а в Артуре и вовсе что-то поменялось неуловимо. Витя свечку не держал, но готов поспорить на последние деньги, что будь они одни, то смотреть ему сейчас в серое небо с оконцем в затылке. это идёт вразрез с пожирающей пустотой, что становится скорее непозволительной роскошью в зоне. торговец за тет-а-тетом поздней ночью говорит, что сталкерам сама судьба пророчит одиночество. ты один — под чёрно-графитовым солнцем, под пулемётом на кордоне, у костра под гитарные струны. Витя усмехается, потому что не верит, а после слышит об отмычках, и что-то жжётся знакомо — фиксирующим бинтом на вывихнутой лодыжке. болит понимающе-сочувствующей улыбочкой, мерзким ощущением чужой жалости. он хочет доказать, что не глупый, что не бросали его на волю ренегатов, сродни расходного материала. тогда — шли на очередное «дело» вдвоём. ночной воздух ползёт мурашками по телу, по неприкрытым плечам веснушчатым. Витя жалеет о забытой олимпийке, курит и травит в который раз тупой анекдот, услышанный в баре. на плече гордо болтается почти что изношенный калаш, отобранный у очередного мечтателя. Артур хватает под локоть, говорит еле слышно о том, что в случае чего прикроет, и лучше идти поодиночке вдоль поросших травой заборов. тут стоит покоситься неоднозначно да кашлянуть намекающе в кулак — предложение почти что безрассудное. и навряд ли кто в здравом уме согласится лезть первым на рожон с неизведанным ещё оружием, от которого никто не отговаривал и не советовал на привычный пистолет заменить. план, в общем-то, простой, как пальцы сосчитать — тихим шагом до колодца и по сторонам глянуть. Витя без янтарно-счастливого сегодня, но гордость за горло душит пальцами окольцованными. заставляет проглотить страх, поверить в собственную неуязвимость и зарваться совсем немного. но это немного стоит непозволительно дорого — светом фонаря в лицо из покосившейся избушки, приказом замереть на месте и чьим-то пьяным смехом. рёбра врезаются в сердце, валятся свинцом под ноги. Витя отпрыгивает назад, цепляется зрачками скачущими за бошки в окнах — насчитывает троих. в том, что это те самые ренегаты, сомнений нет. и причина даже не в лицах кримминального разлива, а в одежде разномастной, наверняка снятой с без пяти минут трупов. на одном пестрит военная форма с эмблемой оторванной, в руках щёлкает лезвием складной нож. второй присвистывает неизвестно на что, говорит на чисто тюремной фене, пока у Вити в висках кровь гудит осознанием происходящего. вокруг — тишина, время течёт сквозь него крупной дрожью. и не понять уже, не уловить момент в смаргивающих хмель глазах, когда выпадает тот самый случай — звучит сигналом, заставляя сорваться с места. позади что-то кричат, топчут деревянные ступени, гремят предохранителями. впереди — заросли по колено, непроглядная темень и ухабы в лучших традициях российских дорог. Витя не разбирает ровным счетом ничего, сдирает ладони в кровь, перемахивая через накренившиеся доски забора. слышит треск под подошвами кроссовок, когда одна прогнившая не выдерживает и надламывается, роняя его в чей-то бывший палисадник. перед глазами звёзды плывут, плавятся кометами и спасительным холодом автомата, чуть не переломавшим ему все кости. а потом — попытка встать и боль, сжавшая до стона болезненного. адреналин бьёт отрезвляюще по лицу, заставляет в оружие вцепиться и вжаться спиной в стену из советских кирпичей, заботливо сооружённую для будущей стройки. и Витя даже немного рад, что не видит крови на белых носках и фиолетовые пятна синяков. направляет дуло автомата на угол дома, дышит через раз и сжимает зубы до чувствительного. знает — смерть принимать надо достойно, с одной пулей и гордо поднятой головой. только вот отчего-то разрыдаться хочется до позорного. мысли мечутся по черепной коробке, ползут по нервным окончаниям и вдруг стихают, превращаясь во всепоглощающее ничего. прислушивается, ловит такое же внешнее, жмётся щекой к стволу и впервые ощущает привкус железа во рту. тянется к губам, смазывает тёпло-красное, самолично прокушенное. хочется заржать, расплыться в улыбке, задохнуться тяжёлым небом. но Витя лишь прижимает к груди автомат — прячет лицо в ладонях и сглатывает солёное потёкшее. сидит так недолго, но, по ощущениям, проходит целая вечность, прежде чем он носом шмыгает и трёт глаза покрасневшие. раздрай в душе получается немного унять, перекрыть тупой ноющей болью и невозможностью добраться перебежками. помощи ждать неоткуда — ни бинта, ни скорой с мигалками, ни рации, коей были снабжены одни только вояки. что там с Артуром думать не хочется, но отчего-то так и тянет при встрече заехать кулаком в челюсть и выплюнуть то насмешливое прозвище, придуманное кем-то ещё до него. между собой и бутылкой водки звали они его не иначе, чем Лапшой — то ли от фамилии что-то, то ли сходство есть между ним и остывшими липкими макаронами. Витя с тоской думает об оставшемся в тайнике артефакте, который, по словам торговца, мог предотвратить мелкие ранения. вешать его стоило на ремень специальный, с отделениями непрозрачными по типу поясной сумки, или же — строго на заказ и по связям — некий Яшка мог варварски приделать крепление прямиком на порождение зоны. звучит заманчиво и стучит по кошельку полупустому, отдаёт чем-то цыганским и сродни амулету, показушным. Витя спотыкается об проржавевшую лопату, рот рукой зажимает, лишь бы не заорать матом в голос. обещает себе больше над златом не чахнуть и купить наконец грёбанный ремень у не менее грёбанного Яшки. и сдерживает — требует его первым делом, переступив через порог железного судна скадовска. морщится, хромает, словно солдат подбитый, да так и сползает по стенке на табуретку, мёртвой хваткой вцепившись в ремень автомата. не замечает крови на кроссовках в тусклом свете люстр — слышит чей-то прозвеневший в ушах голос. принимает протянутую стопку, пьёт залпом обжигающую водку. разъясняет популярно и на пальцах неизвестному мужику о том, что ренегаты подлые суки, ведь трое на одного — нечестно, а заборы в хуторе давно пора заменить. кто-то требует позвать медика, а после говорит, что он красава. лыбится и хлопает по плечу, щедро предлагая поделиться фиксирующим бинтом, пока Артур стремительно бледнеет у противоположной стены. они пересекаются взглядами и тот плечами ведёт почти что виновато. Витя чувствует закипающее внутри раздражение и то шаткое, недоговорённое, повисшее между ними. оно так висит ещё несколько дней, пока рана на ноге постепенно заживает, горе-мастер паяет новую цацку, а торговец разъясняет всё про «отмычки» — расходный материал ввиде новичков. это неприятно, но греет больше не безразличными взглядами и таким лестным обращением «сталкер». через травмы и три месяца его всё же принимают в эти широкие ряды, но сейчас — они вновь нечестно делят награбленное. Витя сгребает таблетки в карман, ждёт ещё с минуту, пока все разойдутся и, по-прежнему прихрамывая, тащится на второй этаж. хлопает дверью, без стука и спроса переступая порог небольшой каморки. — ты обещал прикрыть, — бросает с ходу, и хорошо, что между ними расстояние в два шага и невозможность накинуться с кулаками. навалившаяся усталось нестерпимо давит. — их было трое. — Пчёл, ну ты же не вчера родился, в самом деле! это был форс-мажор, — Артур неопределённо машет рукой, последние слоги проглатывает неразборчиво. видно, что боится неизвестно чего, что врать пытается и от этого саднит сильнее. Витя смотрит недоверчиво, трёт нос указательным пальцем. — Сава сказал, что ты назвал меня отмычкой. я знаю, что это значит, — сквозит обидой — случайно и неправильно, что позволяет зацепиться за чувства обнажённые и после взглядом за янтарное, выставленное на всеобщее обозрение. артефакт красиво переливается, мелькая на бедре под расстёгнутой олимпийкой. — а ты будто Саву не знаешь. да он даже меня не уважает, вот и лепит чушь всякую. теперь каждому слушку верить? — Артур усмехается, руки в стороны разводит, покачав головой осуждающе. подходит ближе, приобнимает Витю за плечо, отводит в сторону — тому приходится чуть склониться влево, а после неловко отойти спиной к окну. относительно свежий воздух дует в шею. губу кусает, загнав в тупик собственные мысли, от которых мозги плавятся посильнее, чем от радиации. на объятия отвечает чисто на автомате, принимает похлопывания по спине, какой-то назидательный бред про братство. чувствует, как тянет что-то за ремень на талии неприятно, ругает про себя зацепившийся за чужую снарягу артефакт. и ойкает, получив не сильно по затылку. отстраняется, трёт рукой место ушибленное, да так и замирает, замечая снятое крепление. — чё-то Яшка хреновый мастер, да? — Артур пытается отшутиться, воровато прячет глаза, потому что нагло украденное спрятать не выходит. протягивает на открытой ладони, на что Витя не находит, что сказать. бьёт наотмашь — и неважно куда, лишь бы выплеснуть болезненно накопившееся и больше не зудящее одночество, втёртое в грязь тяжёлой подошвой. подбирает упавший артефакт, жалеет лишь о своей ступне наполовину нерабочей и подавленном желании избить ногами по рёбрам, чтоб до переломов. сплёвывает на пол, пока другой сплёвывает кровь, а дальше — не помнит. не помнит, как спустился по лестнице, забрал оставленный у стены автомат и ладонью хлопнул в порыве чувств по барной стойке. торговец говорит про Саву, про сарай через две тропинки и болото, и про то, что нужно осторожнее. Витя не хочет осторожнее — он хочет ответов и свинца в чужой башке, самолично выпущенного. но по пути, к счастью, никакого зверья не попадается, включая двуногих отморозков. мелькают впереди деревья, по бокам топь поросшая, камни отлетают из-под неровного шага. пыл то утихает, то разгорается костром разочарования. калаш грозит свалиться вместе с олимпийкой, к майке липнет репей, получив тысячу оскорблений и ногой по кустарнику. то, что Сава практически круглосуточно ошивается в деревянном сарае с задёрнутыми шторами, уже давно не секрет. не запирается, ведь не врывался никто раньше, заставляя подскочить с кровати. — Лапша — сука! — Витя падает на стул, повесив оружие на спинку. дышит тяжело, убирает со лба упавшую прядь, губы облизывает в неясном жесте. — тебя мама стучать не учила? — Сава смотрит с привычным раздражением, пинает пустую стеклотару. слова чуть вяжут на языке и оттого становится понятно, что алкоголя в нем побольше положенного. садится напротив, за столик поцарапанный — трёт глаза, зрачками соскальзывает куда-то пониже подбородка. — чё с Лапшой? — да он смерти моей хочет, кажется, — подробности сами собой сходят на нет, потому что по-детски это чересчур, на «товарищей» жаловаться. зачем пришёл — не знает. на стенах потрескавшаяся штукатурка, у кровати советский ковёр пыль собирает, одеяло грустно свисает уголком в цветочек. Витя замечает белые продолговатые таблетки в пепельнице, кухонный нож и две рюмки. — почему я тебе не нравлюсь? — ты ж не баба, чтоб мне нравиться, — Сава всё на том же тоне издевательском, доверия не вызывающем. но шутливое настроение резко исчезает под чужим серьёзным взглядом. берёт бутылку, разливает поровну. — да вижу я, что нормальный ты. так что не серчай, Пчёлка. — Пчёла, — поправляет Витя, после — чокаются, вливая содержимое в желудок. время катится к закату, покрытому облаками непроглядными, к сумеркам с завывающими псинами. пропускают по второй, закусывают чипсами с пакета. пилюли не дают покоя. — нахрена эти таблетки? — белые? от радиации. они ещё круглые бывают, на аскорбинки похожи, — Сава подцепляет одну ногтём, задумывается о чем-то, ногой пару раз стучит по полу — вот только не под музыку, это скорее нервное. наклоняется чуть ближе, смотрит в душу расшатанную через зеркало. — слушай, а ты те не выкинул? ну, которые с очкариков собрали. Витя с секунду пытается понять, о чём идёт речь. вспоминает, ведёт плечами, выгребая с кармана круглые разноцветные, которые про себя уже успевает наречь «витаминками». Сава к ним не тянется предусмотрительно, а после глаза поднимает, сталкиваясь с голубыми ясными. — хочешь космос посмотреть? — и понятно становится, что не шутит, что не за просто так нож на столе лежит в порошке прилипшем. Витя нервно усмехается. — в честь пасхи. — ты мне ширнуться предлагаешь, что ли? — брови светлые вопросительно вскидывает, получает в ответ кивок однозначный, нетерпеливый. вопрос глупый — не в планетарий же его поведут, в самом деле, и не на выставку имён греческих. Витя мнётся в нерешительности. знает, что неправильно, что пасха прошла давно и лики осуждающие будут пялиться — но прошлые они, прошедшие. знает, что не вернётся, что жжёт проклятое чувство вседозволенности, срывая последний пластырь. — показывай свой космос. — ты унесёшь все произошедшее в могилу, понял? — и Витя клянётся собственной жизнью почти что серьёзно, потому что кроме неё и нет больше ничего, оборвались все связи и провода, сгорели документы под искрой зажигалки. Сава этот жест принимает — высыпает на стол антирады, мешает с розовыми и бледно-зелёными, какие кладут в научные аптечки. режет ювелирно каждую на четыре части, выверяет что-то, поровну в опустевшие рюмки смахивает. лезет в карман снятой куртки, сыпет что-то запретное, интригующее — из-за шторки напоследок мелькает оранжевым лучом. Сава опрокидывает в себя содержимое рюмки, запивая водкой с горла и глаза зажмурив на пару секунд. откидывается на спинку стула, придвигает бутылку намекающе. Витя пялится на неё, перекатывает таблетки на манер элитного пойла, ловит ассоциации неприятные с теми дешёвками, что упарываются в клубных туалетах. он их видел не раз под вывесками неоновыми, понять пытался и клялся сам себе не пойми в чем. сейчас же аргументы исчерпаны, и некуда больше ехать на последнем трамвае, стараясь не нашуметь в прихожей. зона выворачивает всё наизнанку, гуляет ветром меж щелей, лезет в раны и так и не отмытую кровь с кроссовок. Витя глотает залпом, после — обжигает горло, уставившись в иссиня-чёрный потолок. /// накрывает внезапно, словно выброс сыпется на голову стеклом церковных витражей, будто плавит монолит черепную коробку. по лицу ползёт глупая улыбка, пальцы крутят громкость магнитофона шипящего с попсой зарубежной. Сава курит папиросы низкого пошива, наблюдает через мутное, подёрнутое, как в чужой руке плещется горечь водки с соком. в узких кругах это посчитается за позор, за «не мужик», но сил больше нет хлебать почти что чистый спирт. с яблочным идёт проще — Витя танцует, прикрыв глаза и взатяг транжиря такой сложнодоступный здесь «самец». видит, что пялятся, что изучают не прикрытые больше олимпикой предплечья. и казалось бы, что нет тут ничего интимного, но тешит самолюбие этим непрошенным вниманием. мысль приходит внезапная, чёткая, бьётся загнанной птицей и обгоревшим мотыльком. хочется — подходит ближе, практически падая на бедра чужие, удерживается ладонью о стол. — унесём в могилу, да? — и ржёт, сам не зная с чего, в отместку насмехаясь за все те издевки неуместные. вложить, наверное, в эти слова что-то побольше хочет, чем просто пьяный бред. но Вите можно — Витя под кайфом. ему можно поцеловать в губы мимолётом, а после вновь вернуться, языком по зубам пройдясь. прикусывает, и плевать, что чуть ли не до крови, что за запястье хватают и страшно становится. потому что не отталкивают, не просят и не грозятся, лишь сжимают сильнее в немой попытке удержать. Витя выдёргивает руку из кольца чужих пальцев, целует в лоб, оставляя яблочно-водочный след и хорошо, хоть без помады красной. сигарету меж губ зажимает, напевает одними лишь отзвуками, валится на кровать незастеленную. словно и не было ничего, а замызганные кроссовки поважнее чьих-то неверных чувств и неправильно понятых желаний. Сава стирает ощущения тыльной стороной ладони, ловит на перефирии зрения волосы пшеничные. ему тоже хочется — встаёт со стула тихо скрипнувшего, подходит ближе, чуть ли не падая в объятия. такие же ничего не значащие, пьяно-угашенные, открытые и слишком неправильные. Витя согласен — он об этом шепчет на ухо на всякий случай, хоть и глубоко плевать тому на его слова. поцелуи выходят смазанные, с привкусом йода, осевшим пеплом на губах и дымом сигаретным. бычок жжёт пальцы, тушится не глядя о железную ножку кровати. ремень щёлкает пряжкой, валится тяжёлым грузом артефакта, на что Витя пугается. Сава просит заткнуться наконец, роняет олимпийку со стула, лезет самовольно в карман за круглым жестяным. давит на бёдра обнажённые всем весом, за что получает кроссовком по футболке так и не снятой. песня сменяется на какую-то раздражающую, в перепонках звенит до пятен перед глазами. заставляет задохнуться, растворить небо потолка до галактики, до рук чужих, ощутимых слишком бледно. хочется ярче, чтобы потом обязательно помнить, вычерчить тёмно-фиолетовым и так и не выпущенным свинцом. Витя слышит стон или же похожее на него что-то, а может — это всё галлюцинации, а трахают его лишь в ебанутых фантазиях. это кажется смешным — сейчас, пожалуй, все таким кажется, — поэтому в улыбке себе не отказывает. после вскрикивает так же глупо и коротко, зубы на шее почувствовав, коленом в предплечье упирается. всё выходит скомкано, как и растраченный первый поцелуй, и всё прочее первое, закончившись затылком об стену несильно и тяжестью упавшего сверху тела. сдвинуть ноги не выходит и Витя от этого отмахивается, нащупывая среди сбившихся простыней пачку и спички с ярко-красным самолётом. лёгкие уже наверняка в чёрное мессиво превратились, растеклись по рёбрам, по животу чем-то ощутимым. вытирает первым попавшимся, как только Сава наконец скатывается, упав рядом на подушку перьями набитую. говорит «спасибо», получив за это по лбу ладонью относительно справедливо. выходит неприятно — но Вите плевать, он закуривает. — а я говорил, что Лапша та ещё сука? — поворачивает голову — дым летит в чужое лицо, путается в волосах почти под ноль, тонет в черноте зрачков. Сава морщится, смаргивает. — пришить его хочешь? — Витя на это поджимает губу, ведёт плечами, тянется к яблочно-спиртовому. то находится наполовину разлитым в углу кровати, за что сыпятся оскорбления и бурчание недовольное. отпивает, стряхивает пепел об штукатурку белёсую, штаны пытается натянуть. магнитофон воет подбитой собакой французскую классику. — а может и хочу, — бросает с вызовом, стоя на коленях на матрасе перепачканном, майку под толстую кожу ремня запихнуть пытается. выходит сбито, неровно, олимпийка половой тряпкой путается под ногами.— у тебя шмотки есть? — нахрена, Пчёлка? — лыбится — ясно, что развезло окончательно, вон даже пуговицу застегнуть сил не осталось. или же не хочется просто, на продолжение рассчитывает, чтобы потом об стену бить посуду и кулаком в грудь. потому что Витя не баба — Витя не может нравиться. — в комоде всё барахло. череда неровных шагов, хватается за дерево лакированное, чтоб до заноз на пальцах. понимание произошедшего медленно доходит, отпечатывается яркими картинками. у них, кажется, — нет, совершенно точно, — было что-то из разряда кассет в чёрной обложке. грязное, присыпанное антирадами, с цепкой хваткой на бёдрах и вздохами-полустонами. и должно, просто обязано потянуть выблевать все эти чувства и теперь уже фантомные ощущения тяжести между ног. но не тянет — Витя знает, что не жалеет. помнит, что унесёт в могилу, под ленты чёрно-красные, под несосчитанные трели кукушки. потому что зона мёртвая, и птиц здесь можно услышать разве что под обильным приходом или разъедающей внутренности радиацией. распахивает скрипящие дверцы комода, лезет туда руками дрожащими, предвкушающими. цепляется за что-то меховое, пушистое, в свете лампы россыпь рыжего видит. то, что это шуба, становится ясно после недолгого молчания и радостно загоревшихся глаз. встряхивает, нос морщит от пыли, напяливает на себя любимого — та на размер больше и еле ягодицы прикрывает. смотрится в зеркало разбитое, потому что примета плохая, а он почти что смертник. ловит взгляд через эти витражи, через серванты, через время навсегда ушедшее. Сава смотрит на фотку, выпавшую из олимпийки, после — на него. — Пчёлкин — свидетель, — Витя поворачивается, стреляет голубыми омутами, топит судно деревянное. губы ползут уголками криво, оскал демонстрируют. — женишься на мне? — её, походу, с блядей припятских сняли, — Сава не ответит, так нагло и умело игнорируя чужое расплескавшееся в порыве уязвимости. это всё, конечно же, шутка, но эго подбивает, вгоняет в новый порыв кроющей страсти. Витя роняет себя на скрипящие перины. — а на меня надели, — и ржёт до морщинок, до бровей изогнутых. касается коленом бедра, трётся — тонкая ткань брюк ползёт вверх, оголяя перевязанную лодыжку. Сава пялится, сглатывает — нездорово. — колёса остались? — да пожалуйста, — ширинку всё же застёгивает, из кармана неизвестное что-то достаёт, протягивает. Витя их разглядывает, играет в хочу-не-хочу — в одиночку, без принципов моральных. чихает, когда мех на воротнике по щеке мажет. — маза есть, что Лапша в ходке на болотах. — да ну? — приподнимается на локте, информацию переваривает со скоростью бешенной, под бьющие фиолетовым софиты. думает, мнёт пакет в пальцах, вспоминает всё неприятное, пахнущее предательством. и мысль мелькает в больном разуме бесповоротная и страшная, как цинк по телу, по крышке заколоченной. — а мы его проучим. Витя перекатывается, чуть колени не передавливает чужие, но ему помогают руки на талии, обхватившие крепко. автомат находится на полу, на фоне — разруха, в битом стекле — размалёванное по щекам блядство розовым отдает. и неважно, что правильно, а что неразумно, когда горящая душа требует справедливости. слово здесь забытое, старое, при Горбачёве ещё умершее. неизвестно чьи берцы покоятся у его ног, и Витя их негласно нарекает своими, шнурует прям на матрасе, подошвой наступив в яблочно-спиртовое. он и так грязный, как и все здесь, хуже не станет. прядь волос падает на лоб, светлые ресницы на секунду скрывают обдолбанно-голубое, прячут чувства и желание распластаться по ковру, чтоб насмерть. — как скажешь, Пчёлка, — Сава поддаётся, льстит чувству значимости, будто не всё равно, будто для него это тоже первый поцелуй. встаёт, позволяет себя увлечь, пистолет в кобуру прячет. ещё бы дверь открыл, но поздно уж, когда Витя с ноги пинает и тащит автомат за ремень, словно игрушку с черкизона. свежий воздух ударяет в голову с размаху, до мозгов потёкших липким сиропом. берцы хлюпают по лужам, ноги грозятся подкоситься и утопить в болоте по неосторожности, по дурости вывернуть аномалией. камни не кидают для верности, только хватаются руками друг за друга, толкая совсем не нежно в нужную сторону. скрытый туманной пеленой скадовск остаётся монументом титаника позади, цепляют светлые волосы ветви скрюченных деревьев. Витя не понимает, куда его ведут так уверенно и чётко, но отчего-то всё равно, и закурить очень хочется. привкус никотина оседает в горле, пальцы провоняли табаком — бредово думается, что домой так к маме не заявишься, она не поймёт. лыбится криво и болезненно, потому что не поймёт она ни шубы, ни секса состоявшегося, ни звёзд под веками. да и нет больше дома никакого, только лес непроглядный и патроны в калаше. оступается, губы облизывает — выходят к пустырю. нечто похожее на амбар вычерчивается на фоне темноты, в окнах виднеется огненный шар, мечущийся загнанным зверем. только вот он пострашнее того же льва будет, к нему подхода не найти, разве что сгореть заживо, расплавиться бумагой папиросной. об аномалиях он узнаёт медленно и неспешно, собирая аккуратный пазл из чужих ошибок и собственных картинок на сетчатке. садятся на корточки, вырубают свет, пачкают пальцы во влажной земле. здесь она не высыхает никогда и хорошо, хоть трясиной зыбкой не тянет на самое дно. Витя же понимает, что это самое дно пробил — понимает и ржёт, когда рот зажимают грубой ладонью и шикают на ухо, призывая заткнуться. он на это кивает серьёзно, а после зубами мажет по чужой коже. Сава смотрит злобно и отдёргивает руку, потирает будто осуждающе. и им бы дальше препираться до пуль во лбу и кровоподтёков, но силуэт плывёт фантомом слишком явным, чтоб списать на порошки и бредни. и тут впору сыпать оскорблениями и ударами тяжёлых берц по рёбрам, когда горло сдавливает сигаретным дымом. Витя кашляет, привлекая внимание, пока за спиной расцветает багровым. после — воспоминания стираются в месиво, неразборчивое по своей природе. тащит за собой, кричит, смеётся, тычет стволом калаша в рожу чужую. ему поддакивают, грабят по-чёрному уже, кажется, бывшего главаря. трогают безнаказанно, тянут за мех на рукавах, вторят грому надвигающегося, чтоб стало страшно наконец. и становится — до зрачков сузившихся, дыхания сбившегося, мерцания забытого дискошара. вселенная падает на него смольным небом, заставляет губы обсохшие облизнуть и растечься по рыжему пятнистому. Витя оборачивается, пальцем гладит курок — рука дрожит, звучит выстрел. /// кости ломит, выворачивает наизнанку органы, тянет под желудком болезненно. Витя чувствует всё и одновременно ничего, приподнимаясь на локте и обжигая ладонь накалившимся железом. через лобовое светит выжигающее солнце, и он роняет взгляд вниз — на бордовые полосы на коленях. трёт переносицу и после теряет последнюю свою гордость, высовываясь в выбитое окно и выблёвывая остатки вчерашнего. что было вчера — смутными кадрами лежит под веками. сплёвывает, вытирает рот тыльной стороной, носом шмыгает. тело трясёт мелкой дрожью, ремень калашникова соскальзывает с плеча, бьётся глухо о коробку передач. пыльные сидения жигуля, навсегда унёсшие с собой чьи-то воспоминания, продавленными пружинами впиваются в спину. Витя смотрит в зеркало заднего вида на смазанную кровь и пятна синяков под глазами, на волосы растрёпанные, что под цвет воротника шубы. ухмыляется губами в шутку зацелованными, всё ещё без железного привкуса — всего лишь табачного. помнит, что трахался, припоминает с кем и где — выкраивает по кусочкам яблочно-спиртовое, матрас перепачканный и ни грамма чувств. да и не могло их там быть, и Витя бы соврал, сказав, что не верит в сопливую сказку о любви, но тут ведь ею и не пахло. и это к лучшему, ведь отсутствие уязвимостей в зоне — билет в её пылающее огнём сердце. и может, звучит как бред полнейший, но верит свято, что не простит она ему оступков не по дурости, а по героизму никому не сдавшемуся. помятая фотка в кармане, дверь машины нараспашку, пыльными берцами в пожухло-зелёную траву. бордового цвета жигуль, видать, здесь после второго пришествия уже появился, раз не фонит возле него так, что кожа с костей слазит. ноги подгибаются, болит под бинтом чуть съехавшим, не перекрывает больше таблетками. Витя дышит через рот, зажмурившись и подавив желание завалиться на задние сидения, покорно дожидаясь бандитов с кровососами. местность знакомая — справа дымок с хутора, за ним так и недогоревшая церковь. левее, где-то за лесополосой, редеющей с каждым годом, гордым судном стоит скадовск. и Витя, подобно айсбергу, берёт на него курс, волоча за собой автомат. мысли в этой тишине наматываются на клубок, разгоняются, заставляют раскалывающуюся напополам голову напрягать. бордовое небо, палец на курке, мыском берца по щеке больше-не-лидера. их, наверное, спугнул выброс, или же Сава сбежал под шумок, а может — они вновь потрахались до крови на клетчатой ткани брюк. Витя представляет, а после плюёт через плечо и кулаком по дереву стучит, морщится от почти что заработанной занозы. потому что сосать какому-то торчку не по любви — это уже блядство. идти невыносимо тяжело, словно зона спохватилась и наконец решила к рукам прибрать, закопать в землю заживо. разум рисует бредовые картинки, мерещатся меж листвы лица стеклянные. и всё это тянется бесконечной чередой, смахивая на пространственный пузырь, равному билету в один конец. но страх уходит, роняя с сердца тяжёлый груз, стоит распахнуться железным дверям и прохладой забраться под майку. на Витю оборачивается добрая половина немногочисленных постояльцев, перешёптываясь и пуская смешки. о шубе к тому времени он успевает забыть, приравняв её ко второй коже. показывает вникуда средний палец с ранкой почти затянувшейся, бредёт к барной стойке. силы все разом куда-то исчезают, а «вчера» встаёт комом в горле. кашляет в кулак, просит воды в стакан плеснуть — это ведь святое. — я то думал, что ты уже труп, — мужик, чьё имя он так и не удосужился запомнить, подвигает к нему ближе стеклянное с холодным прозрачным. Витя нюхает — не водка. — в курсе, что твоя шайка-лейка тебя за главаря на ремни пустить собирается? — схуяли? — смотрит загрязнённым голубым, дышит через рот, через губы обкусанные. по подбородку стекает капля, теряется в меховом воротнике. — Сава сказал, что ты Артура вальнул и общак себе захапал, — ведёт плечами, выдавая всё за просто так — думается, что за глаза красивые. Витя нервно сглатывает, бьёт по карманам, нащупав пакетик с круглым медицинским и помятый уголок фотографии. — сиги есть? — жалеет о потерянных, допивает содержимое стакана залпом. голос хриплый — не дурак, понимает всё прекрасно. — ну те, что жёлтые с верблюдом. — да откуда ж? — усмехается до морщинок под веками, кивает на смятые пачки «мечты», что сгодятся лишь под основу для самокруток. но после, видать, жалко становится, раз царапает на листовке кривую чернильную дорогу и квадраты бараков. — в районе моста у лесников спросишь Фила. он тебе хоть «красную москву» военного времени достанет. — миром правят спекулянты, — Витя прячет листок в брюки клетчатые, замечает развязавшийся шнурок. позади шумят голоса, хлопает тяжелой сталью дверь, пока он садится на корточки, путаясь пальцами в грубых завязках. автомат соскальзывает с плеча, на перефирии зрения маячат знакомые фигуры, роняя сердце на плитку. у Савы на лице решительность, в руках — пистолет, что вызывает у окружающих недовольные возгласы и требования засунуть тот куда подальше. Вите хочется верить, что не выстрелит, что не опознает по спине и копне светлых волос. что в конце концов, простит усмешку нелепую — ведь Пчёлкин единственный свидетель. обещание унести в могилу бьёт прикладом, кричит оглушающе, ломая перепонки, и Витя подрывается к лестнице, оттолкнув очередного кандидата на «отмычку». сознание грозится разорваться на куски, кости ударяет болью об железные ступени. впереди два поворота, небольшой коридор, люк на открытую палубу. пуля врезается под ноги, заставляет пригнуться и перемешать всё в калейдоскоп, мелькающий отврательно зелёным болотом перед глазами. Витя оступается, валится коленом в грязь и руками об топь вязкую — датчик радиации слабо пищит под сбившейся на поясе майкой. /// он не знает, сколько прошло времени, прежде чем прокуренные лёгкие сжимает в болезненных спазмах. опирается на кору колючую и, не в силах стоять на своих двоих, валится в траву и листья уже опавшие, всё больше смахивая на мешок с картошкой. вытирает ладони о первое попавшееся, рассматривает судоржно на предмет волдырей или же кистей, разъевшихся до запястей. сжимает пальцы, выдыхает облегчённо, дёрнув губами в нездоровой улыбке. прислушивается — кажется, он здесь один, а значит отстали, потерялись в лабиринтах зоны. она вновь отрезает отходные пути, сжигая все мосты и оставляя лишь бетонные, с лесопилкой под боком и грудой алюминия. не даёт права передумать, ставит точки и пишет «конец» крупными буквами, но отчего-то позволяет начать чистый лист. прощает всё совершённое за её пределами, не считаясь ни с чем, но ставит на счётчик все заслуги похуже коллекторов. Витя знает — он ей приглянулся, стоило взгляд флиртующий кинуть, позволить утянуть себя в дальнейшие переглядки и не оставить ни грамма смущения. знает, что не отпустит, но стелит перед ним коврово-красную дорожку к винтовкам на заказ. понимает, что выгорит однажды под заревом выброса, упадёт пеплом в эту проклятую богом землю, что когда-то ножом вырежут, как нечто лишнее. и он не особенный — просто забыл все принципы человеческие и играет лишь по одним её правилам, пачкая в бордовом жёлтые скафандры. в горле фантомное ощущение холодной стали, в руках всё тот же автомат и некстати вернувшаяся память о заправленном до отказа магазине и одной единственной пуле, угодившей в чужой лоб. Витя убеждает себя, что не стрелял — два щелчка, и правда вываливается ему на колени отсутствующим патроном.