Семнадцать мгновений Максима Максимовича

Ясность – одна из форм полного тумана. Мне очень хочется посмотреть как снимают кино. Я видел все фильмы, где снимался Фил. Это не та информация, которую следовало бы собирать и хранить, но мне просто нравится ждать тех нескольких минут, а по началу секунд, когда он появится на экране. Возможно, я самый большой его поклонник. На студии людно. Я понимаю, что работать совершенно невозможно, но все равно пытаюсь запомнить лица в этом бесконечном мельтешении. Не представляю, как он не стесняется камер. Я бы умер на месте. Просто от ощущения, что со мной всё не так. Я с трудом фотографируюсь. Только на документы. Ну и в детстве. В детстве на серых, засвеченных и размытых клочках бумаги можно было часто наблюдать угловатого, хмурого ребенка. Я был очень тощий. Руки-ветки. Бабушка хранила эти фотографии. И из училища. Считала, что я красивый. Не представляю, как можно часами ходить перед камерой и чувствовать себя нормально. Он может. Валерий Константинович. Ко мне подходит рыжая девушка в зеленом платье и тычет в меня шариковой ручкой. — Отличный типаж. Отличный. Изумрудные глаза. Исключительно. Вы кто? От ее свободной напористой манеры я чуть шалею и не знаю даже, что ответить. — Отстань от человека, Марин! — на помощь мне приходит Фил. Возникает из ниоткуда и смотрит на меня насмешливо. — Шикарная фактура, — не унимается девушка, — хотите в кино сниматься? Я молчу. — Нет, он не хочет. — А кофе хотите? — А кофе хочет. И я. Сделаешь? — он смеется, — ну, Макс, поздравляю, у тебя поклонница. Я качаю головой. — Может, мне в машине подождать? — Может, лучше ты займешься другими делами? Сам видишь, мне ничто не угрожает. — Нет. Он делает такое лицо... Как будто я его дико достал. Но я вижу, что все происходящее ему не в тягость. И даже немного лестно что-ли. От этого тепло на душе. — Марин, это Макс, — и все-таки Фил тот еще гаденыш. — Он только что сознался, что хочет сниматься в кино. Просто стесняется. Я отвожу его домой. Он так устал, что засыпает на пассажирском. Клюет носом до самого Фурманного переулка. — Тебе далеко ехать? — Нет, — я паркуюсь у милого трехэтажного старого московского домика, ровно у подъезда. — Врёшь. Пойдем, поспишь на диване. Я отказываюсь. Но он настойчив. Мне ехать в Медведково. А свою машину я оставил у офиса. Дома буду после двух ночи, в шесть ехать сюда... — Ну? Я не кусаюсь, Макс. — Ладно. Я думаю, что это моя большая ошибка и не стоило бы соглашаться. Но очень хочется. А он настроен серьезно. Не знаю зачем ему это. Квартира холостяцкая, полупустая, без заметной женской руки. Роскошная, с каким-то не нашим шиком. — Странно, — язык мой враг мой. — Что? — Что ты один живешь. — С чего ты взял, что один? — насторожился, поджал красивый рот, уставился на меня колючими, упрямыми глазами. — А ты не один? — я тоже смотрю ему в глаза. — Конечно нет. Я прячу своих трех жен в шкафу. — А... — Шутка, Макс. Просто... Это что так очевидно? — Да. — Я вообще-то хотел жениться. — И что помешало? Извини. Не важно. Ты можешь не отвечать. — Ничего, нормально. Что помешало? Всякое. По мелочи. Я думаю, у него есть какая-то болезненная тайна. Он как будто чувствует, что вокруг него не все так, как он хочет. Но упрямо не признает этого. Это их общая болезнь. Построить вымышленный мир. А потом бояться, что кто-нибудь узнает, что это не окно, выходящее на свежий утренний лес, а фотообои. Ну... я тоже такой. Но я себе не вру. — Хочешь есть? — Нет, спасибо. — Давай все-таки пожрем чего-нибудь? Мы изучаем содержимое холодильника в доме мужика, который живет один. — Не густо, — говорит Фил. — Есть полчаса? — спрашиваю я, довольно быстро подсчитывая нужное для готовки время. — Ты и готовить умеешь? Нихрена себе ты уникум, Макс. — Человек должен уметь себя обслужить, — цитирую я нашего трудовика из школы. Дмитрий Павлович жуткий был человек. Заставлял нас готовить жратву и штопать носки, а девчонок сверлить, пилить и делать скворечники. У меня было трудное детство. Хотя это всё потом пригодилось. Особенно в полевых условиях. Я делаю жаркое с картошкой и завариваю чай. — Вкусно, — Фил с детским восторгом смотрит в тарелку, а потом на меня, — ты вообще не похож на... Ну на человека который... — Спасибо, — жаркое и вправду удалось. Хотя лука было мало и кроме перца не нашлось никаких специй. — Хочешь выпить? — Я не пью. — Я тоже, но иногда... Я знаю. Иногда они все напиваются так отчаянно и тяжело, что почти полностью теряют человеческий облик. Впрочем Фил пьет мало и очень разумно. Максимум на что его развозит — это агрессивные и настойчивые попытки доказать мне, что он страшный бандит и убийца. — А почему ты не пьешь? — у меня всегда в голове дурацкие вопросы. Большая часть из них это повод для посыла далеко и надолго. — Не люблю, — говорит он, доедая свою порцию и накладывая еще. — Не нравится вкус. Вот Космос, к примеру, любит виски. Но я думаю это понт такой. Мерзость редкостная! Вроде как забугорная крутость. Но где-то после пятой он переходит на водку и... Похрен какого вкуса. Да. А мне всё не нравится. Я только водку и могу, потому что у неё вкуса нет. Если не сивуха какая-нибудь. А ты почему не бухаешь? В завязке? Иронизирует. Смешно ему. Нравится говорить, когда слушают. — Нет, — говорю я, размешиваю в чае сахар. Не стучу ложкой. Дома мне хором говорили, что это неприлично. А звук такой нежный, чистый. Если пить с молоком, то глуховатый, а если так — звонкий. Приятный звук. Но я привык, что неприлично. — Не пью, — говорю, — потому что от водки я тупею. Все люди, как люди, а я тупею и иду спать. На следующий день я все еще тупой. Кажется, что после каждой пьянки мне каких-то винтиков не достает. Навсегда. Ну и во рту с утра погано. — Серьезно, — кивает он и смотрит на меня с неподдельным любопытством. Как будто только что познакомились. Я ложусь в гостиной на диване. Их два. Оба белые из какой-то крутой кожи. Жутко дорогие. Он сначала заваливается в спальне, но через полчаса приходит, садится на соседний диван. — Не могу спать. — Чего? — я приподнимаюсь на локте и смотрю на него. — Да хрен знает. Я вообще после съемок сплю не очень. Завожусь как-то... Потом могу ночь на ушах стоять. — Понял. Знаешь, мне от такого помогает читать. Я думаю, что сказал глупость. Откуда у него могут быть книжки? Квартира нежилая. Даже пыль особо не оседает на светлых, причудливых полках. Пустых. — Читать? — Ну да. Вслух. По ролям. — В смысле? — Ну вот у меня был для таких дел Грибоедов. Я брал и старался читать за каждого персонажа по разному. Как бы я человек-театр. Он смеется. — Макс, ты человек-сюрприз. — Ну... Глупо, конечно. Я понимаю. Но мне помогало. — Сейчас проверим, — он посмеиваясь уходит к себе и возвращается через минуту с книгой «Американская научная фантастика». Модное издание. В ярком глянце с черной полосой. Когда-то с руками отрывали. Находит бумажную закладку где-то в середине и начинает читать. Голос у него приятный, не низкий и не высокий. Ровный и бархатный. Я мог бы слушать его часами. Но он быстро сдается. — А ты прав. Глаза слипаются... Фил засыпает прямо здесь, рядом. Можно дотянуться и погладить его по щеке. Но я такой ерундой не занимаюсь. Однако думаю об этом, пока не наступает сонная темнота.