Семнадцать мгновений Максима Максимовича

— Они думают, если я не провалился за эти двадцать лет, значит, я всесилен. Хорошо бы мне стать заместителем Гиммлера. Или вообще пробиться в фюреры. Хайль Штирлиц. Я становлюсь брюзгой? — Ничего, тебе идёт. В четверг на меня выходит Каверин. Я не сразу понимаю, что он за человек. Во вкрадчивой манере говорить проскальзывают такие-то стальные, неприятные обертона. Так разговаривают следователи, когда дело идет к вышке. Я всё жду, когда он предложит мне закурить и сознаться. — Я-то знаю, что ты хороший человек, Карельских, и не убийца, но семейству Гуноевых из Грозного кажется иначе. Знаешь таких? — Знаю, — говорю я и пытаюсь хотя бы примерно прикинуть откуда их знает этот светлоглазый, слегка выцветший человек с интонациями хищника или палача. — А они пока не в курсе, что ты в Москве и хорошо устроился. Веришь ли, ищут тебя. У этих ребят, чеченцев, нет срока давности. Убийцу своего брата они хотят покрошить в капусту всегда, до дней последних донца... Как сказал поэт. Вот за что их стоило бы уважать, веришь? — Верю. — Они о своем брате Рустаме помнят. Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы поправить этого человека. Рустам Гуноев не чеченец, а ингуш. Был. Но я молчу и смотрю на Каверина. — Я не хочу тебя пугать, Максим... Как по батюшке? Он знает и моё отчество и всё остальное. Я думаю, он где-то раздобыл моё досье. Интересно, насколько свежее и кто меня слил. — Что вам надо? — Максим Максимович, а? Как звучит! Максим Максимович, как Штирлиц. Ты и шифруешься, как хороший шпион. Нашел себе славную крышу, я смотрю... У меня есть интересики в бригаде у Белова, а у тебя есть интересик выжить, да Максим Максимович? Потому что... Подполковника Гуноева кто зарезал при невыясненных обстоятельствах? «Подполковника Гуноева. Рустама Галоевича. 1950 года рожденя. Грозный. Чечено-Ингушская АССР.» У него какие-то нечеткие данные. Но я не поправляю. Пусть говорит. Пусть скажет, наконец, самое важное. — Кто бы ни зарезал, его семья уверена, что это ты. А по их горским законам останутся от тебя рожки да ножки, Карельских. И вот что я предлагаю... И тут он меня подкупает. Точнее сказать: берет на понт. Я понятия не имею зачем я ему нужен, но подозрения есть. Задаю несколько прямых, коротких вопросов, чтобы убедиться, что меня никто важный не слил, успокаиваюсь и изображаю, что напуган. Не так, как в кино это делают. Отвожу взгляд, опускаю плечи. Руки в карманах беспокойно колобродят. Губы поджаты, морда угрюмая. Он покупается не сразу. Еще бьет меня словами под дых. Пытается затравить рассказами о страшных чеченцах, отрезанных руках, ногах и головах. У него хорошо подвешен язык. Очень грамотный московский говор, как будто он в школе учителем литературы подрабатывает. И тут я вспоминаю откуда о нем знаю. Дело, из-за которого военная разведка, собственно, заинтересовалась московскими братками. Оружие для Радуева и Масхадова. Я понимаю, что говорю с покойником. И он живее всех живых. Я сдаюсь не сразу. Передо мной серьезный человек, не дурак, хоть и малеха поехавший на всяких жутких байках про Чечню. А может быть и правда видел такое. Я слушаю и съеживаюсь. Проникаюсь этими его талантливыми кровожадными описаниями. — Мне надо подумать, — говорю севшим голосом. Спокойно, но словно бы через силу. — Только ты не затягивай. Там ребята рвутся в бой. Кстати, ничего личного, но это ты его грохнул в Душанбе? Полкана этого? Я молчу. На этот вопрос ответа не может быть. Он и сам это понимает, но провоцирует. Ему нравится видеть мой страх. Он бы еще смотрел, но я отступаю. — Мне всего-то нужен свой человек у Белова в банде. И ты — просто находка, Максим Максимыч. Не хотелось бы такого знатного мужика терять. Ты вроде бы герой был, а? Герой с дырой. Как ты докатился-то до жизни такой, Карельских? Что? С бандюками-то сытней? Красивая у тебя жизнь, прапорщик? «Старший лейтенант уже» — думаю я, попутно пытаясь изобразить что-то вроде злости и скрытной вины. Как-то так, по моему мнению, должен реагировать тот человек, которого прямо сейчас ломает этот Каверин Владимир Евгеньевич. Кличка у него была какая-то... Мент или Опер. Не помню. — Вам придется его вести, Максим Максимович, — мой куратор непробиваем. Никаких эмоций, ничего личного. — Это очень интересная фигура, мы даже и не знали, что он выжил. Таких сведений не было. — И до каких пор мне его вести? — меня раздражает запах горелого масла из кухни дешевой безымянной кафешки у Бауманки. — До победного... Им всё равно, что будет дальше плевать что я выгорел и устал как собака. Делай дело — только ты один так продуктивно работаешь. Приказ есть приказ. А потом, если что-нибудь от вас останется, Максим Максимович, мы вас выведем из тины и отправим в Кисловодск или в Сочи лечить невроз и паранойю. Я звоню Каверину, слушаю его мурлыканье и соглашаюсь на все его условия. А условие у него одно и простое. Ему интересно всё, что я могу дать о Белове. Такая страсть. Неземная. Он даже когда говорит об Александре Николаевиче, начинает легонько заикаться.