Семнадцать мгновений Максима Максимовича

...чем честнее я Вам отвечу, тем большим лжецом могу Вам показаться. Фил опять просит меня остаться. Это единственное хорошее, что происходит со мной. Я знаю, что делаю глупости и мне придется серьезно за это платить потом. Собой, своим нутром. Я знаю, но я остаюсь. И мы снова едим вместе. Теперь я делаю ленивые голубцы. Он помогает. Режет капусту. Смеется. Спрашивает почему я такой смурной. Рассказывает анекдот, чтобы добиться моей улыбки. Смотрит на меня, прикасается ко мне. Часто. Это чудовищно сладко. Так что внутри меня все полыхает. Как будто я мальчик лет восемнадцати с чертовым гормональным бешенством. Потом он рассказывает мне, как в детстве хотел завести собаку. — Водолаза. Черные такие, лохматые. — Знаю. — Мать сказала, что выселит и меня и водолаза в подвал. Там и будете водолазать, сказала. — А я хотел таксу. Он смеется. — Вот не подумал бы. Таксу? Это же мелкие собачонки! Типа сосисок на ножках. Не могу представить тебя с таксой. Тебе подошел бы какой-нибудь доберман. Я думаю мельком, что он меня, должно быть, интересно воспринимает... Где доберман и где я? Но что-то в этом есть. В том, как Фил говорит все это. О себе и обо мне. Что-то теплое. Он оттаял самым последним. Холмогоров и Виктор Павлович забыли как меня зовут почти сразу и вспомнили, только когда я стал телохранителем и примелькался. Белов проверял меня сухо и быстро, по фактам. Выяснил, что не вру по крупному и перекинул ответственность на Фила. Фил же подошел к делу основательно. Я за много лет в разведке привык к постоянным проверкам, но с Валерием Константиновичем поначалу было по-настоящему тяжело. Он очень хотел меня поймать. Хоть на чем-нибудь. Симпатичный, улыбчивый с ледяным взглядом внимательных почти черных глаз. Юный великий инквизитор. — Прости, брат, это необходимость. Эти парни — моя единственная семья, и если ты крыса или сволочь, я рискую сразу всем. Так что ничего личного, Макс. Я тогда улыбался чаще. — Никаких проблем. А потом, однажды, когда он, видимо, завершил все свои тщательные проверки, Фил меня обнял при встрече. И я его. — Привет, Макс. — Ты броник не надел. — Нудный ты мужик. — Надень. — Кто из нас босс, а? — Надень. Не помню точно, когда я понял, что попал. Наверное, когда было уже поздно. Сейчас я думаю, что зашел уже слишком далеко, но все еще рассчитываю соскочить. Белов возвращается в среду и начнется совершенно другая жизнь. По крайней мере я надеюсь, что она начнется. Иногда становится настолько хорошо, что я чую: надо бежать. Фил говорит мне, разглядывая нелепый костюм, в который я разоделся на его премьеру: — А ты эффектный мужик, Максон, какого лешего у тебя еще нет жены, любовницы и... еще одной любовницы? Я только плечами пожимаю. Мне нечего ему сказать на это. В фойе Художественного расставили столы, и парни, похожие на стриптизеров или крупье, мечутся между гостей с подносами. Раздают шампанское. — Я от этой дряни засыпаю, — тихо говорит мне Фил, — рубит как бревном по башке. А тут только и думаешь, как бы в зале не храпеть. — Да ну, — я улыбаюсь, — интересный же фильм! Он приучил меня к этому: совершенно искренне улыбаюсь и мне не нужно выдавливать из себя чужеродную эмоцию. С ним все легко и как будто безопасно, хотя это точно не так. Я головой понимаю, что мой куратор прав — они банальные бандиты, шпана, которая получила власть и бабло. «Не мы такие, жизнь такая» — очень правдоподобная ложь. Они такие. Именно такие. Я знаю. И все же себя переломать сложно. Фил с самого начала кажется мне хорошим человеком. Который свернул не туда. И эта двоякая хрень в моей голове периодически разрывает надвое и меня. Сейчас он выглядит так... Правильно. Эта смешная тусовка, мужчины в черных пиджаках, женщины в коротких платьях, перезвон бокалов, правильная московская речь со сложными словами, англицизмы и неуклюжий, слишком громкий и четкий мат, которым хотят шокировать приличных людей. Это его, Валерина мутная, шальная, но родная стихия. Филу идет быть киношником. — Нравятся они тебе? — его приятный, чуть глуховатый голос над ухом пускает по спине рой мурашек. — Да, — говорю я так же тихо, — нормальные ребята. — А меня с души от них воротит, если честно... Кстати, вон и твоя поклонница. Отличная девчонка, присмотрись. Рыжая девушка в черном балахоне машет мне рукой. Это та самая Марина, которая назвала мои глаза изумрудными. Интересная. Я до сих пор думал, что глаза у меня голубые. Но им, киношникам, виднее. Мы сидим рядом. Я, Фил и изумрудная Марина. Я смотрю кино, а они постоянно переговариваются еле слышно. Фильм интересный, но я напряженно жду только одного момента. Пять минут в кадре. Но почти все время в дурацком железном шлеме. — Мы уже снимаем вторую часть, — шепчет Марина. — Там меня грохнут, — беззвучно смеется Фил. Хороший получился вечер. Я немного нелепо чувствовал себя в костюме, взятом на прокат в свадебном салоне. Но Фил несколько раз сказал, что мне идет. И я смирился. — Ты единственный, кто смотрел эту муть. Внимательно. Что скажешь? Мы едем домой. Точнее я везу Фила домой. Но ощущение такое, что я там у него в Фурманном уже прописался. И диваны эти... Я мучительно хочу, чтобы он опять сказал: «Давай-ка не упирайся, друже, куда ты там попрешься сейчас? В Мытищи? В Беляево? Завязывай! Оставайся!» — Обидно, что тебе постоянно достаются какие-то придурки и злодеи. И этот уродский шлем... Но так-то... Интересный фильм, — говорю я. Честно. Потому что мне в целом понравилось. Но можно было бы убрать к чертям шлем и дать Филу главную роль. Он ржет, хлопает меня по плечу. — Ты прямой, как шпала, Максон! — Я серьезно. Этот парень, который играл Анри, он на моль сушеную похож. Он смеется над моими глупостями, но я вижу, что ему приятно. — Надо купить тебе киностудию, — говорю я, паркуясь почти у подъезда, — потому что, я так понял, все эти пижоны не перестанут снимать моль в главных ролях. В чем прикол, объяснишь? — Пойдем, — он вылезает из машины и достает с заднего сидения свой плащ, — дома расскажу. — Я не могу, — говорю я, хотя больше всего мне хотелось бы забить на все и пойти с ним. — Это не по правилам, Фил. — Да в жопу правила, пойдем, Макс. Он стоит и смотрит на меня требовательно. — Что тебя смущает? — Да... ничего, — я вру. — Знаешь... Мне тупо нравится, что ты спишь на моем диване, Макс. Я не люблю эту хату. Просто пришлось купить, потому что пацаны подогнали хорошую цену. И в центре. И потолки эти, чтоб их... Четыре метра, как будто я летать собрался или вешаться! Но как ты там начал хозяйничать — стало лучше. Он откровенный и честный. Не знаю, как ему удается сохранять эту искренность в недружелюбной окружающей среде. — Пойдем, а? Давай без «не могу»? А то мне тоже уже неловко. Мне Маринка знаешь что сказала? Надо предупреждать, говорит, что это твой парень, а то я уже платье присмотрела и ресторан рядом с загсом нашла. Смеется, но глаза серьезные. — Ты понял прикол? — Она интересная, — говорю я, вылезая из машины. — А что ты ей ответил? — А ничего. Пусть думает сама. Интрига, Макс! — Это так... по-актерски, — говорю я и тоже смеюсь. Но мне тревожно и как-то мучительно приятно все происходящее. Хочется сбежать и в то же время хочется нырнуть в это сладкое марево еще глубже.