Семнадцать мгновений Максима Максимовича

Истинный ариец. Характер – нордический, выдержанный. С товарищами по работе поддерживает хорошие отношения. Безукоризненно выполняет свой служебный долг. Беспощаден к врагам рейха. Отличный спортсмен: чемпион Берлина по теннису. Холост; в связях, порочащих его, замечен не был. Отмечен наградами фюрера и благодарностями рейхсфюрера СС... Несмотря ни на что, Фил продолжает ворчать, когда я осматриваю машину и пытаюсь лезть в его вещи. — Перестань уже, Макс, а? Ну нормально все! Только суету наводишь. Раздражается. Наверное потому, что я кажусь ему в момент, когда соблюдаю обычный охранный протокол, каким-то надзирателем. Или ему кажется, что я демонстрирую власть таким образом. Вроде как он перестает быть боссом на моем фоне. — Ты главный, — говорю я, но сумку осматриваю, — при любых раскладах. — А если у меня там... Труселя? Я смотрю на него внимательно. Скорее всего он шутит, но вид у Фила сердитый, упрямый и даже агрессивный. — Или презики? — И? — А ты роешься! — Я уже закончил, — говорю, — это быстро. Что тебя раздражает? — Просто бесит. Я не боюсь никого, а ты... Лезешь везде, как будто... — Кто-то может тебя грохнуть? — спрашиваю и смотрю на него. Вижу, как из сердитого Фил становится лихим и злым. — Просто не надо! Я не хуже тебя в этом понимаю! — Ты лучше меня, — говорю я максимально серьезно, — Валерий Константинович. — А если я тебе челюсть сломаю, Максим Максимович? — Ну... Пойду к зубному, что делать. — Можно хоть в сумку не лезть? — Не можно. — А меня общупать не хочешь? — Это не входит в мои обязанности. — А то давай? — вижу, как ходят ходуном желваки и глаза превращаются в два ледяных черных провала. Что я такое задеваю в нем? Судя по реакции, что-то болезненное. — Давай не давай, — миролюбиво говорю я и поднимаю руки, — не бей меня, Фил, я же разорюсь на врачах. — Да просто... Бесит. Садится на пассажирское, втягивает голову в плечи и смотрит в окно. — Я не боюсь умереть, — вдруг говорит тихо и устало, — я никого не боюсь. Я не трус, Макс. — Я в курсе. — Просто... Я вот иногда думаю... Если бы мы... если бы что-то не случилось и мы были бы обычными людьми. Без этого всего... Без бардака, стрельбы, стрелок этих поганых... Без мудаков, с которыми надо контачить, потому что бизнес... А я с ними... Никогда даже одним воздухом дышать не хочу... Если бы мы были бы просто нормальными пацанами... Которых никто не хотел бы грохнуть... А? Что было бы с нами? Скука смертная, как по мне! Нахрен это все! Забудь, хорошо? — Забыл. Он иногда очень хочет забыть, кто он такой. Я думаю, потому что Валерий Константинович Филатов — хороший человек. Не без совести. Но... Я стараюсь не врать хотя бы себе. Я тоже не травоядное, я тоже по локоток в крови с этой проклятой тиной. На войне как на войне. Я тоже устал от того, что в моем съемном полупустом жилище стакан с водой нужно ставить на пол заранее. И когда в четыре утра я просыпаюсь в приступе отчаяния, я нашариваю его рукой и переворачиваю неуклюже. На полу лужа, а я задыхаюсь от ненависти к себе и ко всему вокруг. И никто не спросит: «Что с тобой?» Никто не встанет, чтобы принести мне другой стакан. Никому я не могу рассказать свои сны и услышать в ответ: «Сны — обман!» «Все будет хорошо» «Я с тобой» И у меня нет порошка, нет водки, нет охоты получить суррогат тепла за деньги от усталой пустой чужой и равнодушной тени человеческого существа. Есть только приказ. И он меня держит. Но мы оба, я и Фил, мы оба знаем, что мы такое. И он очень хочет забыть. — Зайдешь? — спрашивает он мрачно, когда я паркуюсь чуть подальше от его подъезда. На мое законное место въехал какой-то ржавый таз. — Нет, — сегодня с меня хватит напряжения. Я не сдаюсь. Не сдаюсь. До последнего надеясь, что и Фил не сдастся. И вот мы опять рядом. На роскошных белых диванах. Он читает мне рассказ про какого-то списанного судью, которому инопланетяне предлагают работу во вселенском суде. Голос у него чуть осипший, но по-прежнему бархатный и звучный. И я опять плыву и думаю, что было бы не будь мы теми кто мы есть. Надо бы с этим заканчивать. Иначе это закончит со мной.