Часть 9
22 мая 2022 г., 19:41
Те, кому я беспрекословно верю, открыто говорят друг с другом о трагизме положения, о тупости наших военных, о кретинизме Риббентропа, о болване Геринге, о том страшном, что ждет нас всех, если русские ворвутся в Берлин... А Штирлиц отвечает: «Ерунда, все хорошо, дела развиваются нормально».
Александр Николаевич возвращается с семьей.
Фил, я и еще трое моих парней ждем их в Шереметьево.
Фил шутит, что не купил цветов. Я вижу, что он рад и волнуется.
Первым выходит Белов. Загорел. Мне кажется, уход в тину пошел ему на пользу.
Он красивый молодой человек. Как сказал мой куратор: чудовищно обаятельный. Улыбается как кинозвезда. Но глаза у него мертвые.
В его досье было написано, что он служил в элитном полку и подавал надежды как инженер.
На моей памяти от того человека осталась только татуировка на груди. И связи с бывшими однополчанами из туркменских ОПГ.
Александр Николаевич любит фильмы про мафию.
Иногда увлекается цитированием. Особенно любит цитировать «Крестного отца».
Во время тяжелых допросов или когда говорит с теми, кому остались считанные часы.
Он интеллигент. Очень любит все заграничное. Ходит на симфонические концерты и в Большой театр.
Но когда выпьет лишнего, становится тем, кем и является. Простым парнем с простыми желаниями.
А еще он зверь. Человеческого в нем с годами все меньше.
Только ухоженное, гладкое, красивое лицо все такое же, по-киношному благородное.
И шмотки, как у английского аристократа.
В самом начале моей карьеры он велел мне убрать одного бизнеса.
Савельев, как сейчас помню. Мужик с брежневскими бровями, упрямый и крутой. Не хотел делиться, тряс наградами и знакомствами в Госбезопасности.
В общем, трудный клиент.
— Грохни сначала его жену, потом этого пидора, его сынка, а если и после этого будет кочевряжиться, тогда придумай что-нибудь красивое. Хотелось бы посмотреть на что ты способен, Прапор.
Я к тому времени уже получил младшего лейтенанта, но Белов об этом естественно не знал и звал меня «прапором». Впрочем совсем не долго. Потом только по имени.
Так сложилось.
Я кивнул и пошел выполнять.
На этот счет у меня были прямые и простые указания сверху.
Но они там у себя в кабинетах никогда говна не жрали, так что имел я их указания ввиду.
Как говорится: что имею, то и введу.
Я купил в универсаме тортик «Полёт» и позвонил в дверь к этому Савельеву.
Мы посидели, попили чаю.
Часа полтора.
Я спросил как здоровье, поиграл с котом, сделал комплимент Елене Сергеевне. Приятная женщина. Хорошее лицо.
Тортик оказался чудовищно сладким, но я стоически съел свой кусок.
В общем, ничего особенного.
Я взял из хрустальной вазочки пригоршню конфет. Не могу удержаться. Люблю карамель. И надо было чем-то заесть этот приторный полёт.
И мы попрощались.
И всё.
— Ты что с ним сделал? — спросил меня потом Саша, — мужика как подменили... Он мне занёс все, и еще с горочкой.
— Да ничего, — я пожал плечами, — чаю попили, поговорили о том, о сём...
— Ну, Макс... Ты феномен!
И перестал звать меня «Прапор».
И я из шестерок-громил вырос до личной охраны.
Они обнимаются с Филом, а я тоскливо думаю, что всё закончилось.
Еще с утра был уверен, что теперь все правильно, теперь я покончу со своей болезнью.
А в Шереметьево... Пожалуйста! Сам не понял, как расклеился.
Ваня подходит ко мне, игнорируя парней, даже Фила, протягивает руки.
— Какой ты здоровый стал, Саныч, — говорю я ему, поднимаю и сажаю на плечи.
Не знаю, почему этот пацан мне так симпатичен.
— Как же холодно, — вздыхает Оля.
Она почему-то бледная и разноцветное балахонистое платье не скрывает какой-то нездоровой худобы.
— В Москве жара, плюс десять, — смеется Фил, — кое-кто просто зажрался.
— Мне надо, — говорит Александр Николаевич и уезжает с Филом на его машине.
— Он мне изменяет? — спрашивает Оля, но не у меня, а у пыльного московского воздуха.
Я молчу.
Для женщин это почему-то всегда большая драма, хотя не было в истории периода, когда мужик, имея возможности, не имел бы несколько женщин сразу.
Но Оля, на мой взгляд, особенная.
Из тех жен, которыми никогда в открытую не пренебрегают. Умные мужчины.
Саша обаятельный.
Жестокий. Смелый. С хорошим, очень четким пониманием, что можно, а что нельзя.
С еще не смазанными окончательно границами плохо-хорошо.
Расчетливый, внимательный, хитрый.
Но единственного человека, который по-настоящему может быть ему преданным и любить его, проебал.
Остается, конечно, Фил.
Фил держит бригаду целой и обеспечивает хоть какую-то видимость «настоящей мужской дружбы».
Александр Николаевич это знает и цепляется за Фила мертвой хваткой.
Потому что жену свою он упустил.
Оля пытается поймать мой взгляд в зеркале заднего вида. Хочет понять о чем я думаю.
— Как в Америке, — спрашиваю я.
— Никак. У нас есть пять минут? Я хочу заехать к магазин, купить кофе.
— Дома есть.
— Вина. Я хочу купить вина.
Она покупает сразу три бутылки.
Ваня елозит на заднем сидении. Он устал и вот-вот начнет капризничать.
— Посидишь с ним, Макс?
— Посижу.
— Почитай ему. Как заснет, можешь ехать домой.
Она идет в спальню и пьет вино за закрытой дверью.
В спальне тихо. Эта тишина звучит как рыдание.
Я читаю Ивану сказку Гауфа «Холодное сердце».
Фил звонит мне, когда я съезжаю на Осташковское.
— Ты где?
— Еду домой.
— Так едь домой, — говорит он настойчиво.
— Я еду.
— Вот и едь. Я жду.
Я разворачиваюсь с прицелом на лишение и еду назад в центр.
Он встречает меня босой и в новом, американском спортивном костюме.
— Хреново то, что теперь мне придется придумывать повод, — говорит он с прохода, — могу я как босс перепоручить это тебе?
— Можешь.
— Придумай, почему тебе надо остаться, Макс. И давай сообразим что-нибудь на ужин. Ты говорил, что можешь приготовить утку? Я купил утку. Есть бутылка какой-то буржуйской водки. Но ты не пьешь же...
Я делаю утку с яблоками.
Но без яблок, потому что яблок Валерий Константинович не купил.
