Семнадцать мгновений Максима Максимовича

—Вы плохо выглядите. — Хорошо, что ещё вообще живу. И опять ровно в четыре утра... Мо так и не ставший привычным сон. Я устал от навязчивого, тяжелого отчаяния, от самого себя, от яростно скачущего внутри грудной клетки сердца. Я устал уже просыпаться от ощущения, что почти черные, полные боли и чего-то еще, что я не могу описать, глаза взглядом прожигают во мне дыру... ...и кровь толчками выплескивается на белое полотно. Я просыпаюсь и вдруг чувствую на своей щеке тепло. — Эй, что происходит? Фил живой и встревоженный сидит рядом и касается ладонью моего лица. — Сон, — говорю я сипло. — Твою мать... Я думал, у тебя инфаркт, — он невесело и как-то растерянно смеется, — напугал. — Прости, — говорю я. Он не убирает ладонь, как будто забыл, что легонько гладит меня по щеке. Горит ночник в виде рекламы кока-колы и в его тусклом свете все красное. Но я вижу лицо Фила. И ощущаю странное, ни с чем не сравнимое чувство... Самое близкое слово — надежда. Еле живая, хлипкая, скорее всего не жизнеспособная. Но такая... Желанная. Я беру его руку. Очень осторожно. Без резких движений и подношу ладонь к губам. Не больше пяти секунд. Я не держу его, только деликатно касаюсь. Он смотрит на меня. Из-за мутного красного ночника не понятно, что за выражение на его лице. — Прости, — говорю я, уже понимая, что сейчас произойдет. Но он удерживается. Я вижу, как в миллиметре от моего носа сжимается его немаленький кулак, но Фил просто убирает это смертельное оружие в карман и встает. — Так... Я слышу, что он растерян и зол, но это не настоящая, привычная ему злость. Чистая и праведная. Которая ведет к хорошей, правильной развязке. Это что-то новое. Поэтому мой нос цел. А он идет в спальню. И до утра больше не появляется. Я чудовищным усилием воли останавливаю бешеную мыслекрутку. Запрещаю себе любые выводы. Действую, как та дамочка из старого американского фильма. «Я подумаю об этом завтра» Смотрю на пустой соседний диван. Он похож на белое брюхо дохлой рыбы. Утром Фил молчит. Не смотрит на меня. Я тоже молчу. Мне сказать нечего. В любом случае, я сделал критическую ошибку, и я сам бы себя грохнул. Просто не здесь. Чтоб не запачкать обстановку. — Это... — вдруг говорит он, когда я уже собираюсь молча закрыть за собой дверь, — надо наверное сказать что-то... — Скажи, — я поворачиваюсь, просовываю руку во второй рукав куртки и стою так. Дурак дураком. — Чтоб ты знал, Макс... Я не из этих! — Я знаю. — Нет. Мне кажется ты не понял. — Я понял. — За такое... Может крупно прилететь. — Я знаю. Я стараюсь быть спокойным, но труднее всего унять острую неприязнь к самому себе. Поплыл. Идиот. Испортил абсолютно все. Теперь все тузы у Фила, но он похоже не осознает происходящее. Думает о чем-то своем. — На кой хрен тогда... Спрашивает, но не зло, а как-то тускло, устало. — Спросонок крыша протекла, — говорю я тихо. — Ты меня что с кем-то перепутал, придурок? Я молча пожимаю плечами. Ему нужно хоть какое-то пристойное объяснение. Я даю. Конечно полное дерьмо, а не причина. Но на безрыбье... — Вот же... — говорит он и я слышу эти привычные филовские нотки. Чуть насмешливые и залихватские, — а если б я тебе морду разбил, Макс, а? А мне потом Сашке объясняй, за что я его лучшего бойца разукрасил. Что я должен думать? — Под Кандагаром контузило, — говорю я ровно, — с тех пор сны дурацкие. — А... Ну, блядь, спасибо что не грохнул спросонья. Ветеран Афгана, мать твою.. А ты куда, кстати, намылился? А завтракать кто будет? Я молча стягиваю куртку. Лучше бы, конечно, мне уйти. Но я очень хочу остаться. И вот я разогреваю сковородку для блинов. Рядом Фил щелкает каналами на телеке, ищет что-нибудь, «что б бормотало». На кабельном крутят английское МТВ. Мы едим под непонятные шутки каких-то патлатых заморышей. Фил иногда смотрит на меня. Думает, что я не вижу. И на его красивом, умном лице отражается странное, как будто немного разочарованное замешательство. А я, с отвращением к самому себе, но, все равно с затаенным удовольствием, вспоминаю ощущение теплой, шероховатой кожи на моих губах. Александр Николаевич припахивает меня на весь день, а вечером мы едем встречаться с каким-то упырем из Думы. Этого человека я не знаю, но знаю, что его давно и плотно ведет Госбезопасность. В случае риска ликвидации такого мне разрешено уходить из тины. С этими «рисками ликвидации» всегда путаница. И никакой справедливости. Я могу грохнуть хоть десять бандюков, но одного мудака, который контролирует черный оборот оружия в Москве — не могу. Завершаем операцию и уходим в небытие. Дяденьку трогать нельзя. Ай-ай-ай. Я иногда думаю, куда меня сплавит мой куратор, когда это все закончится. Проще всего было бы в подмосковное болото. Или напичкать машину тротилом, чтоб меня разобрало на атомы. Но это легче сказать, чем сделать. Да и не будет контора таким заниматься. Скорее всего поеду на Дальний восток, разрабатывать тамошних братков. Или уйду на покой. Что такое покой я слабо представляю. У думского негодяя свита, как у президента. Все разодетые, с понтовыми наушниками. Сидят за столиком по струнке. Бдят. А мне несут цыпленка табака с картошкой, салат и компот. Я весь день питаюсь одним конфетами. Так нельзя. Артемьев, профессор кстати, который вытаскивал из меня железо в полевом госпитале Чагатая, говорил, что прежде всего питание. Ибо еда есть энергия. Или типа того. Я ем. Они смотрят как я ем и как базарят клиенты. Еще немного и окосеют всем гуртом. Александр Николаевич пьет водку и сверлит думского ледяным, совершенно трезвым взглядом. Он вообще вернулся сам не свой. Или повзрослел резко и стал параноиком, или что-то еще. Я пока не знаю. Но ощущается это всё... Нехорошо. Будет время узнать. Я надеюсь. Отвожу его к той... Другой женщине. Мельком вижу ее. Ничего особенного. Все еще не могу постичь, как он так... Но запрещаю себе думать и жалеть кого бы то ни было. Все участники этого спектакля... Циркового спектакля... Все знают, что делают. Без меня разберутся. Я еду домой. В Медведково. Сегодня никто не звонит мне, чтобы напомнить, где мой дом на самом деле. Я останавливаю машину на съезде и несколько минут тупо смотрю на телефон. Потом очухиваюсь. Напоминаю себе, что давно было пора с этим завязывать. Что я в миллиметре от провала. Идиот. Конченный. И все равно жду. Потом завожу мотор и доезжаю до моей хлипкой пятиэтажки. Я отвык от спартанских условий. И я чудовищно, почти невыносимо тоскую. Нельзя было позволять себе так расслабляться. Я не знаю кого обвинить в том, что я так страшно и безобразно болен. Кроме себя самого.