Семнадцать мгновений Максима Максимовича

Разведчик, если он оказывается в средоточии важнейших событий, должен быть человеком бесконечно эмоциональным, даже чувственным- сродни актеру, но при этом эмоции обязаны быть в конечном счете подчинены логике, жестокой и четкой. Дня через три я очухиваюсь. Начинаю понемногу приходить в норму. Сижу у Хаджи в гаражах, копаюсь в пригнанных из Польши древних ФСО Полонезах. Один — полностью ржавая рухлядь, другой к вечеру реанимирую, хотя дешевле было бы сдать в металлолом. Отвлекаюсь от своей дурной головы. Начинаю жить. Ближе к часу ночи звонит Виктор Павлович. Я сначала сильно напрягаюсь, поскольку это последний, кто может позвонить просто поболтать. — Слушай, брат... Забери нас отсюда, а то сейчас мочилово начнется. Только Сане не говори... Слышь, Макс? Молчок, а? — Да. Я слышу, что он в умат. Такое иногда бывает. Я развожу бухую недвижимость по домам, но обычно это тела Александра Николаевича и Холмогорова. Ну вот и на старуху бывает проруха. Я приезжаю в Метелицу, а там полным ходом идет разборка с какими-то приблатненными бритыми бычками из залетных. Парни все на пиджаках и в золоте. Холмогоров орет на них матом и размахивает пистолетом. Виктор Павлович пытается его удержать и тоже машет пушкой. Все в дым пьяные. А Космос, судя по яростной истерике, еще и намарафетился. Между этой орущей группой мечутся официантки и крупье. Я понимаю, что сейчас приедут менты и придется платить по крупному, поэтому действую буквально по инерции. Использую состояние всей этой гопкомпании. Словами их все равно не остановишь. Они глухие, злые, хотят крови и водки. Погасить их тяжело, но я справляюсь. Кое-как мы с Виктором Павловичем запихиваем на заднее сидение разъяренного Холомогорова. — Отдай пистолет, гнида! Убью нах! — Все нормально, Макс, нормально... — пистолет я от греха, кладу в бардачок, Виктор ловит бешеные руки Холмогорова, пытается их удержать, получает в нос. — Давай ко мне, а? Сможешь? И тихо, хорошо? Я знаю, ты не болтаешь. Ты крутой парень, Макс. Вот что я хочу сказать. Давай на Боровую? Ты помнишь, где я... Я помню где он. Сначала они громко буянят, раскачивая машину. Потом я чувствую запах курева. И наконец, когда я съезжаю на Боровую, все затихает. Я надеюсь, что они спят. Но они не спят. Я смотрю в зеркало заднего вида секунд тридцать и отвожу взгляд. Неожиданно. Я надеюсь, что завтра ни один из них не вспомнит, что это я, а не какой-то левый таксист, довез их до дома. Я торможу у подъезда, а они все еще целуются, как сумасшедшие, на заднем сидении моей машины. Из кармана бежевого, понтового, но уже изрядно помятого пальто Виктора Павловича торчит горлышко «Абсолюта». Меня они не вспомнят. Надеюсь. А пистолет верну как-нибудь незаметно. Я всегда был мастером придумывать странные, но работающие причины. Для всего на свете. Сейчас я пытаюсь изобрести причину всего происходящего для самого себя. Не могу. Фил звонит мне ровно в тот момент, когда я проезжаю поворот в Фурманный. — Ты где? — Так... Катаюсь. — А. И молчание. — Что-нибудь надо? — спрашиваю максимально ровным тоном, — я тут... рядом с тобой. — Надо? Надо. Давай. Жду. — А что надо? — Не важно. Сам придумай. Я окупаю в подвальчике «24 часа» пакет карамели и огромную связку ярко-желтых пахучих бананов. — Мне кажется, ты что-то говорил про бананы, — я стою на проходе и смотрю на него. Во всей квартире включен свет. Фил слегка опухший, но трезвый и настороженный. Все мои четырехдневные старания, все убеждения самого себя и попытки наконец-то почистить башку от мусора и очухаться идут насмарку. Я смотрю на него и чувствую себя совершенно счастливым. Как бродячая шавка, которой почесали за ушком и дали кусок колбасы. — Почему не звонил? — спрашивает он мрачно, забирает у меня из рук бананы и немедленно сжирает два из них. С какой-то космической скоростью содрав с них кожуру. — Я? — я немного шалею от этого вопроса и совершенно не знаю что сказать. — Нет я, — ворчит он, — ты естественно? Что, обиделся? — Нет. — Только не говори, что работы много было. Я про твою работу знаю. — Я думал... Ты не особо то захочешь со мной разговаривать. — Нихрена ты фантазер, Макс, — еще два банана минус, — «фантазер... ты меня называла» Поет немного не в ноты, смеется, но смотрит все еще насторожено. — А я думал... А! Не важно. Ты куртку-то снимай, я надеюсь ты никуда не торопишься? Или как? — Никуда. — Ну вот. Так-то лучше. Сидим на кухне, пьем чай. — А я думал забухать, — говорит Фил, чешет давно небритый подбородок, — но не смог. Поверишь? Купил три бутылки армянского. Я раньше любил армянский. Пять звезд. Хороший коньячок был. Ну... Что думаешь? Я выпил пол бутылки и все. Не лезет. — Это хорошо, — говорю я, — нахрен бухать. — А ты что из общества «Трезвость»? А как, по-твоему, стресс снимать? У Космоса кокс тиснуть? Или что? Здоровый образ жизни? Я вон все пальцы отбил, пока молодость вспоминал. Перчатки-то я на старой квартире оставил... Бил чем придется, — он кивает куда-то в сторону гостиной, где на стальном крюке, вместо люстры висит кожаная, белая с красным боксерская груша. — Нервы ни к черту. Еще и бухло не лезет. Он хочет что-то мне сказать, но разговор не клеится. — Полтретьего, — говорю я. — Пойдем спать? — Во! Первая хорошая мысль за сегодня! Он ложится на свой «правый» белый диван смотрит на меня из под ресниц. — Я хреново сплю. А в темноте вообще не могу. Как думаешь, я псих? Я думаю, что он вымотан. Это усталость не дней, а лет. Я ему нужен. Точно нужен. Может быть только для того, чтобы наконец выключить свет и заснуть. А я ощущаю себя глупым, молодым и довольным. И свободным. Наверное в этом есть заслуга двух в дупель пьяных извращуг, которые наверняка дрыхнут прямо на полу в прихожей. И, надеюсь, не вспомнят, кто их туда допер.