Семнадцать мгновений Максима Максимовича

— Я люблю молчунов. Если друг — молчун, так это друг, а если враг, так это враг. Я уважаю их. Мир рухнул. Громче всех об этом сообщает Александр Николаевич. — Пизда всем! Он пьет какой-то забугорный коняк в красивой золоченой бутылке прямо из горлышка. Красивое, холеное лицо в царапинах, глаза мертвые. На дне их не ярость, а что-то иного порядка. Звериное. — Найдите мне этого ублюдка! Я знал, что без Фила их крепкая мужская дружба развалится, как песочный кулич в прибое. Но не предполагал, что так сразу. Сам я существую в измененном состоянии. Словно наблюдаю все со стороны. Так было после первого ранения. Когда обнаружилось что на новокаин у меня жестокая аллергия, а морфин у Кравчука закончился. «Придется по-старинке...» После спирта боль как будто обернута несколькими слоями ваты. Вот и сейчас все вокруг ватное. Я говорю. Меня никто не слышит. Я повторяю. Но на предложение посадить пару парней у палаты интенсивной терапии никто не реагирует. Все заняты расследованием. Я вижу как им плохо. Невыносимо. Анастезия не берет, хотя у Холмогорова полные карманы кокса. И судя по тому сколько они употребляют — в ход можно уже пускать стиральный порошок. Все равно разницы — ноль. Есть какая-то четкая и стройная логика в этой бесконечной ярости. Но отчаянной обреченной истерики больше. Мне никто ничего не объясняет. А вопросы задавать бесполезно. Мне никого не жалко. Я вообще ничего не чувствую. Внутри глухая пустота. — Ты мне нужен — говорит Ольга. Голос у нее ледяной. Был бы чуть пониже, я бы перепутал с беловским. Я еду за ней. Мне все равно что делать. — Они считают, что это сделал Витя. Она в это не верит. Я тоже. Потому что если на мгновение включить мозг и вспомнить основы... Плевать. Я просто знаю, что это не Виктор Павлович. Холмогоров тоже знает, но за него рассуждает наркота и отчаяние. Одна Оля спокойная, как скала. И о нее разбиваются все эти корчащиеся в муках, испуганные злые страшные волки. А вот я в какой-то момент хочу уже кого-нибудь грохнуть. Прямо как Александр Николаевич. Грохнуть, чтобы вернуть ощущение реальности. И чутка унять боль. Я его прекрасно понимаю. Витя? Отлично. Давайте разорвем на части Витю. Совершенно все равно кто еще умрет. Души-то нет. Все заканчивается, как в дурацкой пьесе. Однажды мать, когда была в очередной завязке, отвела меня в наш ДК на спектакль заезжей московской труппы. Полтора часа на затянутой черной тканью сцене истерично кувыркались люди в красных трико. И кричали. — Театр абсурда, — сказала мама, когда объявили антракт, — а знаешь, мне даже понравилось. Но давай лучше мороженого поедим? Театр абсурда. Это он. Я присутствую и делаю все, чтобы никто не умер. Точнее, чтобы Александр Николаевич никого не убил в кокаиновом угаре. Хотя... Никого не жалко. Зато у нас есть минёр. Точнее нет. Акула шоубизнеса Андрей Кордон свалил в туман с такой скоростью, что даже кит-убийца Белов не успел глазом моргнуть. Я не понимаю причинно-следственных связей. Не за что зацепиться. Все выглядит как дешевая подстава. Что-то предельно киношное есть в этой случайно всё записавшей камере на заднем сидении... Но все довольны. Театр абсурда. Мне удается поймать медсестру из реаниматологии только поздно ночью. — Вы и так устроили тут бандитский притон, — она смотрит на меня с усталым презрением, — нельзя к нему. Ни за какие деньги. Но меня она почему то пускает, хотя денег я ей даже не предлагал. — Это медикаментозная кома, — говорит она сухо. — Воды попейте. Сует мне в руку стакан. — Если до утра доживет, можно будет рассуждать о тяжести состояния. Пока Игорь Дмитриевич говорит что у него предагональная фаза. — Какая? — Терминальное состояние. Надо объяснять? — Понял. Она что-то еще мне рассказывает сердитым полушепотом. Касается моего предплечья. Я слушаю и смотрю на застывший кокон с проводами и капельницами по периметру. О чем он хотел поговорить со мной? В кармане куртки в шуршащих обертках от карамели нащупываю оловянного солдатика в каске и с калашом. — Вам бы давление смерить, — сурово говорит мне эта женщина. Я смотрю на нее. — Все нормально. Я посижу снаружи. — Исключено. — Кто-то хотел его убить, — я даже не пытаюсь изобразить свою фирменную «бандитскую» феню. Не стараюсь надавить или задобрить. Мне не хочется производить на эту женщину никакого впечатления. И ни во что играть не хочется... — Нельзя оставлять его без охраны. — Только в палату не ходите. Это небезопасно. Для него. — Не пойду. — Хотите чаю? Я смотрю на нее. Крупный подбородок. Маленькие серые глаза в сетке морщин. Без следа косметики. Волосы под белой шапочкой редкие, с проседью. Немного похожа на бурятку. Очень усталая женщина. — Спасибо. Я сажусь и сижу так, пока меня не сменяют парни Шмидта.